Когда ты вспомнишь обо мне

Пчела зажужжала над ее ухом, и Ханум распахнула глаза. Утро было уже в самом разгаре, и она тревожно подскочила, боясь, что Ангел Рока уехал, снова бросив ее одну. Впрочем, если бы он исчез, то не оставил бы ей своего плаща, ведь так? Ткань была сложена под нею в несколько слоев, а сама девушка была укутана в собственную накидку, будто шелковичный червь в плотный кокон. Принцесса нетерпеливо выпуталась из нее, так как солнце уже припекало вовсю. Странно, но у Ханум больше ничего не ныло, а ведь она отчетливо помнила одеревенелость мышц после ночи, проведенной в лесу. Только с удвоенной силой раздражали кожу многочисленные укусы. Ханум хотела было почесать их, но ее руку тут же отвели в сторону. – Не дотрагивайся, – предостерег Мастер, подошедший сзади. – Станет только хуже. Она вздрогнула, опять ощутив крепкую, хотя и не болезненную хватку на своем запястье. – Можешь нанести на них эту мазь, – предложил он, отпирая крышечку маленькой малахитовой шкатулки, которая невесть каким чудом внезапно очутилась перед носом принцессы; не из рукава же он ее достал? Она недоверчиво поглядела на сомнительную серую жижу, наполнявшую красивый ларчик, но Ангел Рока лишь усмехнулся: – Не беспокойся, Ханум. Это облегчит твою боль. Тогда она, щедро зачерпнув снадобье, принялась лихорадочно размазывать его по всему телу, даже не замечая, как пачкает свой единственный наряд и как кривятся губы ее проводника при виде этой небрежности. Тот опять-таки оказался прав: серая кашица утишила зуд в членах принцессы, хотя и не уняла его до конца. – Умойся и поешь, – приказал ей затем Мастер, бережно запирая шкатулку крохотным серебряным ключиком и аккуратно укладывая ее в седельную сумку. За всеми треволнениями вчерашнего дня она и позабыла, что у нее во рту не было и маковой росинки со времени ужина в доме крестьянки. Уже привычный кусок хлеба с сыром заменили на сей раз печеные овощи незнакомой формы, которые, несмотря на свой странный вид, были удивительно приятны на вкус и больше всего напоминали ей заморское лакомство – сладкий картофель. Она не задавалась вопросом, когда и как он успел их приготовить, жадно накинувшись на еду под его пристальным взглядом. Только закончив трапезу и утерев губы рукавом, девушка осознала, что они с учителем сидят на прежней лужайке, которая потеряла теперь для Ханум всю свою привлекательность. Она уже не могла вообразить, как можно было желать соорудить здесь три кущи. Ей, напротив, хотелось как можно скорее покинуть это обманчиво уютное место; прелесть опущенных вниз алых бутонов представлялась зловещей, как пестрая окраска поверженного зверя, а звон воды в ручейке раздражал слух, впитавший за последние часы слишком многое. Но после всего произошедшего Ханум попросту не осмеливалась просить Мастера о чем-либо, даже если это соответствовало его собственной воле. Принцесса вообще не представляла теперь, что ее ожидает: очнувшись от оцепенения, она осознала, что человек, обошедшийся с ней так, как он, вполне может бросить ее в чаще навсегда. И в то же время... в то же время... он все-таки вернулся за ней и помог... – Скажи мне, Ханум, – внезапно раздался над нею ровный и глубокий голос, перекрывший все прочие звуки в окружающем их пространстве, – что показалось тебе страшнее всего этой ночью? Она обняла себя руками, пытаясь унять дрожь, охватившую ее при его вопросе, несмотря на усиливавшийся зной. После недолгого сна тело как будто позабыло пережитое потрясение, но его слова вновь возвратили ее в состояние овечьей беспомощности перед незримой опасностью. Больше всего она мечтала сейчас забиться в какой-нибудь темный угол, спрятавшись так, чтобы ее никто и никогда не нашел. Она отдавала себе отчет в том, что, будя ночные воспоминания, он продолжает карать ее за непокорность; она и не ожидала меньшего от мастера казней, и все же испытывать его методы на себе оказалось слишком тяжело. ...она все понимала, и от этого ей было не менее жутко, и именно поэтому у нее вырвался изумленный возглас, когда она внезапно ощутила его твердые пальцы на своем плече. Дрожь все еще сотрясала ее, но его рука как будто начала сдерживать неподвластные Ханум движения ее собственного тела, и сквозь постепенно стихающие спазмы ей вспомнился его былой гнев из-за самовольного вибрато. Он вновь перехватил у нее смычок и теперь медленно успокаивал не в меру расходившийся инструмент. Они молчали – и все то время, пока трепет стихал, она чувствовала растянувшееся на годы его прикосновение. Неотступное. Неласковое. Единственное, что казалось непоколебимым в волнах ночного кошмара, ходуном ходивших внутри нее. Когда волны наконец стихли, он отстранился от девушки, и какое-то время между ними стояло молчание – мгновение абсолютного покоя. – Пойдем, – кивнул наконец он на лошадей, мирно жующих траву, точно им и дела не было до только что пронесшейся бури. – Нам нужно выехать отсюда до заката – думаю, теперь ты понимаешь, почему. ______________________________________ – Падающие звезды переносят нектар от солнца к другим звездам, как пчелы от цветка к другим пчелам, ma petite lumière. – А зачем звездочки переносят нектар? – спросила она с любопытством. – Эрик, – засмеялся Густав, взъерошив светлые волосы девочки, – этак ты совсем собьешь с толку мой лучик! Расскажи-ка лучше про свое последнее путешествие – ей куда забавнее будет послушать про османских пиратов, которых усмирила волшебная песня сирены! В желтых глазах композитора мелькнуло раздражение, и тут же сменилось привычным бесстрастным холодком. – Полагаю, – с некоторым предостережением в голосе ответил он, – что с моей стороны вежливее было бы отвечать на заданные вопросы, чем пытаться навязать собеседнику собственные впечатления от довольно скучной поездки. Густав только рукой махнул: – Ну и горазд ты на выкрутасы, дружище! Можно подумать, держишь ответ перед особой королевской крови, а не забавляешь маленького ребенка. – Именно дети, друг мой, часто видят то, что скрыто от разумного большинства, – возразил Эрик размеренно, как если бы объяснял школьнику арифметическое правило, – а потому и требуют от нас большей честности. Твоя дочь, например, заметила в окне собственного дома падающий свет, и вполне закономерно, что захотела узнать, откуда и куда он стремится. И она права, – на этих словах он аккуратно пропустил сквозь пальцы несколько золотистых кудряшек девочки, благоговейно следившей за грациозными движениями его правой руки (увлекаясь разговором, черный композитор всегда жестикулировал, будто руководил оркестром). – Так вот, знать о направлении света – недостаточно; необходимо понимать и что такое свет, ибо... – И что же он такое? – капризно спросила она, перебивая друга своего отца. Эрик строго глянул на малышку, но тут же и удовлетворил ее нетерпение: – Мед. То есть солнечное вещество. – Как это? – широко распахнула она ясно-голубые глаза. – Солнце, словно огромный цветок, небесная роза, производит нектар, которым питается все, что живет в этом мире, – пояснил Эрик при молчаливом попустительстве Густава, который окончательно решил махнуть рукой на чудачества своего приятеля. – И я тоже? И батюшка? И вы? – осведомилась девочка деловито. – Конечно, mon enfant. Sa lumière, с’est notre rеpas quotidien. Но дело в том, что для жизни нектара хватает, а вот чтобы светить другим – уже нет, тут нужен мед. Солнечный мед, – подтвердил фантазер, незаметно для себя самого переходя на родной язык. – ...И прекрати говорить с ней по-французски, разрази тебя гром! – добродушно выругался Густав, неловко вдевая в иголку нить, чтобы залатать порванную дочкой при беготне юбку. – Вовсе не к чему забивать ей голову чужими премудростями, раз уж мы все равно вряд ли куда-то отправимся в ближайшие годы... В его простой и теплый, как парное молоко, голос, все же просочилась капля соленой горечи. – Ну а звездочки? Разве они не могут светить самостоятельно? – продолжала девочка допрашивать его с пристрастием. Не обращая ни малейшего внимания на замечание шведа, Эрик продолжал: – Нет, что ты, ma petite lumière. Солнце отдает свой нектар одним звездам, они превращают его в мед и передают, в свою очередь, другим, а те уж забирают его себе – столько, сколько сумеют удержать. – А что значит – «сумеют удержать»? – А ты представь себе чашки. Воды может быть много для всех, но одна чашка большая, а другая маленькая. В маленькую много воды не нальешь. Вот так же и звезды. – Поэтому одни тусклее других? – догадалась она. – Именно так. – И все звездочки умеют превращать нектар в солнечный мед? – Нет, только падающие, как те, что ты видела вчера в окне вашего дома. Они добровольно соглашаются покинуть небо и по пути раздают мед неподвижным звездам, остающимся на своих местах, а потом... потом долетают до земли и гаснут навсегда. Голубые глаза мгновенно набухли слезами. – Но это же несправедливо! – воскликнула она, яростно топнув ногой. – Но они сами выбирают такую судьбу, – резонно возразил Эрик. – И нет никакого другого способа превратить нектар в мед и передать его остальным? – Нет, – покачал он головой. Только тут Густав оторвался от своей иголки и с неодобрением уставился на друга: – Зачем ты рассказываешь ей такие мрачные сказки, старый ворон? Но Эрик пожал плечами: – Чем скорее твоя дочь осознает, как устроен этот лучший из миров, тем меньше неприятных сюрпризов будет ждать ее здесь в будущем. Швед со вздохом вернулся к шитью, не представляя, как возразить тому, чьи причины смотреть на благой мир Божий под таким углом зрения понимал даже слишком хорошо. Девочка же задумчиво изучала маску Эрика, отчего последнему стало, как всегда, крайне неуютно. Возможно, Густав прав, и не стоило рассказывать ей эту притчу; с другой стороны, Эрик должен был как-то подготовить скрипача к следующему, более взрослому разговору, который состоится между ними двумя, когда она ляжет спать. – А что же делают остальные звезды, те, что остались наверху, пока падающие звездочки летят вниз? – звонко прозвучало в маленьком пространстве чердака. Ответ у него был готов прежде, чем она закрыла рот, задав свой вопрос. Он лукаво улыбнулся: – О, это-то и есть самое интересное. Они поют. – По-ют? – ошарашенно пролепетала девочка. – Разумеется, – подтвердил Эрик очень серьезно. – Ведь солнечный мед, звездный свет – это и есть сама музыка. Всякий, кто его выпьет, получает песенный дар. И все то время, пока звезды напоены этим медом, они поют прекрасные песни. А  то, что поем здесь мы – лишь отголоски этого пения, наполняющего все лестницы и залы сияющего небесного улья. ___________________________________________ Он больше не допрашивал ее, но почему-то, задумчиво следя взглядом за его узкой фигурой, колеблющейся в седле, точно пламя над фитилем свечи, чуть впереди нее, она все же выговорила: – Страшнее всего были перевернутые цветы. У нее сохранились крайне смутные воспоминания о чащобе, образы из призрачных видений перемешались друг с другом в темной зыби, но алые чашечки стояли перед глазами как живые. – Что это за цветы, Ангел Рока? – Это терс-лале, плачущие тюльпаны, – отозвался он, слегка повернувшись к ней. – Ваши сказочники говорят, что они выросли из крови дракона. Их окраска молвит кубку старого вина: «Я опьяняю, не касаясь губ!», а пылающему очагу: «Я горю, но не сгораю!». Чем же тюльпаны напугали тебя, Ханум? – Они... – начала она и внезапно замялась, сама не зная, как ответить на этот закономерный вопрос. Ей и самой казалось безумием ее утверждение. Разве цветы могут быть опаснее леопарда или одиночества? – Смелее, – подбодрил он. – Каждый из нас чего-то боится; стыдиться страха так же глупо, как и поддаваться ему. Его голос словно краешком мягкого платка провел по ее все еще грязной от слез щеке, и она решилась: – Они были красивы, и они обманули меня. – Что же ты имеешь в виду под обманом? – спросил он, сощурившись. – Они... они словно пообещали мне утешение. И я пошла за ними... – она снова осеклась, осознав, что говорит сейчас о нарушении его воли. – И они привели тебя к зверю, – закончил он за нее, кажется, совсем не сердито. – Верно, принцесса? – Да... – покорно отозвалась она, но тут же тряхнула головой: – Так не должно быть! Красивое не должно... – ...приводить нас к страху? – опять заключил он. Ее возмущение законами бытия, несомненно, должно было показаться парадоксом человеку, носившего такое имя, как у него. Но Искандер... Искандер наверняка согласился бы с нею. Однако Мастер не стал возражать, а лишь произнес, медленно и спокойно: – Скажи мне, Ханум, а как бы выглядела речь без пауз? Она презрительно фыркнула, от удивления даже позабыв об осторожности: – Какое отношение это имеет к моим словам? – Ханум, – предостерегающе лязгнул белый металл: маску он сменил, но интонация осталась прежней. – Прости, Ангел Рока! – мигом исправилась она. – Я... Я никогда не задумывалась об этом, но полагаю, что речь без пауз была бы просто неприятным шумом и очень быстро утомила бы собеседника. – А скажи мне: если бы мозаика в зале Совета состояла только из светлых частиц, производила бы она на зрителей такое же впечатление, как производит теперь? «Теперь» уже не существовало, но она наконец поняла намек: – Ты имеешь в виду, что каждое создание, чтобы быть красивым, должно быть и злым? Он коротко и невесело рассмеялся в ответ на ее догадку: – Девочка, разве есть зло в музыкальном звуке или в морской волне? Ханум ошарашенно посмотрела на него. – Не думаю... Но... но леопард... леопард погиб, потому что отвлекся на... музыкальный звук. – Я же сказал тебе раньше: он не погиб. Но ты права в одном: один и тот же цветок, одна и та же волна может и погубить, и спасти. Мозаика без темных частиц была бы неполной. – А от чего это зависит? Спасет нас цветок или нет? – Ханум осмелела, пользуясь его неожиданной благосклонностью. – Каждая частица должна находиться строго на своем месте, – пояснил Мастер снисходительно, запутав ее еще больше. – Леопард... леопард не только испугал меня, но и понравился мне, – призналась она вдруг ни к селу ни к городу. – А вот туман был просто отвратителен, – ее голос на этом слове снова стал тоньше. – Ты помнишь еще что-нибудь, что увидела в этом тумане? – наклонился он к ней, подогнав жеребца поближе. Зрачки зодчего были точно острия золотых копий, направленных прямо на нее, и она поспешно отвела взгляд. – Очень смутно... Кажется, в нем клубились какие-то тени и требовали от меня, чтобы я что-то им сказала... Но я не помню... не помню... – наморщила лоб девушка. Она была совершенно честна с Мастером – не сказала только одного: это «что-то» было злом, причиненным ею этим теням. А их лица уже и вправду размылись в ее воображении. Она нехотя обернулась к нему: невозможно было выносить тяжелое молчание, повисшее после ее слов, не зная, что он думает о них. Но, как ни странно, взор его был мягок и печален; и в груди ее как будто разлилось теплое молоко, и ей снова захотелось, чтобы ее охватила болезненная дрожь, и чтобы он положил руку ей на плечо, как будто... ...Она одернула себя: не хватало еще принцессе, пусть и сбежавшей из дворца, тянуться к руке какого-то монстра. Пусть даже этот монстр и оказался единственным существом из плоти и крови – кроме старого Остада, Великого шаха и Искандера – которого ей не нужно было мучить, чтобы убедиться в его реальности. И пусть он и был гораздо опытнее ее в науке мученья. – Этот туман, Ханум, поднимается в Черном лесу Сиябише, который отделяет приморскую часть Мазендерана от гор Эльбурса. Какое бы ни стояло на дворе время года, он царит там всегда. И туман, питаемый вредными болотными испарениями, навевает на людей особые иллюзии: заплутав в нем, они начинают видеть сны наяву. Только свежему ветру под силу рассеять его на заре. – Кошмары? – пробормотала принцесса угрюмо себе под нос. – Не всегда. Не забывай о мозаике. – Зачем же ты оставил меня там одну на всю ночь? – жалобно прохныкала Ханум, вцепляясь в узду так, точно ее лошадь не трусила по тропинке между значительно поредевшими деревьями, а неслась во весь опор по узенькому мостику над бездной. – И не говори, что я сама виновата: я знаю, знаю... И все же... Он вздохнул. Тяжело, как будто собирался сказать что-то очень-очень неприятное и не хотел ее огорчать. – Потому что, дорогая моя принцесса, даже иллюзионист не всегда бывает сам свободен от иллюзий. И в данном случае я все еще питаю иллюзию, что увез тебя из Баболя не зря. _________________________________________ Они осторожно ступают по узкой тропинке, вьющейся среди стелющихся можжевельников, кружевных папоротников и зарослей лилового тимьяна. Храмовое благовоние последнего смешивается с деревенским запахом сырого мха, с тонким криком цапли где-то вдали за деревьями, с тихим шелестом пихтовой хвои над их головами. Тропинка выводит на другой склон горы, пейзаж резко меняется, и они внезапно оказываются посреди моря розовых и фиолетовых соцветий, которые Эрик по-французски зовет гортензиями, но пока не знает, как обозначать их на местном языке. Его спутник, Симода – красивый человек с узким удлиненным лицом, густыми смоляными бровями, умными и медлительными глазами, с ног до головы одетый в белое – ловко обходит камни, разложенные на их пути в определенном порядке. Симода не подает признаков усталости, хотя идут они почти без остановок и уже довольно долго – от самого Эдо. Эрику, еще в Индии приученному не поддаваться жалобам тела, довольно просто следовать за ним, но даже несгибаемый композитор как будто начинает ощущать тяжесть в икрах и колотье в боку. В этой стране, которая лишь пять лет назад распахнула свои ворота навстречу посланникам греко-римской культуры; на этой земле, которая первой из всех встречает утренние лучи и первой же прощается с вечерним солнцем; на этой суше, раздробленной на множество отдельных, но соотносящихся друг с другом элементов (Эрик думает, что именно дистанция между ними символизирует для местных жителей расстояние до других народов, плодя в империи иллюзию самодостаточности) – словом, на краю света, к которому так стремились европейские мечтатели всех времен... он должен наконец-то найти то, что поможет восстановить разрушенное здание. Эрик слишком хорошо знает, что во всем мире не сыщется такого инструмента. Ни один циркуль не поможет ему снова вычислить квадратуру потерянного круга. А значит, следует как можно ближе подойти к самому краю квадрата, чтобы, возможно, за него заглянуть. Человек по имени Симода по-здешнему зовется «сэндацу» – проводник. Чтобы отыскать его в этом невозможном, слишком людном, слишком запутанном городе-муравейнике, Эрику приходится потратить немало времени и золота, еще больше – терпения. Горы хранят свои тайны, и тех, кто готов вести чужеземца к вершинам, на островах можно пересчитать по пальцам одной руки. Однако облик, вызывающий так мало доверия у соотечественников-европейцев, здесь, в этом поистине парадоксальном месте, неожиданно играет ему на руку. Благодаря низко надвинутому на лоб черному капюшону, черной же бархатной маске и кошачьим горящим глазам, простые люди принимают его скорее за духа или демона, нежели за обычного гайдзина, и делятся малодоступными сведениями гораздо охотнее, чем если бы у него было человеческое лицо. Вот и Симода, встретившись с французом, относится к нему довольно гостеприимно. Впрочем, Эрик не может с уверенностью сказать, что мина островитянина означает именно радушие. Его лицо, как и лица многих собеседников композитора в городе Эдо, остается столь же неподвижным, сколь и маска самого Дестлера. Всю дорогу они хранят молчание. Для Эрика это совсем несложно, учитывая, сколько лет он провел в совершенном одиночестве, пока не... Нет, сейчас лучше вовсе об этом не думать. Это ничему и не поможет, совершенно ничему... Вернемся к молчанию. Если молчание Дестлера – угрюмое и настороженное, то молчание проводника – легкое и естественное, как колебания листвы в окружающем их саду. Он и сам – почти что одно из садовых деревьев, только заснеженное, будто на дворе стоит зима. Они подходят к пруду в форме древнеиндийского символа солнца, на поверхности которого в великом множестве плавают нежные лотосы. По его краям расставлены маленькие разноцветные фигурки, должно быть, изображающие местных божков. Эрику не очень интересно на них смотреть. Но то, что заставляет его похолодеть – впервые за весь путь – это большое, до блеска вычищенное зеркало, высящееся над прудом в небольшом углублении, что проделано в невысокой каменной стене. К ужасу Эрика, проводник останавливается как раз перед водоемом, оборачивается и впервые за весь переход внимательно смотрит композитору в глаза, от чего тому, естественно, делается не по себе. Полоски белой ткани, прикрывающей голову островитянина и повязанной узлами у самых его бровей, плавно струятся вниз по его вискам вместе с каплями пота; увенчанный кольцами посох послушно замирает в шершавом кулаке. – Скажи, Эрик-сан, зачем ты хочешь увидеть гору? – спрашивает он учтиво, но твердо. Композитор уже слышал от него тот же вопрос перед тем, как отправиться в дорогу. Тогда Эрик ответил, что жаждет обрести знание, скрытое от большинства, и ответ этот вроде бы удовлетворил Симоду. Однако сейчас Дестлер, увы, понимает, что проводник ждет от него нового объяснения. – Я хочу понять, есть ли в природе что-то, кроме боли, – произносит осторожно композитор. Лицо Симоды кажется куда менее выразительным, чем рожицы пестрых созданий, отражающихся в непорочной голубизне среди лотосов. – Мы не изучаем природу, – отвечает он протяжно на своем странном, то ли завывающем, то ли всхлипывающем наречии. – Мы сами являемся ею. Мы слушаем сверчков, наслаждаемся дикими растениями и танцуем над обрывами. Мы ничего не знаем о боли, так как постоянно живем в ней. Готов ли ты к этому, Эрик-сан? – Я готов, – отвечает он полузадушенно из-под своего плотного бархата. – Мне нечего терять. – Тогда сними маску и обратись к Кристально Чистому Зеркалу, Эрик-сан. – Это необходимо, сэндацу-сан? – спрашивает Эрик напряженно. Тот молча глядит на него, и Эрик, глубоко-глубоко вдохнув, рывком стягивает маску. А затем, громадным усилием воли сдержав приступ гнева, жадно всматривается в лицо проводника, почти надеясь найти там ужас и отвращение, почти надеясь услышать приказ убираться прочь. Но каменный покой внезапно нарушается намеком на улыбку. – Ты похож на тэнгу, нашего лесного покровителя, Эрик-сан, – весело говорит Симода. – У тебя ведь настоящий птичий клюв, почти нет кожи и такие желтые глаза... Надеюсь, ты не оскорбишься, если я не стану приносить тебе жертвы прямо здесь и сейчас? Дестлер криво усмехается в ответ, но плечи его чуть расслабляются, и постепенно разжимаются пальцы левой руки. В правой трепещет на легком ветерке ненужный теперь черный квадрат маски. Он подходит к Зеркалу и инстинктивно опускает веки. ___________________________________________ Ханум никогда еще не видала такого пейзажа. Лес мглистой стеной встал за их плечами, а прямо перед ними выросли удивительные холмы, раз в десять превышавшие те, какие она знала в своем родном краю. Все они на первый взгляд казались одинаково зелеными, но, присмотревшись, девушка заметила и отвесные серые стены, которыми перемежались мягкие ковры весенних лугов, и пышные белые рукава и отдельные нити чего-то, напоминающего безлюдные дороги, на изогнутых склонах. Картина выглядела так, как будто привычная дорога вздыбилась и устремилась прямо к спускающемуся навстречу небу, попирая законы перспективы. – Это и есть вершина, которую мы должны преодолеть? – спросила Ханум Ангела Рока, указывая на ближайшую к ним громаду, на верхнем уступе которой вальяжно разлеглось пышное розоватое облако. Она невольно понизила голос: не из страха перед наставником, а из какого-то внезапно охватившего ее благоговейного чувства, равное которому она испытывала прежде только перед престолом отца, восседавшего во всем царственном величии на Большом совете. Но Мастер лишь рассмеялся – и она с изумлением осознала, что впервые в жизни слышит его смех: точно множество серебряных колокольчиков зазвенели в унисон, точно в дождевой радуге каждый цвет обернулся струной и заиграл свою собственную мелодию в общем красочном хоре. – О нет, девочка. Перед тобою – даже не ствол, а корни гор, а нам нужна их крона. Мы подступили лишь к подножью; и только теперь сможем наконец начать восхождение ввысь и вглубь. Слова эти прозвучали и заманчиво, и грозно одновременно, и Ханум поежилась, не представляя, что они могут означать. – Но прежде чем подниматься, следует немного отдохнуть, как я и обещал, – решил он. – Не могу сказать, чтобы ты это заслужила, но вряд ли у тебя найдутся силы на переход, если ты не побудешь перед этим хотя бы пару дней в обычном доме. ___________________________________________ То, куда он ее привел, отстояло от ее представлений об «обычном доме» так же далеко, как и шахский суд в столице Мазендерана – от совета общины на родине Искандера. Пахло здесь отвратно, и Ханум изо всех сил старалась дышать ртом, чтобы не вбирать в себя эту вонь. Во дворце ей не раз приходилось лакомиться бараниной, поэтому она хорошо знала специфический аромат, сопровождающий нежное мясо – его не могли перебить даже специи, щедро добавляемые дворцовыми поварами. Но на этом дворе запах, казалось, был усилен стократно, и перемешан с запахами животных и человеческих выделений, а также какой-то сладковатой гнили. Объяснялось это просто: знакомый Ангела Рока оказался пастухом. А овчарня примыкала к низкому темному дому, который выглядел как незначительная пристройка к безбрежному царству овец. Ханум уже издали заприметила скопление темных точек, которыми был усеян склон ближайшей горы. Оттуда доносился мелодичный звон и громкий собачий лай. Владельцу стада принадлежали, как выяснилось, пять крупных собак, грозно оскалившихся при виде путников. Пастух прищурился и свистнул, подзывая их поближе, но смуглое и обветренное его лицо под замызганной тюбетейкой сохраняло замкнутую настороженность. Однако, когда всадники подъехали к нему вплотную, оно озарилось широкой и теплой улыбкой. – Поющий в горах! – радостно поприветствовал он Ангела Рока, и Ханум решила, что это какой-то особый способ обращаться друг к другу среди людей его ремесла: ведь человек петь не может, это противоречит законам природы. – Азад! – поднял ладонь Мастер; его губы тоже растянулись в подобии улыбки под белой маской. Принцесса без особого удивления наблюдала за обменом приветствиями Главного придворного зодчего с грязным мужиком, окруженным бестолковыми мохнатыми существами. Часть их прыснула в стороны при виде чужаков, часть осталась возле пастуха, тычась друг в дружку мягкими тупыми носами. Ханум никогда не видела овец вблизи, только на блюде, в приготовленном виде, и нежности они в ней отнюдь не вызывали. Она до последнего надеялась, что Мастер имел в виду какой-то другой крестьянский двор и что они совсем скоро уберутся из этого блеющего стада. Но тот, спешившись, осведомился у деревенщины: – Ты же не будешь возражать, если мы с моей служанкой остановимся у тебя на пару ночей? Нам предстоит долгий путь через горы, и девочке нужно набраться сил. Азад кивнул, точно нисколько не удивился внешнему виду остриженной девушки и только и ждал этой внезапной просьбы: – Наш дом – твой дом, Поющий в горах. Ты знаешь, что здесь всегда тебя ждут. «Наш?» Ханум все еще кривилась, по возможности изящно прикрывая рот ладошкой, когда объяснение употребленного Азадом местоимения, оно же – источник сладковатой гнили, обнаружилось в углу комнаты, куда провел их пастух (для чего высокому Мастеру пришлось согнуться в три погибели, проходя под притолокой). Там на вытертом, полинялом (но, видимо, когда-то зеленом) тюфяке сидел, скрестив ноги, древний старикашка, чьи седые прядки вялыми лепестками торчали вокруг испещренного глубокими морщинами и бурого от солнца высокого лба. Некогда темные, а ныне посеревшие его глаза уставились в бесконечность за их спинами, подбородок загнулся кверху, стягивая лицо в череп. Бессмысленное, как у младенца, выражение отчего-то испугало девушку, и она сделала несколько широких шагов, обходя страшный угол стороной. – Мой батюшка тоже рад гостям, – радушно объявил пастух, не замечая ее попытки отстраниться. – Вы не смотрите, что он ничего не балакает – на самом деле, понимает побольше нашего, только вот язык уже не шевелится, натрудился за всю жизнь-то. Как кличут тебя, девочка? – обратился он к Ханум. Та открыла рот, собираясь назваться своим именем, но Ангел Рока оказался быстрее, и ей пришлось раздраженно закусить губу: – Ава. Ее зовут Ава. – Достойное имя для спутницы такого человека, – кивнул пастух с одобрением. – Так вот, Ава, батюшка мой был наггалем. Ходил по разным селам да сказывал разные истории. Лучшего рассказчика не сыскать было во всей Персии! Ну и устал у него язык, распух, теперь и с собственным сыном не заговорит, только улыбается. Но я-то всегда разумею, что ему надобно, и он это отлично знает. Последние слова пастуха были произнесены с огромной гордостью, и в голове у Ханум что-то щелкнуло. Она забыла, где находится, забыла, кто стоит рядом с ней. Давно подавляемая где-то внутри злоба поднялась наверх и выплеснулась на поверхность в отчаянных и горьких словах. – Всем известно, что наггали – это жалкие бездельники! – выкрикнула она почти плаксиво. – Выдумывают то, чего нет, смущая народ опасными фантазиями! По этим бродягам плачет тюрьма! А по твоему отцу за версту видно, что он не понимает вообще ни одного твоего слова! Это просто дряхлое, никому не нужное существо, которому давно пора... ...Ханум не договорила. В глазах у нее внезапно заплясали звезды – огромные, лучистые, они своими хвостами щекотали ее веки, в то время как в затылке разливалась горячая, прожигающая до кости волна. Принцесса мелко-мелко заморгала; звезды не исчезли, но постепенно расступились, образовав полукружье, и в их полыхающем свете она увидела – а лучше бы не видела – Мастера, который снова поднял руку. Желтые глаза полыхали таким лютым бешенством, что она, несмотря на пульсирующую в голове боль, в ужасе отшатнулась, вся сжалась и прикрыла лицо ладонями, спасаясь от невыносимого, выжигающего ее зрачки дотла звездного света. – Подожди, Поющий в горах! – донесся до нее сквозь глухой войлок в ушах чужой голос. – Девочка просто повторяет то, что говорили о наггалях в ее деревне! Не наказывай ее больше! ...и сквозь оглушающую волну просочилась ядовитая мысль: опять ее защищает от Мастера чужой и презираемый ею человек... Ханум, впрочем, не ожидала, что Ангел Рока прислушается к просьбе пастуха – и все же пламя не вернулось. Но, когда волна отступила, а звезды погасли, она увидела, что он смотрит на нее точно с тем же выражением, с каким – она вспомнила – глядел как-то ее отец на ошметки земли у себя на сапогах после долгой прогулки. Голова все еще раскалывалась, но это было совершенно неважно. Боль рассеялась, как призраки в лесу, уступив потрясению: Ханум осознала, что готова еще раз ослепнуть, лишь бы из его взора исчезла брезгливость, которой он пожалел даже для жука. ___________________________________ Принцесса никогда не думала, что ухаживать за ребенком – такой утомительный труд. Сколько раз она видела в дворовых помещениях дворца или на улицах Баболя, как матери кормили своих малышей, но не представляла, что однажды этому придется научиться и ей. Правда, ребенка девушке на самом деле никто и не доверил. Кормила она отца Азада. Ханум давала ему кусочки лепешки, размягченные в овечьем молоке, которого здесь было в избытке, и молочную же кашу. И, поскольку он, очевидно, уже не соображал, с какой стороны взяться за ложку, то она была вынуждена садиться рядом с ним на голый пол и держать миску у самого его подбородка. Плечи и локти вскоре начинали ныть, но она не поддавалась на их шантаж. Поначалу Ханум, для которой занятие это было столь же непривычным, сколь, например, рыбная ловля или метание копья, не сумела разобраться, как лучше расположить еду в пространстве, и в результате ей пришлось отстирывать в ледяной воде из местной речки кафтан старика, усеянный жирными пятнами. Но позже дело наладилось. Оставалась единственная трудность: у него, кажется, плохо работал не только язык, но и горло, так как глотал он с великим трудом. Поэтому принцессе необходимо было сидеть рядом с ним целый час, пока он, делая крохотные глоточки, с противным хлюпаньем и чавканьем втягивал в себя молоко. Если же она теряла терпение и пыталась дать за один раз порцию побольше, отец Азада начинал часто и громко кашлять, и она опасалась, не задохнется ли он. Они со стариком были в доме одни – пастух охранял свою отару, Ангел Рока сопровождал его на горный склон. Однако при ней всегда оставалась одна из собак, которая вела себя спокойно, но начинала грозно рычать, стоило Ханум недостаточно почтительно коснуться старого хозяина. Впрочем, последнее случалось лишь в первые пару дней. Все чаще она с изумлением ловила себя на мысли, что ей не хочется отстраняться от старика. Зловоние от него исчезло, так как она регулярно меняла ему пеленки, точно младенцу-переростку. У пастуха не было на это ни сил, ни времени: до их приезда старик оставался в доме один в течение всего дня, пока Азад находился со своими овцами. Однажды Ханум попросила Азада принести ей с пастбища немного душистых трав и обложила ими коврик, на котором восседал его отец. Несмотря на все ее усилия, Ангел Рока по-прежнему к ней не обращался. С момента злополучной выходки она словно перестала для него существовать. Дни перетекали друг в друга, а они все еще оставались в этом доме, и непонятно было, когда его покинут. Девушка не понимала многого: почему прежде Мастер так спешил, а теперь как будто отказался продолжать путь; почему учил ее игре на скрипке, а теперь больше не заговаривал о музыке; почему ей велели ухаживать за стариком, но при этом не проверяли, как она себя с ним ведет, доверив надзор за обоими пастушеской собаке... Азад был немногословен, хотя и по-прежнему дружелюбен, и даже благодарил ее за хлопоты, возвращаясь вместе с Ангелом Рока, когда темнело. Однако большую часть времени Ханум проводила одна, и единственным живым существом рядом с ней – если не считать пса – так или иначе был дряхлый наггаль. ...И Ханум в какой-то миг с ужасом заметила, что ласково притрагивается к его морщинистой руке. Тогда она резко отдернула пальцы, но на следующий день невольно потрепала его по щеке. Собака раздраженно заворчала, однако тут же и стихла, поняв, что сейчас у принцессы нет дурных намерений в отношении старого хозяина. Потом Ханум подоткнула ему покрывало на ночь. Потом приобняла его за узкие птичьи плечи, кормя мякишами хлеба с молоком. Потом принялась внимательно всматриваться в его блеклые глаза, пытаясь найти в них хоть какой-то смысл – хоть какое-то признание ее забот, понимание того, что и она есть рядом с ним. Но ум старого наггаля по-прежнему хранил безмолвие. – Он перестал говорить, когда ноги его ослабли, и он не мог больше ходить по селам со своими сказками, – объяснил Азад как-то за ужином. – Пока его слушали, в нем был задор к хождению, а потом ему скучно стало жить, вот он и сел неподвижно. – А ты... ты не мог бы рассказывать ему что-то, чтобы он не скучал? – спросила Ханум нерешительно, уголком глаза поглядывая на наставника. Тот невозмутимо разламывал свою лепешку изящными, почти хрупкими пальцами, по-прежнему не подавая вида, что замечает существование девушки на этой земле. – Да где ж мне рассказывать, милая! – рассмеялся пастух глуховато. – Я к этакому не приспособлен. Иначе бы вон не отару дядину водил, а с Поющим в горах ушел странствовать. Я ведь что? Обычный человек, ем да пью. А наггалем, как и Поющим, нужно родиться. Они одним хлебом сыты не бывают. – Я тоже никак не могу наесться одними лепешками, – закончив свою, как всегда, небольшую порцию, пробормотала Ханум жалобно, надеясь, что Ангел Рока вспомнит хотя бы о ее телесной нужде, если уж решил не обращать внимания на остальные. Она и впрямь давно не ела вволю, как во дворце; выделяемых ей по вечерам хлеба с молоком хватало лишь для того, чтобы не падать с голоду в обморок. Не говоря уж о привычке к сладкому, от которой пришлось отказаться сразу же после побега. Просить о большем ей до сих пор не позволяла гордость, но, возможно, Мастер наконец-то заговорит в ответ на ее недовольство? Азад хотел было подняться, чтобы принести ей сыра из кладовой, но тут Мастер и вправду заговорил. Не с нею. О ней. – Не нужно, Азад, – сказал он, и его голос прошелестел сухим песком, кружащимся в вихре перед недостроенным мавзолеем. – Коли ей не хватает хлеба, то пусть ест пахлаву. Если, конечно, сумеет ее найти.