Амнезия

Их совместная жизнь складывалась легче, чем Шэнь Вэньлан мог себе представить. Будильник утром, тихие завтраки, машина до офиса, работа, плавно перетекающая в бесконечные совещания, отчеты, имена. В этой размеренной круговерти Вэньлан находил своеобразное утешение. Это был своего рода каркас, который держал его в узде, пока сознание разрывалось между двумя версиями самого себя. В новых, навязчивых воспоминаниях его мысли были обрывочными, хаотичными, словно битое стекло. В них он узнавал себя. Свою педантичную точность, свою ледяную уверенность, свою надменную гордость. Но там было и нечто чуждое. Холодное. Отстраненное. Бесчеловечное. То, как он говорил в этих обрывках прошлого... каждое слово резало, как бритва. Неужели он всегда был таким? Неужели он всегда срывался на резкость, когда что-то шло не по его плану? Он подозревал, что да. По крайней мере, отчасти. Он помнил ту брезгливость, которую раньше испытывал, когда омеги сами подходили к нему. Омерзение, которое он даже не пытался скрывать. В это он верил без труда. Но что-то изменилось. Что-то в нем стало мягче, податливее. Из-за того, что рассказал Гао Ту? Из-за той истории, как они вообще оказались вместе? Неужели сам факт, что у него есть пара, притупил его острые углы? Или это сам Гао Ту сделал так, что его собственная душа перестала походить на колючую проволоку? Вэньлан не знал. Да и был не уверен, что хочет это выяснять. Он знал только одно: каждый раз, когда очередное воспоминание всплывало на поверхность, оно оставляло после себя сильную головную боль и странный, тягучий стыд, который не давал покоя. Эти осколки налетали без предупреждения: чей-то сорвавшийся голос, запах кофе, фраза, брошенная слишком резко. И после каждого такого приступа Вэньлан неизбежно смотрел на Гао Ту немного иначе. Потому что Гао Ту даже не вздрагивал. Даже когда Вэньлан ловил себя на том, что изучает его взглядом, выискивая хоть тень обиды — той самой, которую его старая версия наверняка заслужила сполна. Он никогда ее не находил. Только бесконечное терпение. Только тихую, согревающую заботу. И это, почему-то, было еще хуже. И тогда Вэньлан перестал задавать себе вопросы, на которые не хотел знать ответы. Он позволил их дням течь спокойно, размеренно; они вращались друг вокруг друга в каком-то пугающе естественном ритме. Так просто. Так по-домашнему. Каждую ночь он медлил несколько секунд перед тем, как выключить свет, прислушиваясь к ровному дыханию Гао Ту, и думая о том, каким человеком он был, чтобы заслужить такого партнера, и в кого он превращается сейчас.

***

Вэньлана вновь ждало бесконечное совещание. Он стал лучше справляться со своими обязанностями. Ему до сих пор было тяжело, временами непривычно, но теперь он хотя бы понимал, куда смотреть. То, что раньше заставляло его голову идти кругом, теперь он мог хотя бы распознать. А когда не мог, когда что-то ускользало из рук, он всегда знал, что может положиться на Гао Ту. Тот подхватит. Однако сейчас сложилась иная ситуация. В другом конце длинного стола один из руководителей, альфа с непомерным самомнением и полным отсутствием тормозов, повышал голос, пытаясь продавить свою убогую аргументацию просто за счет громкости. В его тоне было столько наглой самоуверенности, что терпение Вэньлана начало трещать по швам. Он понимал, что нужно вмешаться, напомнить этому типу, кто на самом деле задает тон в этой комнате. Но не успел он и рта раскрыть, как заговорил Гао Ту. Его голос звучал спокойно. Не холодно, просто ровно, без единой лишней ноты. Его слова резали острее любого выговора. — Давайте сделаем шаг назад, — сказал Гао Ту. Вежливо, но жестко. Тем тоном, который не оставляет лазеек для возражений. — У нас пока нет полных данных, так что дальнейшие домыслы никому не помогут. Альфа сдулся почти мгновенно. Еще несколько человек согласно закивали, им явно было спокойнее поддержать того, кто говорил разумно и уверенно. Но Вэньлан уже не слушал. В груди разлилось что-то горячее, тяжелое, пульсирующее… этот стук заглушал голос разума. То, как Гао Ту управлял ситуацией, даже не повышая голоса. Та спокойная, всепоглощающая уверенность, с которой он произносил каждое слово. У Вэньлана пересохло в горле. По коже побежали мурашки. Каким же он был красивым в такие моменты… — Вернемся к этому вопросу, когда получим необходимые цифры, — сказал Гао Ту, улыбнувшись и собирая свои записи. — На сегодня мы все равно уже выбились из графика. Заскрипели отодвигаемые стулья. Зашелестели бумаги. Совещание растворилось в негромком гуле голосов, вежливых прощаниях, но Вэньлан остался сидеть на месте, не сводя глаз с Гао Ту, словно тот был единственным человеком в этой комнате, имеющим значение. И когда Гао Ту встал, Вэньлан поднялся следом. Но не потому, что был готов уйти… что-то внутри него рванулось вперед быстрее, чем мысль успела его остановить. Он протянул руку. Его пальцы крепко сомкнулись на запястье Гао Ту, достаточно, чтобы заставить того замереть на полушаге. Гао Ту обернулся, удивленно распахнув глаза. Его губы приоткрылись, взгляд заметался по лицу альфы в поисках объяснения. — Директор Шэнь? — выдохнул он. Вэньлан не думал. Он просто не мог. Пульс оглушительно стучал в висках, заглушая отголоски голосов за дверью, звук закрывающихся дверей, весь остальной мир. Он наклонился. Все вокруг сузилось до одного только прерывистого вздоха Гао Ту… а потом — до его губ. Это было быстро, необдуманно, скорее столкновение, чем поцелуй, — разряд статического электричества, обжигающий насквозь. Он почувствовал на губах Гао Ту вкус его изумления, ощутил мягкое, теплое прикосновение дыхания омеги на своей коже. Несколько мгновений Гао Ту не двигался. Он замер, широко распахнув глаза, и тепло его тела было таким близким, что от этого стало пости физически больно. А потом Гао Ту отстранился. Резко, словно его ошпарили. — Вэньлан… только не здесь, — прошептал он, хотя его пальцы судорожно дернулись навстречу ладони Вэньлана, будто он никак не мог решить — то ли оттолкнуть, то ли остаться на месте навсегда. Реальность обрушилась с утроенной силой. Они в офисе. Дверь приоткрыта. Из коридора доносятся голоса. Вэньлан застыл, пытаясь отдышаться, но внутри все дрожало, словно он переступил черту, которую даже не заметил, пока не оказался по ту сторону. — Я… — начал он, но слова застряли в горле. Впрочем, он и сам не знал, что хотел сказать. — Поговорим об этом позже, — тихо произнес Гао Ту, мягко освобождая запястье и делая шаг назад. Он вышел, и негромкий щелчок закрывшейся двери прозвучал оглушительнее любого крика. Вэньлан остался стоять на месте, оглядывая опустевшее помещение. В груди все еще горело, а нежный, мягкий призрак поцелуя пульсировал на его губах.

***

Остаток дня пролетел как в тумане. Вэньлан пытался снова и снова поймать взгляд Гао Ту: на совещаниях, в коротких рабочих переговорах, даже просто когда они случайно сталкивались в коридоре. Но всякий раз Гао Ту смотрел на него с безупречной, холодной, как лезвие ножа отточенной вежливостью. Ровный голос, впечатляющая осанка. Идеальный секретарь. Стеклянная витрина, за которой ничего не разглядеть. Шэнь Вэньлан все понял. Гао Ту не хотел говорить об этом здесь. Не в офисе. Не там, где их могут увидеть. Но это не мешало мыслям снова и снова возвращаться к поцелую. К тому моменту, когда солнце медленно утонуло за линией крыш, а последние сотрудники потянулись к выходу, Вэньлан уже вымотался до дрожи. Он не мог сосредоточиться ни на чем. В конце концов он просто собрал свои вещи и замер в дверях кабинета. Отсюда он мог почти в упор разглядывать мелкие, выверенные движения Гао Ту. Омега раскладывал бумаги на столе, с методичным щелчком закрывал папки, перебирал листы, и даже его дыхание, легкое и ровное, казалось частью этого гипнотического ритуала. Когда Гао Ту наконец поднял взгляд, Вэньлан уже стоял на пороге, молчаливый и напряженный. — Ты закончил на сегодня? — спросил он. — Да, — тихо ответил Гао Ту. — Я вызову водителя… — Уже вызвал — перебил Вэньлан. — Давай, собирайся. Мы уходим. На мгновение повисла пауза — крошечная, но ощутимая, как заноза под кожей. А потом Гао Ту кивнул и без единого слова сложил свои вещи. Они шли рядом по тусклому коридору, и тишина здания давила на плечи тяжелым, ватным одеялом. Спуск в лифте показался бесконечным, каждая секунда растягивалась, как жвачка. Никто не проронил ни слова, пока они не добрались до машины. Дверь едва успела захлопнуться, когда Вэньлан наконец нарушил молчание. — Насчет того, что случилось раньше… — начал он. Пальцы Гао Ту судорожно сжали лямку портфеля. Челюсть напряглась, прежде чем он произнес спокойным голосом: — Тебе не следовало этого делать. Вэньлан повернулся к нему, нахмурившись. — Почему? Гао Ту твердо встретил его взгляд, без тени прежней растерянности. — Потому что… потому что это неуместно. Мы были на работе. Вэньлан нахмурился еще сильнее, искренне недоумевая. — Мы ведь и раньше целовались. Не первый же раз. Гао Ту замер. Горло дернулось, будто он забыл, как глотать. Секунду он не знал, куда смотреть: взгляд метался от окна к перегородке, отделявшей их от водителя. — Это… другое, — наконец выдавил он. Голос прозвучал напряженно, надломленным шепотом. — Почему? — Вэньлан спросил не упрекая, скорее с искренним недоумением. — Мы пара. Это не должно иметь значения. Гао Ту на мгновение зажмурился, будто пытаясь взять себя в руки. — Для меня это имеет значение. Пожалуйста, не делай так больше в офисе. Машина плавно тронулась с места, и гул мотора заполнил пространство, где слова бессильно рассыпались в прах. Вэньлан выдохнул, выпуская из легких накопившееся напряжение. Он не хотел спорить. И уж точно не хотел еще сильнее расстраивать Гао Ту. — Прости, — тихо сказал он. — Если тебе было неловко. Гао Ту ответил не сразу. — Все нормально, — произнес он наконец, но эти слова прозвучали хрупко, словно тонкое стекло, готовое треснуть от малейшего напора. Вэньлан отвернулся к окну. Огни города пролетали мимо длинными, печальными росчерками, словно их выдыхала сама ночь. Он так и не понял, какую черту переступил, и почему то, что казалось таким правильным, оставило между ними странную, тяжелую пустоту. Он знал только одно: когда Гао Ту не смотрел на него, воздух в машине казался неуютным и холодным.

***

Дорога домой выдалась тихой. Слишком тихой. Гао Ту сидел рядом с Вэньланом, аккуратно сложив руки на коленях, и смотрел в окно, где огни города расплывались золотисто-серыми мазками. Тишина не была тяжелой — нет. Она была какой-то мягкой, почти невесомой, но при этом давила где-то под ребрами, как синяк, о котором забываешь, пока не пошевелишься неловко. Впрочем, может, это просто ныла его старая травма. Так или иначе, он не хотел расстраивать Вэньлана. Тот поцелуй застал его врасплох. Он растерялся, испугался и отстранился прежде, чем успел растаять в этом ощущении. Потому что правда заключалась в другом: потянуться навстречу оказалось слишком легко. Слишком естественно. И именно это пугало его больше всего. Ведь альфа смотрел на него с такой открытой, безоговорочной уверенностью, будто в этом не было ничего странного. Будто так и надо. Конечно, они уже целовались раньше. Конечно, они имели на это право. Но на самом деле нет. Между ними не было ничего настоящего. Гао Ту солгал ему. И с каждым повторением эта ложь врастала все глубже, становилась все тяжелее, неподъемнее. К тому времени, как они добрались до дома, Вэньлан погрузился в то тихое, созерцательное состояние, которое иногда накатывало на него после долгих рабочих дней. Он ушел переодеваться, а Гао Ту задержался на кухне. Ребра ныли, пока он тянулся за стаканом. Это была уже не острая боль, как раньше, а просто тихое напоминание: его тело еще не до конца пришло в норму. Когда Вэньлан вернулся — с чуть взлохмаченными волосами, в простой футболке, — его взгляд сразу упал на то, как Гао Ту прижимает руку к боку. — Еще болит? — спросил он. — Не особо, — ответил Гао Ту, стараясь, чтобы это прозвучало небрежно. — Неловко потянулся. Кажется, уже почти зажило. Брови Вэньлана сошлись к переносице. — Тебе нужно отдыхать. — Я отдыхаю, — устало улыбнулся Гао Ту. Вэньлан тихо, едва слышно выдохнул, не то фыркнул, не то усмехнулся. — Я заварю тебе чай, — сказал он. — Что? — Чай, — терпеливо повторил Вэньлан, уже шагая к стойке. — Обычно ты делаешь его для меня. Я могу вернуть долг. Гао Ту не знал, почему этот маленький жест заставил что-то мучительно сжаться у него в груди. Наблюдать за тем, как Вэньлан сосредоточенно наливает воду в чайник, было одновременно неправильно и правильно. Словно кадр из чужой жизни, которая им еще не принадлежала. Когда минуту спустя альфа протянул ему чашку, их пальцы соприкоснулись. Прикосновение задержалось на одно долгое, тягучее мгновение. — Спасибо, — тихо сказал Гао Ту. Вэньлан не убрал руку сразу. — Ты всегда благодаришь меня, — пробормотал он задумчиво. — Даже когда я этого не заслуживаю. Гао Ту поднял взгляд, удивленный той беззащитной ноткой, что прозвучала в его голосе. И на миг оба замерли. Гао Ту не умел читать этого Вэньлана — теплого, открытого, непохожего на прежнего. После землетрясения он стал… мягче. Душевнее. — Так что мы готовим на ужин? — спросил альфа, когда пауза затянулась. Вопрос разорвал напряжение, как нить, натянутую до предела. — Что осталось в холодильнике, — ответил Гао Ту, ставя чашку. — Есть свиная грудинка, тофу и полкочана капусты. Можно быстро потушить. — Я сделаю, — предожил Вэньлан. — Один? — в голосе Гао Ту вдруг прорезалась мягкая, дразнящая нотка. Альфа улыбнулся. Легкой, почти мальчишеской улыбкой, которая каждый раз выбивала Гао Ту из колеи. — Ладно, я хотя бы нарежу. А готовить будешь ты. Приготовление еды было неуклюжим, но все равно приносило удовольствие. Пар запотевал на очках Гао Ту, пока Вэньлан подавал ему миски и тарелки, то и дело таская кусочки из кастрюли — когда думал, что омега не видит. — Ты должен дождаться, пока подадут на стол, — Гао Ту легонько отвел его руку от еды. — Мне нужно было проверить, съедобно ли это, — ответил Вэньлан почти капризным тоном. Когда они наконец сели ужинать, оба улыбались. Гао Ту с болезненной остротой вдруг представил все те ужины, которые они могли провести вместе. После еды они задержались за столом, слишком сытые и слишком уставшие, чтобы двигаться. Гао Ту потянулся убрать пустые тарелки, но Вэньлан мягко перехватил его за запястье. — Я сам, — сказал он. — Посиди. Прикосновение было легким, почти невесомым, и в то же время словно обжигало огнем. Гао Ту не отдернул руку сразу. Его пульс сделал судорожный скачок — предательский, громкий. — Вэньлан… — начал он, но слово застряло в горле, когда он поднял взгляд. Альфа уже смотрел на него, и в его глазах снова горел тот самый ровный, согревающий свет. Пространство между ними вдруг сжалось. Гао Ту не понял, кто сделал первый шаг; он вдруг осознал, что Вэньлан оказался совсем близко. Настолько, что можно было ощутить тепло его дыхания. Поцелуй, последовавший за этим, был медленным. Гораздо мягче, чем тот, первый. Он не обрушился лавиной, он разворачивался постепенно, несмело, терпеливо, почти благоговейно. Гао Ту застыл, просто позволяя этому случиться. А потом ответил — неловко, беззащитно, приоткрывая губы на одном лишь инстинкте, когда его веки сами собой дрогнули и сомкнулись. Рука Вэньлана легла ему на затылок, вторая удерживала запястье, приковывая к месту. В этом застывшем, выпавшем из времени мгновении все вдруг стало до мучительного простым. А затем реальность обрушилась разом, захлестнув с головой. Гао Ту отстранился, сбивчиво дыша, и жаркая краска залила его лицо. — Вэньлан… — Голос едва пробился сквозь напряжение в горле. — Тебе нужно… иди отдыхай. Я сам приберу. Альфа нахмурился, вглядываясь в его лицо. — Я могу помочь, — сказал он. — Все в порядке. Ложись в постель, я скоро приду. Вэньлан поколебался, но в конце концов кивнул. — Хорошо. Когда он скрылся в глубине коридора, Гао Ту обессиленно опустился обратно на стул и уставился на грязную посуду Он прижал ладонь к груди, пытаясь выровнять дыхание. Тепло от поцелуя еще чувствовалось на губах — пронзительно, невыносимо отчетливо. Это не должно было казаться таким правильным, таким естественным. Настоящим счастьем.

***

После того вечера Вэньлан больше ни разу не упоминал поцелуй. По крайней мере, напрямую. Но это начало происходить постоянно. Мимолетное прикосновение губ, когда они просыпались в объятиях друг друга. Беглый поцелуй, когда Гао Ту наливал чай. Быстрый, почти небрежный — в коридоре. Привычно, естественно. Вэньлан целовал его так, будто они постоянно это делали. Будто имели полное право. Но только не в офисе. Там поведение Вэньлан оставалась безупречным: спокойным, безукоризненно профессиональным. Но дома, когда дверь закрывалась и весь остальной мир исчезал, правила менялись. Гао Ту говорил себе каждый раз, что прекратит это. Что в следующий раз, когда Вэньлан наклонится к нему, он просто отступит в сторону. Но он никогда этого не делал. Потому что каждый поцелуй ощущался как долгожданный выдох из горевших, лишенных на долгое время воздуха, легких. Потому что на короткое, сладкое мгновение он почти забывал, что все это ненастоящее, что все это построено на лжи. Иногда Вэньлан улыбался прямо в его губы, тихо бормоча что-то мягкое, по-домашнему теплое. «Доброе утро». «Ты опаздываешь». «Не двигайся». Каждое слово отзывалось тупой болью. Гао Ту привык носить в себе боль — физическую, душевную, а чаще и ту, и другую сразу. Но это было иначе. Это была боль, которая маскировалась под тепло. Которая убеждала его — на одно безумное биение сердца, — что он имеет право этого хотеть. И каждый раз, когда они целовались, Гпо Ту требовалось все больше времени, чтобы вспомнить, почему у него нет этого права.

***

Когда в следующий раз Вэньлан вспомнил очередной фрагмент своей жизни, воспоминание оказалось не таким, как первое. Оно настигло его в полусонном, пограничном состоянии между сном и пробуждением, где память и грезы сливались воедино, и уже невозможно было понять, что из этого было по-настоящему. Воздух — тяжелый. Слишком тяжелый. Его кабинет купался в солнечном свете. Голос секретаря Чана раздался первым — бесплотный, спокойный, почтительный. Хуа Юн находится в «Х» отеле, у него гон. Шэн Шаою может прийти его искать. Одно это имя вызвало в нем пульсирующее раздражение. Шэн Шаою. Вечно влипает в неприятности, висит на пятках, как грязь. Он помнил, как стиснул зубы. Из-за удушающего, обжигающе-ледяного бешенства, от которого начинало ломить виски. Затем появилась другая фигура. Гао Ту вошел в кабинет с той же тихой, выверенной точностью, но черты его лица были напряженными, словно натянутая струна. Он спросил, где Хуа Юн, и у Вэньлана внутри что-то сжалось в тиски. «Почему ему не все равно?» Мысль была острой, почти панической, пропитанной чем-то таким, чему он не хотел давать имени. «Неужели он… нравится ему?» Он помнил жар, который нахлынул следом; уродливую, всепоглощающую ревность, что сжигала все на своем пути, включая здравый смысл. Но затем все погрузилось в темноту. Шаги. Быстрые. Целенаправленные. Запах ударил раньше, чем звук: цветы апельсина, ром и ярость. И еще что-то животное, отчего по позвоночнику пробежал холод. Шэн Шаою вошел в его кабинет. — Хуа Юн. Где он? — потребовал Шаою. Даже сейчас, в полусне, Вэньлан слышал эхо нарастающей ярости, которая была ему чуждой. И чувствовал, как тонкая ниточка удовольствия скользит внутри, пока он продолжает провоцировать этого человека. — Значит вы его ищете. Разве этим не должна заниматься полиция? HS биотехнологическая компания, боюсь, я ничем не могу вам помочь. Разговор искрил, как статическое электричество — два шторма, столкнувшихся лбами. Другой мужчина подался вперед, ладони с глухим стуком ударили по столу. — Спрашиваю еще раз, где Хуа Юн? Вэньлан отставил в сторону чашку с чаем. — Хуа Юн в отпуске, он разве вам не сказал? — Голос принадлежал ему, но тон был чужим — холодный, отточенный, яд в каждом слове. — Я полагал, вам уже известно. Я думал, он докладывает вам обо всем. В конце концов, он посмел прийти на работу с прослушкой. Разумеется, я должен был преподать ему урок. Даже во сне Вэньлана скрутило изнутри. Собственные слова — высокомерные, презрительные — стекали с языка, как капли яда. Он видел все это отчетливо, как наяву: сжавшуюся челюсть, вспышку неверия, растущий гнев, который повис в воздухе, словно занесенный клинок. — Директор Шэнь, Хуа Юн ваш сотрудник, но он вам не принадлежит. Так где он? — Мы с Хуа Юном любим друг друга. Он выбрал меня. Я уверен, вам известно, что я терпеть не могу омег, но… его запах единственный, который мне нравится. Во время его течек он становится еще сильнее. В тот вечер у него поднялась температура… он был не в себе и звал другого альфу. Господин Шэн, не догадываетесь кого? Феромоны сгустили воздух до металлического привкуса на языке. Одно доминирование наслаивалось на другое — его собственное оттесняло чужое, более холодное и жестокое. А потом — треск. Кулак, врезавшийся в лицо. Вспышка боли. Звук разлетающихся бумаг. Он помнил удар, боль в скуле, вкус крови, горячую ярость, которая поднялась внутри неудержимой волной. Он ударил в ответ. Хаос феромонов заполнил пространство, дышать стало больно. А затем сквозь шум прорвался голос Гао Ту. — Секретаря Хуа сейчас правда нет в офисе. Директор Шэнь наговорил сгоряча, не принимайте это близко к сердцу. Пожалуйста, контролируйте свои феромоны. — Не трать слова на идиота. Похоже, что он способен на нормальный разговор? — выплюнул его собственный голос. — Шэнь Вэньлан! — крикнул Гао Ту. Этот крик — его имя — разрезал реальность на части. Никаких титулов, никакой дистанции. Просто его имя. — Пожалуйста, не подливай масло в огонь. Контролируй свои феромоны. Он подчинился. Мгновенно. Без вопросов. После этого сон начал распадаться; лица расплывались, голоса затихали, пока не осталось только одно: Гао Ту, бледный, шатающийся, прижимает руку к груди. — Гао Ту? Ты в порядке? — его собственный голос, полный тревоги. — Вызовите моего водителя! А затем — ничего. Только эхо его голоса, глухо звучащее в темноте. Вэньлан проснулся, задыхаясь. Рубашка прилипла к телу от пота, сердце бешено колотилось. Ему потребовалось долгое мгновение, чтобы понять: это было не по-настоящему. Вернее, когда-то было. Но не сейчас. Инстинктивно он прижался лицом к шее Гао Ту, ища утешения. Привычное тепло тела омеги вернуло его на землю; аромат шалфея смягчил ужасное напряжение, сковавшее его фигуру. Некоторое время Вэньлан просто лежал, прижавшись к нему, тяжело дыша, чувствуя, что Гао Ту в порядке, что он здесь, рядом. Он напомнил себе: некоторые воспоминания, какими бы острыми они ни были, уже остались в прошлом. И позволил ровному дыханию Гао Ту увести себя обратно в сон.