Когда ты вспомнишь обо мне

Как объяснить, что испытываешь, когда впервые видишь море? Не южное, теплое и лелеющее, очаровывающее и обманывающее тебя своим сладким голубым медом. Нет – северное, холодное и сильное, борющееся с резкими порывами ледяного ветра среди поросших низкими елями и тонкими березами серых гранитных скал? Мою ладошку крепко сжимают, еще и придерживая меня за воротник: очевидно, я так мала и слаба, что меня может унести с этого берега, как волшебный дом, о котором кто-то когда-то рассказывал мне старинную сказку. – Не бойся, – произносит глубокий и мягкий голос надо мной, и в нем слышна улыбка. – Не бойся, дитя. Здесь не бывает боры, и тебе ничего не грозит. – Боры? – лепечу я, не понимая нового слова. – Есть на свете, далеко-далеко отсюда, странный город, где ветер, именуемый борой, так могуч, что люди становятся былинками по его воле. К стенам домов там прикручены крюки с веревками, чтобы прохожие, держась за них, могли оставаться на земле. Однако не все успевают ухватиться за веревку. Тогда я вырываюсь из его хватки и начинаю кружиться на тропинке, ведущей к воде, подпрыгиваю вверх и раскидываю руки, представляя, как бора подхватывает и меня. Внезапно мне становится жутко, и я снова кидаюсь в его терпеливые объятия. – А что случается с теми, кто не успел? – опасливо спрашиваю я, надежно угнездившись в теплом кольце, защищающем меня от всех неизвестных вещей и слов. Он молчит, и это молчание пугает особенно сильно на фоне прибоя, воя нарастающего вихря и беспомощных всплесков длинных еловых лап. – Не думай об этом, милая. Тебе это точно не грозит, – наконец произносит он, едва касаясь губами моего темени. – А там тоже холодно? – осмелев от его обещания, задаю я еще один вопрос. – Да, но только в зимнюю пору. Город этот находится на юге, хотя бора и приходит туда из наших мест и еще дальше, с крайнего севера. – А почему же тогда ее нет здесь? – резонно осведомляюсь я. – Потому что, – поясняет он ласково, теребя мою косичку, – ветер накапливает силу постепенно, за время странствия, которое совершает. – Он тоже путешествует, как и мы? – Да. И мы путешествуем вместе с ним. ___________________________________________ Слуги заблуждались. У него не было рогов, и рыбьей чешуи тоже не было. А если и была, то кто бы смог ее разглядеть под плотным черным плащом – столь же плотным, сколь и траурные полотнища на стенах дворца? Когда стражники вытолкнули его на середину залы и швырнули на колени, он повиновался им точь-в-точь как обычные люди, только, возможно, передвигаясь изящнее, чем они. Да, пожалуй, первым впечатлением Ханум от этого существа было именно изящество. Она и сама старалась ходить плавно, не шагать, а шествовать, как учили ее наставницы, но ее жесты даже отдаленно не напоминали его – казалось, будто он не колеблет воздух, а сам колеблется вместе с ним, даже под чужим кулаком. Самый крупный стражник быстро приблизился к нему, резко сдернул с его головы капюшон и поспешно отдернул руку, точно боясь запачкаться. Или же просто боясь. Тогда существо, стоявшее на коленях, медленно, словно бы нехотя, распрямилось и подняло голову. На лице его была белая маска из какого-то неизвестного ей металла – маска безупречного лунного цвета, без узоров и украшений, но прячущая все, от лба до верхней губы, точно он следовал стародавним традициям острова Кешм. Жителя Востока трудно удивить полностью закрытым лицом. Бедуины в пустыне спасаются так от песка, женщины в деревнях защищаются от нескромных взглядов по воле неотесанных супругов, да и в знатных семьях им приходится накидывать покрывала, выходя из дома. «Совершенно ничего странного», повторяла про себя Ханум, снова и снова вглядываясь в этот белый металл. Но странное было, и даже весьма. Эта маска не защищала и не отталкивала. Напротив, она как будто выставляла его – такого, какой он есть – на всеобщее обозрение, приковывала взор, говорила о себе: «Это я». Искусственный материал казался живее каждого из лиц, присутствующих в судебном зале. А в прорезях маски пылали холодным желтым огнем страшные нечеловеческие глаза. И в какой-то момент эти глаза уставились прямо на нее. Они изучали ее всего одно мгновенье, но этого мгновенья хватило, чтобы дрожь пробрала ее с головы до ног, как бывало, когда она выбегала без плаща на двор в такие же белоснежные январские дни. Она закусила губу и заставила себя снова поднять на него взгляд, но он уже смотрел в сторону, будто притворяясь, что ему нет до нее никакого дела. А возможно, и вправду не было. Но что же так ее потрясло в его облике? Над маской его черные волосы вздыбились, точно грива, однако настоящей гривой, конечно, не являлись – просто спутанные, непокорно торчащие вихры, как у какого-нибудь грубого мужлана. А руки... руки были скрещены на груди, она не различала со своего места, как именно выглядели его пальцы, но поза, долженствующая выражать покорность, в его исполнении воспринималась как вызов. И на миг к ней в голову закралась совершенно абсурдная мысль, которую она немедленно отогнала, усмехнувшись сама себе. – Итак, дорогие мои советники, – произнес шах, прищурившись, – перед нами знаменитый Мастер красивой смерти, о котором мы столько наслышаны и который так любезно принял приглашение нашего двора и после долгих уговоров согласился присоединиться к нам здесь. «Мастер красивой смерти?» За свою недолгую жизнь Ханум повидала немало смертей и мучений, но ни одно из них не связывала с понятием красоты. Когда она просила позволения присутствовать при пытках осужденных, ею руководило вовсе не желание полюбоваться внешней стороной этого процесса. Когда она, приникнув к специальному глазку в стене темничного подвала, жадно наблюдала, как врагам родины отрубают уши, вырывают ноздри, дробят пальцы, выдавливают глазные белки; как их подвергают бичеванию, а затем вырезают им на груди одну и ту же фразу – «Слава Великому шаху!»– что-то, горячее и вязкое, поднималось из самых нижних глубин ее живота, переполняло грудь, искало выхода. В эти, и только в эти минуты Ханум ощущала, как струятся по ее телу жизненные соки, о которых твердил придворный лекарь, как просыпается дремлющая в ней сила, готовая выплеснуться в мир. Каждый раз, когда узник падал, а палач отходил в сторону, девушка издавала разочарованный возглас, ибо окончание муки означало возвращение в то полусонное состояние, из которого с таким трудом ей удавалось наконец-то вырваться. Она мечтала скорее вырасти и приобрести дополнительное влияние на отца, чтобы он позволил ей использовать заключенных в своих целях и выносить еще больше обвинительных приговоров: все равно ведь это были не люди, а предатели, так что никакой жестокости в ее желании не было. Правда, всякий раз по возвращении в покои Ханум рвало желчью, даже если она не ела и не пила перед зрелищем, но принцесса готова была терпеть любые неудобства ради того, чтобы хоть ненадолго почувствовать себя живой. К своим четырнадцати годам она наивно полагала, что знает об изощренных наказаниях все... Но, очевидно, заблуждалась. Если это чудище... если этот человек и вправду владеет новым сладостным искусством... он наверняка сумеет открыть ей такие бездны удовольствия, о которых она прежде не смела и мечтать. Красивая смерть, должно быть, предполагает безупречные движения палача – кому, как не ему, с его неправдоподобной грацией, уметь их совершать? Тут она зажмурилась, точно кошка на теплой лежанке, и ей примерещилась – как иногда бывало – то ли забытая, то ли грядущая сцена: в гулком полуденном зное, напоенном тяжелым ароматом роз, на круглой каменной площадке под высоким шелковым шатром мечется узкая черная тень: это Мастер красивой смерти в развевающемся за плечами плаще, изящный и опасный, как песчаная кобра; в руках его угрожающе извивается тонкая веревка, а огромные солнечные часы показывают зрителям оставшееся до казни время. Мощные колоссы с бугристыми мускулами выступают против него, пытаясь одолеть своими саблями, но он неуловим; тонким лучом мелькает в воздухе прозрачное лассо, и вот уже Мастер играет с обреченным, точно приглашая его противостоять ему, борясь до последнего, но это лишь иллюзия: исход предрешен, и воздушная нить обнимает шею самого крепкого бойца, чтобы поскорее устремиться вверх в поисках новой жертвы... Глаза гиганта выпучены, горло хрипит, толстые пальцы беспомощно дергаются, как ручки куклы... Не помня себя, принцесса перегибается через перила, отделяющие ее от ристалища, и тонким, высоким голосом умоляет: – Подольше! Помучай его подольше! Тогда черная тень медленно, торжественно разворачивается в ее сторону, таща за собой преступника, как ненужный балласт, и молча откидывает капюшон. Ханум моргнула – видение рассеялось в воздухе до того, как она смогла увидеть лицо палача. Шах между тем продолжал говорить, и она, помассировав внезапно заколовшие виски, заставила себя вслушаться в его речь. – Говорят, ты обучался своей науке в Индии и Японии. Говорят, ты превзошел в ней даже самых искусных учителей. Говорят, ты научился истязать своих жертв так долго, что столько времени не успевают прожить на свете иные младенцы. Наконец, говорят, что истязания эти дарили истинное утешение не только глазам, но и иным органам чувств, ибо сопровождались дивной игрой на музыкальных инструментах и происходили в садах, полных белоснежных хризантем и алых лилий. Так почему же... почему же ты отказываешься послужить своими выдающимися талантами моему двору? ...И воздух раскололся на две половины. Узкие губы разомкнулись, и пространство залы прорезала глубокая, ясная нота. Он заговорил. – Великий шах, – сказал он, и Ханум вздрогнула, ибо за все эти годы ни разу не понимала по-настоящему значения этого обращения, и лишь теперь, когда он назвал так ее отца, наконец-то поняла, – не следует верить всему, что болтают досужие языки. – Ты будешь отрицать сведения, доставленные мне дарогой из самых надежных источников? – вопросил государь, и слова его, после мелодичного голоса Мастера, были для ушей Ханум карканьем старой вороны. – Эти сведения проделали слишком долгий путь, – вновь пролились на нее мерные звуки. – А после долгого пути никто не остается прежним. – У тебя неплохо подвешен язык, – усмехнулся шах. – Но неужели свое прозвище ты получил ни за что? – Я действительно изучал смерть, – просто ответил он. – Но я учился ей, глядя на самого себя. – Мне нет нужды разгадывать твои загадки. Стоит мне приказать, и тебе быстро придется распрощаться со своим секретом. С этими словами шах еле заметно кивнул, и тот самый стражник, что прежде швырнул подсудимого на пол, нехотя повинуясь жесту государя, вытащил из-за пояса плетку с витыми ремешками; однако, не успел он взмахнуть ею, кисть его безжизненно повисла над полом, и, удерживаемый неведомой силой, он взвыл и скорчился, точно скупец, прижимающий к груди кошель золотых монет в толпе грабителей. Ханум ожидала, что отец разъярится на подсудимого за сопротивление его воле, но вместо этого широкая улыбка озарила лицо шаха: – Вот ты и показал мне, на что способен. На ком ты упражнялся в своем ремесле – мне дела мало, и знать это нам вовсе необязательно; но я желаю, чтобы сейчас ты служил мне. И я уверен, что мы видели лишь малую долю твоих умений. – Ты бесконечно прав, великий шах. И я готов послужить тебе тем, что составляет не меньшую, а большую их долю. Ханум порозовела от волнения, а шах даже приподнялся на своем троне, не ожидая столь скорой капитуляции: – Так ты согласен на мои условия? – Да, я буду делать для тебя все, что не служит разрушению. По залу прокатился приглушенный ропот. Советники владыки перешептывались друг с другом, и лица их были мрачны и серьезны. – Все, что не служит разрушению... – медленно протянул ее отец. – Но даже маги не могут карать, не разрушая. – Моя магия будет иной, о великий шах, – прозвенел серебряными колокольчиками ответ. – Видел ли ты индийский дворец Тадж-Махал? Более 20 000 мастеров со всего света более двадцати лет строили это чудо из полупрозрачного мрамора, украшая его бирюзой, малахитом, агатами и сердоликами. Но вырос он не из каменной породы, а из слезы безутешного вдовца, потерявшего любимую жену. В зале воцарилась мертвая тишина. Шах смотрел на него из-под насупленных бровей пристально, словно только что разглядел. И тут пришелец грациозно повел рукой. Непорочная белизна огромного полукруглого купола, парящего над кружевным фасадом, вырисовалась перед взорами судей, а за ним соткались четыре луковицы меньших куполов. Стройные башенки минаретов взлетели к ясному голубому небу, заменившему золоченый потолок залы. Тонкие кипарисы выровняли свои ряды перед резными вратами. Ясные, чистые воды водоема отразили игру самоцветов, искрящихся на весеннем солнце, точно золотые рыбки в дворцовом пруду. Ханум вновь зажмурилась, не в силах выносить их яркое сияние. Образы колыхались в воздухе залы, словно отражения в зеркалах, направленных друг на друга дрожащими руками. Она слышала о таком явлении, как миражи, но до сих пор полагала, что они бывают только в пустыне и только в воображении страдающих от жажды путников. Но светлую храмину явно видели все в зале: министры замерли, каждый на своем кресле; рот шаха распахнулся в неверии, глаза их не могли оторваться от чудесных картинок. Лишь Ханум заставила себя оставить это развлечение и перевела взор на руки Мастера. Они двигались в каком-то замысловатом танце, сходясь и расходясь, как волны во время ночного прилива. Лунная маска загадочно мерцала посреди вызываемых им чудес. Наконец белые стены постепенно стали растворяться, а сквозь синее небо вновь проступила позолота свода. Зрители молчали, пытаясь удержать в себе хотя бы воспоминание о только что увиденной грезе. И шах, тяжело дыша, обратился к магу: – Теперь я понимаю, что ты имел в виду, когда говорил о прочих своих талантах. И больше не буду настаивать, чтобы ты стал моим заплечных дел мастером. Однако при одном условии: ты выстроишь для нее дворец, который превзойдет то, что ты только что нам показал. __________________________________________ Ханум повертела в пальцах засахаренный инжир. Она любила сладкое – евнухи, те, что похрабрее, основываясь на собственном печальном опыте, предупреждали, что оно может испортить ее божественную фигуру, но, сколько бы принцесса ни поглощала сахарных лакомств, талия ее оставалась стройной, как лебединая шея. Отправляя в рот один за другим кусочки изысканных фруктов, поджидавших ее на большом серебряном блюде, она словно пыталась уговорить себя, что все идет своим чередом, что три дня назад не случилось ничего из ряда вон выходящего, что подсудимый в белой маске не совершил ни одного действия, которое могло бы хоть как-то нарушить ее рутину. Ханум знала, что сама себе лжет. Ее поразили не индийские купола, воссиявшие посреди зала заседаний. И даже не мелодия голоса, рядом с которой игра придворных флейтистов казалась завыванием бродячих собак – Ханум иногда замечала их, выглядывая из-за занавеси своего паланкина по дороге в летнюю резиденцию. Ее поразило, как он отвел от нее глаза. В Персии на особ королевской крови, тем более, женского пола, было запрещено смотреть открыто с древних времен. Дерзость взора в стародавние дни каралась мучительной казнью – традиция, впитанная поколениями, страх, передающийся с молоком матери. Служанки осмеливались взглянуть на Ханум только с ее позволения, хотя обычай давно не соблюдался. Если кто-то из челяди и забывался, то сразу же одергивал себя и опускал голову, чтобы не вызвать ее раздражения. Единственным, кто всегда глядел на нее безо всякого смущения, был великий шах, и Ханум привыкла к этому, как привыкла к тому, что после дождя в небе появляется радуга. Пришелец не опустил очи долу – он отвернулся от нее. Отвернулся со скукой, будто она была чем-то, не заслуживающим внимания – хромым ослом, бесполезным для использования в хозяйстве, старой нянькой, годной лишь на то, чтобы штопать грязные халаты, фальшивой драгоценностью, которую лукавый купец пытается выдать покупателю за настоящий рубин. Она, всемогущая Ханум! Дочь великого владыки, не по годам разумная советчица, красавица, сияющая среди всех женщин шахского гарема, как солнце среди мелких звезд! Он, должно быть, безумен, с негодованием думала она; не стоит о нем и вспоминать. Но вот уже три ночи подряд глаза, горящие холодным желтым огнем, преследовали ее в каждом сне; и в каждом сне она снова и снова переживала это странное ощущение, которому она не могла дать названия, когда эти глаза отказывались ее замечать. Конечно же, ей не было бы до них дела – совершенно ни малейшего дела. Если бы только... если бы они не принадлежали Мастеру красивой смерти. И если бы этот Мастер по какой-то непонятной причине не отказался выполнять свое ремесло, ради которого и был призван ко двору государя. Когда Великий шах согласился с его доводами, разрешив ему не становиться главным палачом взамен на проектирование нового мавзолея, Ханум восприняла это как личное оскорбление. Ей было не просто обидно, а почти больно; причин этой боли она хорошенько не разбирала, но предполагала, что разочарована отменой намечавшихся зрелищ. После того, что он сделал с попытавшимся ударить его стражником, в ней зажглось страстное любопытство, или, скорее, просто жажда увидеть его на арене, жажда насладиться в полной мере его иноземным искусством. К тому же, ей было любопытно, каким на самом деле было его лицо. Если глаза врезались ей в память, как печать в мягкий воск, то черты она никак не могла себе вообразить, они терялись в полумраке под капюшоном, рассеивались в серебряном звуке, в лунной иллюзии металлической маски. – Ваше высочество, прошу вас... Вам нельзя... – начал было лепетать евнух Карим, заметивший, как она выходит из женских покоев и сворачивает не в сторону стариковской лаборатории и не к комнатам Великого шаха, а в новом, запретном даже для нее направлении, в коридор, ведущий в гостевое крыло здания. Щека его заалела от ее пощечины. – Как ты смеешь преграждать мне путь! Как ты смеешь указывать мне, куда идти! Евнух упал на колени, дрожа от страха: – Если повелитель узнает, он казнит меня! – А если ты не пропустишь меня, то тебя казню я! Или, ты думаешь, у меня не сыщется для этого подходящей причины? Махмуд, более пожилой его товарищ, поспешил на подмогу к несчастному слуге: – Принцесса, вам не стоит... – Решать, чего стоит, а чего не стоит, буду здесь только я! – прервала она его величественным мановением руки, все же не решаясь его обойти. – Принцесса, скажите хотя бы, кого вы желали увидеть? – спросил Махмуд, сокрушенно качая головой. – Приезжего мага, – ответила она, с наслаждением любуясь тем, как вытягивается в узкий клинок его жирное безбородое лицо. Овладев собою, старший евнух рассудительно пробормотал: – Ангел Рока – чудовище, а не мужчина. Возможно, на него правило гостевых залов и не распространяется. Я могу сопроводить вас к нему, принцесса, но неужели вы не боитесь оказаться рядом с этим зверем? – Я боюсь только за твою шею, если ты промедлишь еще хотя бы мгновенье, – едко произнесла Ханум. Пока они ступали по длинному, темному коридору, ведущему к кабинету шахского гостя, Ханум спросила Махмуда: – Почему ты назвал его Ангелом Рока? Разве его имя – не Мастер красивой смерти? – Ваше высочество, я слыхал от моего брата, стражника, служащего нашему дароге, что второе имя чудовища приносит несчастье всем, кто его произносит. Ангелом Рока именовали его в землях вокруг реки Ганг, второе же имя он получил от узкоглазых жителей восточных островов. Господин дарога утверждает, что сам монстр предпочитает, чтобы к нему обращались по первому имени, и хотел бы я посмотреть на того смельчака, который отважится нарушить его волю. – А отчего ты так уверен, что он чудовище, а не мужчина? – О госпожа, неужели вы не знаете, что под его маской таятся птичий клюв и волчья пасть? Горе вам, если он когда-нибудь покажет вам свой истинный облик шайтана преисподней. – Махмуд, я считала тебя более разумным человеком, чем невежественные рабыни гарема. Но, если ты ведешь меня к нему только потому, что уверен в своей выдумке, то не буду тебя разубеждать. С каждом шагом и с каждой новой деталью, сообщаемой евнухом, намерение Ханум увидеть его ослабевало, но тем решительнее она ступала вперед, не желая показывать слуге свою слабость, чего нельзя было сказать о последнем. Когда они подошли к высокой дубовой двери, которая отчего-то не была прикрыта до конца – сквозь узкую щель внизу пробивался желтый свет – у Махмуда буквально не попадал зуб на зуб. Ханум насмешливо обратилась к нему: – Дальше я пойду одна. – Не смею препятствовать вам, принцесса, – низко склонился перед нею евнух, напрочь позабыв о долге и о куда более серьезной опасности шахского гнева. Тогда Ханум храбро взялась за медную ручку. _____________________________________________ Она никогда не видала таких картин. На них нет ни существ, ни природных явлений. Вот перед нею желтый прямоугольник с двумя коричневыми квадратами – сверху и снизу – и алым кругом посередине; над ним протянуты какие-то нити, под ним написано: «Вибрации персидского солнца». Следом – белоснежный круг с вращающимся в углублении по центру голубым шаром; подпись ниже – «Наивность». Причудливые домики, треугольники и ромбы, линии, сходящиеся под прямым углом, золотые шары, воспаряющие к верхней линии картин на светло-лазурном фоне... Везде, везде присутствуют нити, а под нитями знакомым почерком с завитушками выведены загадочные подписи: «Тело ноты», «жидкий свет», «лазурный звук», «золотой аккорд», «молитва гармонии»... Слова «нота», «аккорд», «вибрации» – ей неведомы; но образы так и манят дотронуться до них, и она не выдерживает – быстро подходит к одному из рисунков и, прикоснувшись к нескольким нитям сразу, пробегает по ним пальцами – воздух наполняется низким, протяжным гудением... ________________________________________ Дрожание пальцев на ветру, в солнечной дымке, рассеивающейся по утру в высокогорной долине; высоко надо мною его палочка движется вверх и вниз, вниз и вверх – с нее срываются огненные цветы и летят прямо ко мне. Я пытаюсь их собрать, но разве можно найти то, что никогда не было утрачено? Руки не поспевают за ними, я ловлю их губами, и горящие цветы, точно искры костра, обжигают мне десна, опаляют нёбо, обугливают язык. И тогда я кричу, кричу надрывно и протяжно, пытаясь спастись от этих цветов, от этих живых огней, ранящих мое естество, но поздно: они уже во мне, и я никогда больше не смогу говорить, никогда, никогда, разве что изо рта вырвутся языки пламени. – Ты еще научишься, – ласково говорит он, аккуратно опуская палочку прямо на мою раскрытую ладонь. _________________________________________ – Не припомню, чтобы я давал тебе позволение заходить сюда, – слышит она стальной голос. Он выходит к ней навстречу из полумрака этой странной комнаты, стен которой почти не видно из-за обилия звучащих картин. Только сейчас она осознает, насколько он высок, много выше ее – он возвышается над ней, точно черная башня, над которой белеет бесстрастная маска, холодная, как его тон, в котором больше не слышно серебряного звона. Между малахитовыми колоннами, поддерживающими низкий свод его покоев, висят золотые лампы с длинными узкими носиками; в воздухе стоит запах алоэ и миртового масла. Чувствуя себя совсем крошечной, она тем не менее с достоинством отвечает: – Мне было... любопытно. – Праздное любопытство – один из худших человеческих пороков, – равнодушно замечает он. Подняв глаза, она видит, что его взор вновь направлен на что-то вне ее, точно даже сейчас, когда она сама к нему пришла, она не заслуживает его внимания. – Почему ты не смотришь на меня? – спрашивает она прямо. – Разве ты не знаешь, кто я такая? Только тут он делает еле заметное движение головой, и невозможные желтые глаза наконец – наконец-то! – сталкиваются с ее расширившимися зрачками. Но это столкновение вовсе не приносит ей радости. Его губы изгибаются, словно в презрительной усмешке: – Конечно же, я знаю, кто ты такая, – нараспев отвечает он. – Ты Ханум, дочь Великого шаха, избалованная маленькая девочка, которой кажется, что все звезды вращаются вокруг нее в этой вселенной. – Я не маленькая! – топает она ногой неожиданно для себя, и тут же понимает, как это глупо, и ожидает смеха; но он не смеется. – Я спрошу еще раз, и не буду повторять: что именно вызвало твое любопытство в моих покоях? – жестко произносит он. – Ты сам, Ангел Рока, – говорит она, отчего-то заменяя интересующий ее титул на второй, менее опасный и более загадочный. – Мне захотелось узнать, что у тебя под маской. Теперь она и вправду слышит его смех – сухой и резкий. – Тебе придется распрощаться с этим желанием, если ты не хочешь распрощаться с жизнью, – выговаривает он наконец, отсмеявшись. – С жизнью? – повторяет она, не веря своим ушам. – Неужели ты не понимаешь, что перед тобой – принцесса? Скорее жизни лишишься ты за твою дерзость. – Если на этом всё, то уходи, – показывает он подбородком на дверь, через которую она проникла в его комнаты, точно ему жалко даже пошевелить пальцем, чтобы указать ей дорогу. Но Ханум не готова сдаться так быстро. – Почему... почему ты не принял предложение государя? Почему не согласился послужить нам своим главным ремеслом? Ты ведь владеешь им в совершенстве? – внезапно вырывается у нее, чуть ли не жалобно, точно она и вправду не могущественная принцесса, а простая капризная девчушка. Она никак не может забыть видение о желанных казнях на площадке в полуденный зной, посетившее ее в зале суда. Маска склоняется к ней так низко, что ей кажется – блестящий металл вот-вот прикоснется к ее лбу. Его шепот – точно холодный пот на ее висках: – Неблагоразумно столь настойчиво призывать Ангела рока, принцесса. Он ведь может и в самом деле поверить, что его ждут. Она не успевает сказать и полслова, возмутиться или разгневаться, как жесткие длинные пальцы хватают ее за плечо и выталкивают за порог. Дверь захлопывается за ней с сухим щелчком замка, и она остается наедине с оторопевшим евнухом, впервые в жизни не зная, как добиться того, что ей нужно, и – что самое худшее – не понимая, что ей нужно на самом деле.