Когда ты вспомнишь обо мне

Горький запах чабреца преследовал Ханум, когда они подъезжали к уступу, с которого начинался путь на высоту. Или, по крайней мере, ей хотелось думать, что это будет высота. Само это слово манило ее, суля новые, неведомые переживания. Однако она помнила и предостережение Мастера о том, что до настоящих вершин еще далеко. Но если и это не горы, то что же тогда горы? Изумрудно-лиловые ковры стелились под копытами их скакунов, точно приглашая в покои волшебного заоблачного дворца. Лошади мчались быстро и весело: они явно застоялись в долине и желали поразмяться. Ханум оглянулась – маленькой темной точкой казалось теперь оставленное позади жилище пастуха. Пастуха и старого наггаля... Как обычно, все решилось внезапно: они выехали на ранней заре, и старик еще крепко спал, причмокивая во сне. Будить его Ангел Рока запретил, и она лишь легонько коснулась его плеча, прежде чем пересечь порог. Девушка понимала, что больше никогда не войдет в этот дом, не будет подавать наггалю кашу и вытирать его бороду, но облегчение, которое она испытала бы при этой мысли всего десять дней назад, отчего-то не приходило. Наоборот – на душе у нее было пасмурно, как не было даже после побега из дворца. Под ложечкой что-то тоскливо сосало, и Ханум, непривычная к исследованию своих ощущений, впервые задала себе вопрос, почему ей неприятно расставаться с отцом Азада. – В добрый путь, Ава, – ласково попрощался с ней пастух, потрепав по голове, и она приложила все усилия, чтобы не состроить презрительную гримасу. Впрочем, презрение заполняло только часть ее души; другая же часть испытывала... обиду. Да, обиду! Но, конечно, по отношению не к пастуху, а снова к Мастеру. Именно он привез ее сюда, заставил заниматься самой черной и неблагодарной работой, бросил в одиночестве на целую неделю, а потом, не успела она привыкнуть к новому месту и людям, оторвал ее от них, как будто бы так и надо... как будто бы не было у нее права общаться с тем, с кем ей хотелось... ...Постойте. Общаться? Но, во-первых, с пастухом она беседовать вовсе не желала, а с его отцом это было попросту невыполнимо: они говорили на разных языках, он слишком далеко ушел от нее по пути, ведущему в вечные обители Аллаха...  Значит, Мастер оказался не так уж неправ, без предупреждения увозя ее из дома своего друга. И все же что-то здесь не сходилось. Она старательно искала слова, которыми можно было бы назвать то, что случилось между нею и отцом Азада, и не могла их найти. К тому же, боль в ноге не способствовала сосредоточенности. Ужаленное место покраснело и вздулось пузырем, а Мастер только махнул рукой, взглянув на ступню, и небрежно бросил: «Пройдет!» По опыту Ханум уже знала, что продолжать жаловаться не стоит – если уж он решил, что она должна в полной мере испытать последствия своего легкомыслия, то ничто не поколеблет его решения – и со смутной досадой поглядывала на всадника, гарцующего чуть впереди. От размышлений о его жестокости мысли ее понеслись к нему самому. Сейчас, поутру, в ярком свете зачинающегося дня, он казался особенно прямым и стройным. Солнце золотило кончики его черных волос, упрямо топорщившихся над головой. Ей внезапно захотелось улыбнуться, несмотря на жало в ступне: каким бы он ни был идеальным, собранным, всемогущим – а справиться со своими лохмами не умел. Или, по крайней мере, она еще ни разу не видела, чтобы его собственные пряди подчинялись его же воле. Впрочем, что она вообще о нем знала? Знала, что он чудовище. Знала, что под его маской таится нечеловеческий лик, а своим опытом в области истязаний он может померяться с самым искусным из известных ей палачей. Знала, что больше не смеет открыто ему перечить, так как он способен сделать с нею все, что угодно, ибо моральных ограничений для него не существует. Знала, что он беспощаден и бессердечен, и что при этом именно он владеет ключом от самого прекрасного, что она только встречала в своей недолгой жизни. А еще знала, что он укладывал ее спать после бессонной ночи, кормил приготовленной им пищей посреди дикого леса, спас от леопарда и... и ощущение его легких пальцев до сих пор ласкало ее кожу на ступне, примиряя с болью. Может ли жестокое и бесчеловечное создание проявлять такую заботу? И почему именно ему она доверилась среди прочих обитателей дворца? Ханум закусила губу, недовольно хмурясь. Ответ лежал на поверхности: остальные были ненастоящими. Когда она думала о них, то представляла цветные картинки или бумажные фигурки, каждая из которых отвечала на какую-то из ее обыденных потребностей и была легко заменяема. Так, служанка Зарина ассоциировалась в воображении девушки с устройством, что приносит платья и сурьму для глаз, помогает одеваться и разоблачаться перед сном, а также служит для того, чтобы ей, Ханум, было куда выплеснуть свое раздражение. У нее не было ни лица, ни характера – только задача, поставленная перед нею принцессой. Точно так же евнухи служили для сопровождения и развлечения при помощи чтения, Остад – для того, чтобы она могла делиться с ним сомнениями и тревогами, Искандер... Искандер – для того, чтобы от этих тревог отвлекаться... Аллах, да неужели даже лица Искандера она не помнит? Пожалуй, четче, чем лица остальных, но все равно довольно смутно... ...А Мастер? Это был единственный человек – существо – в ее окружении, у которого действительно не было лица, но вот его маски – и старая, и новая – стояли перед ее глазами как живые, даже когда она не смотрела на него на протяжении многих часов. Она могла бы описать все складки и шероховатости белой ткани, каждый завиток волос над ней, каждый оттенок его желтого, пронзающего все границы взгляда. И, когда она думала о нем, то ей никак не удавалось решить, какую именно задачу он для нее выполняет. В тот первый день, в зале совета, она ответила бы без запинки: развлечение при помощи казней преступников на центральной площади Баболя - но это зрелище жило только в ее фантазии, да и то недолго. Спасение от главного ее страха? Но спасатели вроде бы не подвергают тех, кого они защищают, таким суровым испытаниям. Или обучение музыкальной игре? Но он давно перестал ее учить, видимо, решив, что она безнадежна... Нет, никаких задач он не выполнял, и ни картинкой, ни бумажной фигуркой не был, а был кем-то, чью безбрежную силу она почувствовала еще тогда, в присутствии государя и его приближенных – почувствовала и преклонилась перед нею, отдав всю себя во власть чужеземцу. Никогда никому не подчинявшаяся, она согласилась называться его служанкой, лишь бы иметь право делить с ним сухой хлеб и каплю воды и останавливаться ночевать в домах, куда в прежние дни побрезговала бы отправить последнего из своих рабов. И если бы только ночевать...  Почему, ну почему в груди у нее больно тянет при одном воспоминании о старом сказочнике, так и не рассказавшем ей ни одной сказки? А ведь она надеялась, что он это сделает. Что, если Ангел Рока сыграет ему или покажет иллюзию, глаза наггаля снова станут осмысленными, и он улыбнется ей и молвит... ___________________________________________ – Лучик мой, мы скоро снова двинемся в путь. Обветренные губы выговаривают эти слова с каким-то особенным, свежим выражением, которого я не слыхала от него уже давным-давно. Старые рамы скрипят на семи ветрах, но только один из них зажигает в синих глазах тот азартный огонек, который всегда означает одно. Приключение. – Куда мы поедем? – живо интересуюсь я и тут же начинаю по-лягушачьи прыгать вокруг него, не в силах сдержать внезапного возбуждения. Он не ругает меня, потому что, кажется, и сам вот-вот пустится в пляс. – О, это я тебе сейчас скажу, солнышко мое! Мы поедем в волшебную страну! – Вол-шеб-ну-ю? – недовольно насупившись, переспрашиваю я. Вообще-то, я уже не ребенок, мне целых пять лет! – О да, – кивает он, – страну чудес! Розы цветут там круглый год, а звезды крупнее золотых монет. Там самые красивые сады, самые вкусные сласти и самые роскошные дворцы. А еще там водятся сказочные животные, о которых ты так любишь слушать: фениксы, жар-птицы, говорящие попугаи и павлины... И всех их затмевают лучшие певцы на свете – соловьи. Все эти замечательные слова отчего-то вызывают у меня необъяснимое недоверие, и я начинаю капризно хныкать, цепляясь за его синюю куртку: – Не хочу в страну чудес! Не хочу роз! Не хочу соловьев! Хочу остаться здесь и быть святой Лючией на праздник света! Быть святой Лючией – главная мечта любой маленькой шведки, которая достигла хоть мало-мальски сознательного возраста. В начале Адвента в каждом приходе этой страны выбирают самую красивую и благовоспитанную девочку, которая поведет торжественную процессию тринадцатого декабря, надев пышное белое платье с кружевами и покрыв локоны венком из горящих свечей. Разумеется, в Лючии обыкновенно выбирают девочек постарше, но меня это соображение ни капли не волнует: все пожилые тетушки в округе в один голос твердят, что я мила и нежна, как настоящий ангелочек, а значит, быть мне во главе процессии! Если только мы не уедем. Его лицо огорченно морщится: – Разве ты не хотела бы стать принцессой сказочного царства? Царства, где нет ничего невозможного? Не навсегда, на время? А к тому дню, как мы вернемся, ты как раз подрастешь и поведешь процессию. Ну, что скажешь, мой лучик? Я глубоко задумываюсь. Принцесса – это, конечно, здорово, тут есть свои плюсы. Это значит – носить маленькую драгоценную корону и пышную юбку с оборочками, жить в высоком доме с башенками напротив озера и влюбиться в принца, который приедет в один прекрасный день, чтобы разбудить меня от столетнего сна. Но, во-первых, мы и так живем на самом верху высокого дома, в бывшей прачечной, и море, волны которого плещутся прямо у его подножья, гораздо лучше любого озера; во-вторых, у меня и так есть лучший принц на свете, даже король – мой батюшка; а в-третьих, я вовсе не хочу спать сто лет, дожидаясь, пока кто-то приедет меня будить! Ну и наконец, самое-самое главное: венок с горящими свечами, пожалуй, куда веселее обычной принцессиной короны. Крепко сжав губы, я решительно качаю головой. В дальнем углу комнаты еле заметно шевелится узкая темная тень. ____________________________________________ Слова как будто разбегались в разные стороны от ее мыслей. Сумев вспомнить нянькины стихи, она потеряла уверенность в названиях окружающих ее вещей. Расстилавшаяся перед ними долина, которую они покидали, уступ, на который взбирались, морщины серой скалы между двух зеленых пажитей, по которым лениво бродили отары овец – все они словно ускользали от нее, и она тщетно перебирала в голове возможные определения для них: не подходило ни одно. Всего лишь вчера мир был простым и ясным, и его составляющие ловко укладывались в конкретные понятия, которые она не стеснялась использовать. Но после попытки развлечь наггаля все изменилось. Выражения, приходившие ей на ум, казались неправильными, сбивчивыми, неточными. Имена не соответствовали предметам, глаголы – действиям. Попробовав внутренне проговорить фразу: «Вот сейчас мы едем по горной дороге» – она чуть не захлебнулась ее фальшью. Во-первых, дорога была не совсем горная, ведь Мастер же сказал, что настоящие горы еще впереди. Во-вторых, это была не дорога, а скорее тропа, или что-то среднее между ними. И в-третьих, кто такие были «мы»? Можно ли воспринимать ее и Мастера как некое целое? Кто они друг другу? Или никаких «друг другу» вовсе и нет, а есть пустота долины, и глухой цокот копыт, и лимонные и персиковые бабочки, порхающие тут и там в уже горячем воздухе полудня? Не то, все не то... Тускло, криво, невнятно. Привычный фарси из друга внезапно превратился во врага; изысканные и цветистые изречения показались бессмысленными. Родной язык стал каменной тюрьмой, из которой захотелось вырваться на свободу, чтобы вдохнуть полной грудью. Но куда ей было бежать? Ведь ничего иного она не знала. Мысли девушки снова перекинулись на ее сурового спутника, в этот раз – на его имена. Ангел Рока, Мастер красивой смерти, Главный придворный зодчий, Эрик... Последнее звучало особенно странно, но отчего-то привлекало ее куда больше, чем официальные титулы, хотя и выглядело на их фоне коротким и незначительным. Позволит ли он ей когда-нибудь называть себя именно так? И откуда вообще взялось это имя? Откуда взялся он сам при дворе, в их отлаженном, идеально уравновешенном мире, сместив все линии, нарушив все законы?.. – Ангел Рока, – позвала она нерешительно, надеясь, что он окажется в добром расположении духа. – Если ты устала, потерпи, – откликнулся Мастер, даже не обернувшись. – Подъем предстоит долгий. В голове не укладывалось, как один и тот же человек может использовать в речи такой бесцветный тон и одновременно производить на инструменте такой всепоглощающий звук. ­– Нет, я не это имела в виду... – она смущенно помялась и, решившись, выпалила: – Скажи, из какой страны ты приехал? Пауза. Потом, насмешливо: – Ты же прекрасно осведомлена о моих передвижениях по другим землям. Еще в зале совета... – Нет! – бесстрашно перебила она. – Мне нет дела до россказней дворцовой стражи. Да, я знаю, что мой... что Великий шах упоминал далекие восточные острова и берега реки Ганг. Но... – Но иногда лучше молчать, чем говорить, – оборвал он ее уже с ноткой предупреждения в голосе. – Следи лучше за лошадью, принцесса. Они взобрались еще на один уступ, змеей опоясывающий высокий холм, и его замечание было вполне своевременным, ибо тропа становилась все уже. Но девушка никак не могла справиться с внезапным приступом любопытства: – Прости, Ангел Рока, я только хотела узнать, где ты родился... Он чуть натянул поводья, глубоко вздохнув: – Почему это волнует тебя, Ханум? – Мне просто подумалось, что там, откуда ты родом, язык должен отличаться от нашего... – Тонкое наблюдение, – язвительно протянул Мастер. – И? – ...И, может быть, ты согласишься научить меня изъясняться на твоем наречии? – закончила она, стараясь не думать о том, с каким раболепным восторгом еще совсем недавно встречал любую ее идею старый Остад. Черный конь остановился как вкопанный, и Мастер, развернувшись в седле, с изумлением уставился на девушку: – Что? – Я хочу выучить твой язык, – повторила она, прилагая все усилия, чтобы ее просьба звучала как можно смиреннее. – Зачем тебе это, принцесса? Отчего-то эта смесь веселого недоумения с плохо скрытым презрением задела ее сильнее, чем любая брань. – А разве принцессе не нужно учить иные языки? Налаживать дипломатические связи без их знания невозможно, а я не владею ни одним, – парировала она, хватаясь за знакомые ей ниточки. Он прищурился, точно пытаясь разглядеть ее получше: – Насколько мне известно, женщины в Персии не допускаются к ведению дипломатических отношений. К тому же, ты больше не вернешься ко двору. Реальность сказанного встала перед ее робкой ложью отвесной стеной, точь в точь как склон, у которого они остановились. – Но там, куда мы едем... Мастер резко хлопнул ладонью по своему колену, обтянутому белой тканью, отчего его жеребец, все еще удерживаемый на одном месте, вздрогнул и прянул ушами: – Довольно, Ханум! Либо ты скажешь, что у тебя на уме на самом деле, либо замолчишь немедленно, и мы двинемся дальше. У меня нет времени выслушивать твои отговорки. – «Замолчу»? Вот это-то и есть у меня на уме, Ангел Рока! – с отчаянием воскликнула она, понимая, что любой разумный предлог только еще больше его сердит, и торопясь излить свои опасения до того, как его терпение окончательно лопнет. – Слова моего языка потеряли для меня всякий смысл! Мне кажется... мне в самом деле кажется, что скоро я вообще разучусь говорить! Она низко опустила голову, боясь очередной отповеди за еще более глупую выдумку. Молчание, впрочем, оказалось хуже. Она видится ему сумасшедшей? А возможно, и вправду сходит с ума? Где это слыхано, чтобы родная речь встала на дыбы и обернулась против тебя самого, как леопард в Черном лесу? А раз это безумие, то что мешает ему бросить ее здесь над обрывом точно так же, как на ночь в той чаще, только уже навсегда? Страшные мысли колотились в ее голову одна за другой, точно голодные птицы в окно, но вдруг их прервал непривычно мягкий голос: – Как это началось, девочка? И тогда она, все еще недоверчиво, исподлобья глядя на наставника, начала бормотать что-то о неудавшейся сказке, о не сложившейся фразе, о том, что все привычные словосочетания кажутся ей теперь чужими... Его внимание окутывало Ханум, словно одеяло на лебяжьем пуху в студеный зимний вечер, и она мало-помалу начала успокаиваться от одного ощущения того, как он слушает ее причитания. Его внимание было не похоже ни на горделивую снисходительность Великого шаха, ни на подобострастную готовность Остада, ни даже на ласковую преданность Искандера. Он слушал ее так... как слушал бы, наверное... ...Она не додумала, ибо Мастер, позволив девушке выговориться, наконец обратился к ней. – Ханум, – произнес он все так же мягко – она даже подергала себя за кончики ушей, на миг отпустив поводья, чтобы убедиться, что ей это не снится. – Растерянность вполне естественна в твоем положении. Слово всегда разделяет участь тела. Косноязычия не стоит бояться: наоборот, в иных случаях оно куда предпочтительнее гладких фраз. Она совершенно не понимала, что Мастер имеет в виду, а тот продолжал: – Я бы скорее встревожился, если бы все осталось, как прежде. И, отвечая на твою просьбу, скажу тебе: нет, я не буду учить тебя своему языку. Не следует гнаться за новыми вещами, пока не привела в порядок старые. Последняя фраза прозвучала так, будто она была ребенком, который разбросал свои куклы по всей детской и посреди этого бардака капризно требовал у взрослых купить еще игрушек. Ханум насупилась, но зодчий уточнил: – Нельзя убежать из родного языка, как бы порой этого не хотелось. Однако можно освоить его заново. И вот тогда ты будешь готова узнать и чужие. – А не можешь ли ты... – начала она почти прежним жалобным тоном, но Мастер повторил твердо, хоть и без всякого раздражения: – Нет, Ханум. В противном случае с французским произойдет то же самое, что и с персидским... когда во Франции ты в очередной раз осознаешь, что потеряла себя. Слова эти показались бы ей крайне угрожающими, если бы Ханум не услышала самого главного. Довольно улыбнувшись несмотря на испуг, она протянула: – Значит, ты француз! Я никогда бы не... – А теперь хватит, – прервал он ее уже довольно строго. – Нам пора ехать: до захода солнца мы должны попасть в деревню Рине, а до нее еще далеко. Следуй за мной да смотри, чтобы лошадь не переходила на рысь. ________________________________________________________________________________ Долина, открывшаяся их взорам за очередным предгорьем, была вся покрыта россыпью алых маков. У Ханум даже дыханье перехватило от этой яркой красоты, хотя к восхищению примешивалась и доля опаски: слишком памятен был девушке обман плачущих тюльпанов в лесу Сиябише. Если раньше она умоляла бы Мастера сделать здесь привал, то теперь отчасти хотела этого, а отчасти надеялась, что эта мысль не придет ему в голову. Но тревожилась принцесса напрасно: они миновали маковое царство точно так же, как и ведущий к нему уступ, продолжая взбираться по мягким склонам, которые постепенно становились все круче. На них росли круглые кустарники и тонкие высокие деревья, похожие на плакальщиц, вздымающих руки к небу. На пастбищах за зарослями иногда можно было различить овец или коз, лениво пощипывающих траву, приземистый домишко, одинокую фигуру пастуха или сторожевой собаки. Белые птицы вспыхивали в высокой густой синеве, как тонкие молнии, и вновь исчезали, следуя за незримыми потоками ветра, которого почти и не чувствовалось здесь, внизу. Ханум старалась не думать о темнице слов и понятий, откуда отказался выводить ее Мастер, несколько лун назад погрузивший во тьму и глаза девушки. Она просто рассматривала пейзажи, и, несмотря на все еще ноющий волдырь в ступне, усталость от многочасовой езды и суровость ее наставника, у нее на душе вдруг сделалось необычайно легко, точно чистый сухой воздух заполнил ее грудь целиком, выдув из нее все печали. – А мне нравятся горы! – смело крикнула она вслед Ангелу Рока. Тот только повторил, усмехнувшись: – Ты еще и не видела гор, девочка. Однако усмешка не была ядовитой, и Ханум решила, что и его настроение улучшилось из-за этого особенного воздуха, каким она не дышала никогда прежде. Но вскоре усталость затмила все остальные чувства. В боку кололо, хотя основной труд при подъеме выпал на долю лошади; в горле пересохло от жажды; все тело саднило, точно ее избили; на плечах как будто сидела зловредная обезьяна, сдавливавшая шею и заставлявшая Ханум клониться все ниже к гриве кобылы. Вокруг не было ничего, кроме серых камней и зеленых полос: даже стада больше не попадались. Ощутимо похолодало, ветер усилился; короткие волосы, не покрытые тюбетейкой, щекотали принцессе виски и щеки под его порывами. По складчатым скатам тянулись длинные сиреневые тени. Крупные складки на ее глазах сменялись мелкой рябью; на одной из каменных стен словно виднелись надписи на неведомом Ханум языке, которые было бы интересно попробовать разгадать, если бы у нее оставались хоть какие-то силы на любопытство. Мастер же был точно отлит из стали: он держался в седле все так же прямо, и, казалось, даже не помышлял об остановке. Зная, что нытье ничего не даст, девушка из последних сил сдерживалась, чтобы не начать скулить от жалости к себе и злости на него. Еще один склон, еще один подъем, еще один поворот... ...И за ним сквозь изнеможение и ломоту в мышцах прорвался изумленный вздох. Прямо перед ними лежала уютная долина, в которой уже сгустились вечерние сумерки. Низкие широкие домики, накрытые аккуратными черепичными крышами, как будто поджидали путников, суля им желанный отдых. А за деревней, на противоположной от них стороне, высилась огромная синяя стена, уходящая куда-то вверх, так, что край ее терялся в облаках, оранжево-розовых от лучей заката. Подобной резкости красок Ханум еще нигде не встречала, как и стен такой высоты. Разве в Персии, пусть и в такой глуши, мог обитать кто-то богаче самого шаха? В богатстве владельца синей громады сомневаться не приходилось, ведь даже мавзолею, построенному руками ее наставника, было далеко до этого сооружения, как свече до звезды. – Ангел Рока! – воскликнула она, напрочь позабыв о своей досаде. – Скажи, какой зодчий возвел этот могучий замок на холме? И кому он принадлежит? Ей и в голову не приходило, что Мастер может этого не знать. В ответ донесся серебряный смех: – Девочка, ты смотрела вперед, а попала пальцем в небо. Этот замок создавался не на человеческой стройке, а в подземной кузнице. Это эльбурсский вулкан Демавенд. И теперь ты видишь перед собою настоящую гору, с вершины которой нам нужно будет спуститься – только с другой ее стороны. ______________________________________________ ***ноября 1856 г., Дэва Сандзан «Дорогой Г.! Знаю, ты никогда не прочтешь того, что я сейчас напишу, да и я никогда не написал бы этого, если бы ты мог прочесть. Впрочем, ты бы только посмеялся над моими опасениями показаться глупым и смешным. В конце концов, именно ты всегда твердил мне, что на свете нет ничего лучше дурацкого смеха. Когда-то я сердился на тебя за эти речи, теперь же – чего бы только ни дал, лишь бы услышать их вновь. Лишь бы услышать от тебя что угодно. Что пользы приобрести весь мир... И все же я пишу это, хотя слова размываются. Я слышал где-то, что убийцы бывают сентиментальнее людей добродетельных. Что ж, в этом случае я мог бы посостязаться с местным водопадом, под струями которого мне недавно пришлось размышлять о том, что случилось со всеми нами. Однако дело не только в соленой влаге, портящей чернила. Можешь ли поверить, в путешествие я не взял с собой ни единой книги, а ведь не расставался с ними даже в индийских джунглях. Здесь я следовал примеру старика Руссо, воспевшего образ простодушного дикаря. Отправляясь в дальнюю страну, решил я, нужно воспользоваться шансом вернуться к tabula rasa. И возможно, в этом случае у меня получится забыть... ...Эксперимент не удался. Посреди сосновых рощ, где не ступала нога человека, и бурных потоков, где не проплывало ни одно судно, я мучительно искал и подбирал слова. Не пойми меня неверно: не то чтобы я не выжил на Горе смерти без Мильтона или Данта, но, когда долго голодаешь или терпишь невыносимый холод, стихи помогают больше, чем проза, а пение больше, чем музыка. Это я знаю наверняка, ибо проверял на себе. Ты бы, конечно, меня не понял: ты ведь всю жизнь стремился угадать бессмысленный лепет ветра в холмах и запрещал искушать ее чужими наречиями. То, что рождалось под твоими пальцами, было подобно пряже, а использовать эту пряжу ты не хотел. Старый чудак! Ты всегда предпочитал быть зеркалом, а не тем, кто в нем отражается. И потому для тебя не стало бы новостью то, что сообщили мне местные о первом же зеркале, в которое я заглянул на этой земле. Думаю, ты сразу согласился бы со сказанным ими; мне же потребовалось на это гораздо больше времени. Но обо всем по порядку. Чтобы попасть сюда, мы отправились далеко на север острова, пройдя дорогой местного средневекового поэта: продирались сквозь бамбуковые чащи и пересекли вброд реку Могамигаву, известную своими стремнинами. Над рекой громоздятся мрачные глыбы утесов, а ее воды, несмотря на опасность, бороздит множество лодок, груженных рисом. По этому случаю проводник прочитал мне такое трехстишие, сложенное нашим предшественником на этом пути: От майских ливней Взбурлил поток твой быстрый, Могамигава! Вряд ли месье Гюго или месье Шатобриан сумели бы оценить эти строки. Здесь нет ни одного лишнего звука, ни одного лишнего эпитета. Они так просты, будто выплеснулись на рисовую бумагу из самой реки. Ступени в скале, к которым привел меня мой Вергилий, тоже были словно выточены самой природой – легко вообразить, как один из камней, в великом множестве раскиданных по лощине, восстал и своим острым краем начал взрезать породившую его плоть. Высокие и мощные кедры источали горьковатый смолистый аромат, когда мы медленно взбирались наверх по этой широкой и пологой лестнице. Подъем показался мне даже слишком легким для такого запретного места, о чем я и сказал проводнику, но он только усмехнулся, и позже я понял, почему. Гора, откуда мы начали наш путь, считается самой доступной для восхождения. Немногочисленные паломники как правило останавливаются именно здесь. Хагуродзан именуют «благодатной горой»; говорят, отсюда в дар императору посылали некогда птичьи перья. Когда мы добрались до ее верха, проводник впервые за все путешествие приложил к губам свою раковину, и странно было слышать морской клич посреди этих лесов. Вскоре из-за стены кедров показались двое пожилых мужчин: они так спешили к нам навстречу, что полы длинных белых одеяний хлестали их по ногам. Все они были одеты как мой спутник и, завидев мое европейское платье, поприветствовали нас весьма настороженно. Однако, когда проводник сказал им что-то, что я не сумел разобрать, они поклонились мне так, будто я не чужеземец, а долгожданный гость, ни разу не задержав взгляд на моей маске. Нас отвели в скромную хижину, обыкновенно служащую пристанищем для почитателей местного культа, и я уже намеревался поблагодарить проводника за то, что познакомил меня наконец со Спящими-в-горах, как вдруг он молвил: – Эрик-сан, сегодня ты волен отдыхать. Завтра нас ждут пещеры, в которых ты увидишь тех, кому сможешь задать свой вопрос, как и всякий, кто является сюда в поисках истины. Но помни: чтобы добраться до истинных Спящих, ты сам должен будешь надолго уснуть на второй горе. А проснешься ли ты на третьей, ведомо только самим Спящим. Его слова звучали невнятно, но скрытая в них угроза была вполне очевидна. Я машинально нащупал в кармане лассо, никогда не подводившее меня в былые дни, однако проводник долгое время взирал на меня без всякого выражения – я до сих пор так и не привык к этой бесстрастной мине местных жителей – а затем произнес: – Ты можешь выбирать, остаться или уйти, но прямо сейчас. Никто не приходит сюда не по собственной воле. Но, раз оставшись, никто и не покидает это место лишь по собственному желанию. Мне сделалось не по себе, хотя боялся я вовсе не смерти. Вряд ли я когда-либо испугаюсь ее теперь. Нет, боялся я тебя».