Амнезия

На следующее утро Шэнь Вэньлан снова проснулся раньше Гао Ту. Ранний рассвет еще отражался в окнах бледным, прозрачным светом. Альфа бесшумно передвигался по квартире. На кухне он принялся готовить завтрак: простые блюда, которые делал последнюю неделю. Смутная тревога из сна — вернее, из памяти — липла к нему, как утренний туман над рекой. Образ Гао Ту, едва не рухнувшего на пол, с бледным лицом, застрял в груди острой занозой. Даже сейчас, проснувшись, Вэньлан ощущал призрачную тяжесть тела Гао Ту в своих объятиях. Он включил плиту и заставил себя сосредоточиться на рутине: шипении масла на сковородке, звуке приготовления яиц, аромате соевого соуса и зеленого лука. Он делал успехи, оттачивал свои навыки. В какой-то момент эти движения перестали быть чужими. Они стали такими естественными, словно отпечатались в мышечной памяти. Готовил он уже не просто сносно, а действительно вкусно. Когда Гао Ту наконец вошел, с влажными, аккуратно расчесанными волосами, в мягкой домашней пижаме, что-то в груди Вэньлана дрогнуло. Он поставил последнее блюдо на стойку и, не думая, потянулся к своему омеге. Ладонь легла на талию Гао Ту. Тепло, исходившее оттуда, возвращало его на землю. Другой рукой Вэньлан приподнял подбородок возлюбленного и мягко, неторопливо поцеловал. Гао Ту издал тихий удивленный звук, но не отстранился. Вэньлан уже несколько дней воровал поцелуи вот так. По сути, он проверял границы, нащупывал старые привычки — их подлинного оттенка он уже не помнил. Гао Ту никогда не возражал. Но и первым не тянулся. Вэньлан убеждал себя, что это просто нерешительность. Что Гао Ту лишь проявляет деликатность. Просто ждет, когда Вэньлан будет готов, когда пропавшие шесть лет перестанут висеть между ними непроглядным туманом. Но он был готов. Более чем. Ему хотелось большего, чем эти украденные прикосновения. Хотелось чувствовать пульс Гао Ту под губами, его кожу под своими ладонями. Хотелось вонзить зубы в изгиб его шеи, оставить метку на том, кто уже принадлежал ему. Он проглотил эту мысль, в горле пересохло от чего-то одновременно нежного и опасного. Гао Ту глядел на него с какой-то несмелой надеждой — утренний свет делал его взгляд удивительно мягким и теплым. Поэтому Вэньлан только улыбнулся, прежде чем отстраниться, и подарил ему еще один быстрый поцелуй в губы. — Садись, — сказал альфа негромко, и в его голосе оказалось больше спокойствия, чем он испытывал на самом деле.— Завтрак остынет. Гао Ту послушно сел, протирая сонные глаза. Уголки его губ дрогнули, будто он не знал, улыбнуться или заговорить. Вэньлан пододвинул к нему тарелку и устроился на соседнем стуле. — Ты рано встал, — наконец нарушил тишину Гао Ту. Альфа кивнул, не поднимая глаз. — Мне было неспокойно. — Кошмар приснился? Вэньлан замер с ложкой на весу. — Можно и так сказать, — ответил он, но развивать мысль не стал. Гао Ту не настаивал. Это было так на него похоже: не спрашивать, пока не пригласят, и вечно ходить вокруг да около, боясь переступить невидимую черту. Они ели молча. Утренний свет полз по комнате, освещая скулы Гао Ту, превращая его волосы в расплавленное золото. Он выглядел таким живым, что сердце Вэньлана сжалось от нежности. Ему хотелось протянуть руку и коснуться его волос. Хотелось обнять. Хотелось прижаться губами к феромонной железе Гао Ту, от которой исходил этот дурманящий, сводящий с ума аромат. Он не сделал ничего из этого. Сначала они поедут на работу. А вечером Вэньлан пригласит Гао Ту на ужин. Он отведет его в какой-нибудь романтичный ресторан, а дома заварит чай, усадит на диван. И если Гао Ту будет не против, Вэньлан втайне надеялся, что они наконец смогут поцеловаться как следует, по-настоящему, а не воровать мимолетные касания.

***

Этот вечер выдался мягче обычного. К тому времени, как они вышли из офиса, ночь уже опустилась на город, и уличные фонари прочертили темноту жидким золотом. Когда подъехал водитель, Гао Ту замер у дверцы. — Может, просто поедем домой? — спросил он тихо, осторожно. — Можем, — отозвался Вэньлан, уже скользнув на заднее сиденье. — Но не поедем. Садись. Это было сказано так просто, без тени сомнения, что Гао Ту только вздохнул и подчинился. Ресторан оказался тем местом, которое Вэньлан часто посещал. По крайней мере, ему так казалось, судя по истории поиска. Небольшой, уютный, спрятанный в углу фешенебельной улицы — с приглушенным светом и стеной из бамбука, обрамлявшей вид. Хозяин встретил их по именам, что слегка удивило Вэньлана. Гао Ту не проронил ни слова. Ужин протекал в том нежном ритме, который стал их новой привычкой. Гао Ту рассказывал о рабочих моментах, Вэньлан делал вид, что слушает — на самом деле он просто не мог отвести от него глаз. В какой-то момент Гао Ту рассмеялся. Настоящим живым смехом, и Вэньлан замер, завороженный. Этот звук сделал с его грудью что-то странное. По телу разлилось тепло — неторопливо и ровно, и оно постепенно растворяло тупую боль, которая мучила его с самого утра. Разговор лился легко. Это был вечер из тех, которые, как представлялось Вэньлану, они пережили бесчисленное множество раз до потери памяти. Уютный. Интимный. Полностью принадлежащий им. Когда они выходили, начался дождь. Водитель поспешил раскрыть зонт, но Вэньлан сначала перехватил запястье Гао Ту и притянул его ближе. Так они прошли недолгий путь до машины. Город проплывал мимо размытыми полосами света и дождя. Вэньлан сидел так близко, что их колени касались. Этот крошечный контакт придавал ему устойчивости, которую он не мог бы объяснить словами. Когда они наконец вернулись домой, Гао Ту казался довольным, измотанным — и в то же время невесомым, словно груз спал с его плеч. Вэньлан вошел следом, отпустил водителя до утра и направился на кухню. — Садись, — сказал он, уже доставая чайник. — Я заварю чай. Гао Ту удивился, но послушался. Звук кипящей воды наполнил тишину. Когда Вэньлан принес чашки, он сел рядом, достаточно близко, чтобы их плечи касались. Пар поднимался между ними. Гао Ту держал чашку в обеих ладонях, глядя в нее так, будто надеялся найти там ответы. — О чем задумался? — мягко спросил альфа. — Так, ни о чем, — Гао Ту покачал головой. — Ни о чем? Гао Ту поднял на него глаза и на этот раз не отвел взгляда. Вэньлан потянулся к нему, прежде чем успел себя остановить. Поцелуй вышел легким, неторопливым, с привкусом чая на губах. Гао Ту замешкался лишь на долю мгновения, а потом ответил, так же медленно, так же бережно. Мир сжался до звука их дыхания. До тихого перестука дождя за окном. До ровного биения сердца Гао Ту. Вэньлан прижал ладонь к затылку омеги — прямо над железой — и углубил поцелуй. Стало душно, горячо. Вэньлан, наверное, был неуклюж — пожалуй, даже слишком усерден с языком, — но внезапно его охватило чувство ненасытности. Кто бы мог подумать, что поцелуи способны вызывать такое упоение? Гао Ту издал в его губы звук, слишком похожий на стон, и запустил пальцы в волосы альфы. Его аромат стал гуще, слаще, притягательнее. Вэньлан оторвался от его губ, чтобы поцеловать челюсть, а затем спустился ниже, к шее. Другая его рука скользнула под рубашку, медленно поглаживая живот омеги. И тут Гао Ту напрягся и зашипел. Вэньлана словно окатило ледяной водой. В своем забытьи он упустил из виду, что ребра Гао Ту еще не зажили до конца. Альфа отстранился, тяжело дыша. — Я сделал тебе больно? — спросил он. — Нет, — быстро ответил Гао Ту, но все же отодвинулся. — Прости. Я не думаю, что нам стоит… — Это ты прости меня, — взволнованно сказал Вэньлан. — Ты еще не оправился. Гао Ту отвернулся. — Да… не оправился, — прошептал он тихо, едва слышно. Вэньлан изучал его, замечая мелкую дрожь в пальцах, то, как Гао Ту смотрел куда угодно, только не на него. — Давай ложиться, — наконец произнес альфа, откидываясь назад. В ответ мелькнула беспомощная улыбка — та самая, от которой его грудь снова пронзила острая, щемящая боль.

***

Гао Ту проснулся от звука будильника и запаха ириса, переплетенного с его собственным ароматом шалфея. Он чуть повернул голову. Другая сторона кровати пустовала. Губы все еще покалывало. Ему это снилось, или же он не переставал грезить с прошлого вечера. Каждый раз, стоило закрыть глаза, Гао Ту снова чувствовал это: прикосновение губ Вэньлана, намеренное, неторопливое скольжение языка, жар ладони, проникающей под рубашку. И тот миг, когда он напрягся. Резкий вздох. Боль в ребрах. То, как Вэньлан замер, с широко распахнутыми от тревоги глазами. Он все испортил. Гао Ту медленно сел, прижав ладонь к боку. Теперь боль была тупой — скорее напоминание, чем страдание, но не это ранило сильнее всего. Тишина, наступившая после извинений Вэньлана, его мягкое, бережное «давай ложиться». Ему хотелось сказать: — Не останавливайся. Хотелось сказать, что боль не имела значения, что в те несколько секунд он чувствовал себя невесомым, беззащитным, желанным. Но Гао Ту не мог. Он выстраивал эту ложь кирпичик за кирпичиком — ложь о том, что они пара, что их связывает что-то настоящее. А Шэнь Вэньлан, с его провалами в памяти и такой искренней, не знающей границ нежностью, принимал все за чистую монету. Разве имел он право позволить этому зайти дальше, если в основании всего лежал обман? И все же тело предавало его. Когда он коснулся губ, они горели так, будто поцелуй Вэньлана еще продолжался. Он поднялся, умылся на автомате, почистил зубы, оделся. Любое пустяковое дело ложилось на его плечи непосильным грузом. Когда Гао Ту выбрался из спальни, альфа уже был на кухне — телефон прилип к руке, а сам он так и не удосужился надеть ничего, кроме майки. Говорил приглушенно, но с той раздраженной ноткой, которую амега уже научился опознавать: Вэньлан беседовал с Хуа Юном. Когда альфа поднял глаза и встретил взгляд своей пары, его лицо смягчилось. — Доброе утро, — сказал он с легкой улыбкой. — Доброе, — отозвался Гао Ту. Горло сдавило. Ему захотелось поцеловать его снова. Узнать, каково это будет, если на этот раз не останавливаться. Но вместо поцелуя он сел на стул и занялся завтраком.

***

Солнечный свет струился нежно, просачиваясь сквозь шторы тонкими золотистыми полосами. Впервые за долгое время квартира казалась невыносимо тихой. Гао Ту лежал на боку, молча скользя взглядом по линиям спящего Шэнь Вэньлана. Он знал, что смотрит на него как одержимый, но ничего не мог с собой поделать. Волосы альфы небрежно падали на виски, длинные ресницы темнели на скулах, губы были чуть приоткрыты. В такие мгновения Гао Ту вспоминал, как впервые увидел его, и тогда ему показалось, что перед ним ангел. В последние годы этот образ поблек, исказился, превратился во что-то другое. Но в безмолвии квартиры Вэньлана он снова понял, почему когда-то влюбился. Альфа медленно пошевелился, раздувая ноздри, и придвинулся ближе к Гао Ту — так, что его лицо почти уткнулось емув шею, а рука упала на плечо. И Гао Ту позволил. Что еще ему оставалось? Он не был глупцом: знал без тени сомнения — все, о чем бы ни попросил Шэнь Вэньлан, он отдаст. Потому что любил. Гао Ту закрыл глаза и уткнулся носом в волосы альфы, позволяя себе этот единственный, украденный миг. Он задремал и очнулся лишь тогда, когда Вэньлан зашевелился. Тот лениво потянулся и посмотрел на него. Гао Ту ответил взглядом, внезапно не в силах отвести глаз. И тогда, без всякого предупреждения, губы Вэньлана мягко прижались к его рту. Гао Ту замер. Первым ощущением стал шок — как всегда, — но за ним тут же пришло нечто иное: притяжение, тепло, то неодолимое желание, которое он не мог подавить. Он тут же обмяк в поцелуе, выдохнув с легким стоном. Голос вины злобно зашипел в голове, предупреждая: не надо, отстранись. И все же… Он позволил поцелую углубиться — всего на миг, чтобы прочувствовать уверенный напор его губ. Крошечное украденное мгновение, чтобы сбежать от гнетущей действительности. Вэньлан немного отстранился, глаза сияли, в них играло озорство. Ни тени смущения от того, что Гао Ту медлил. — Доброе утро, — прошептал он дразняще. — Доброе, — ответил Гао Ту, чувствуя головокружение от желания снова притянуть его к себе и поцеловать… Он мысленно встряхнулся. Нельзя так думать. Нельзя попадать в собственную ловушку из лжи.

***

Утро растеклось в нечто почти похожее на покой. К тому времени, как они вышли из квартиры, солнце поднялось уже достаточно высоко, чтобы прогреть асфальт, и город гудел ленивой, выходной энергией. Люди выгуливали собак, пожилые пары завтракали в уличных кафе, а сквозь все это тихо струился далекий гул машин. Шэнь Вэньлан настоял на прогулке. — Тебе нужен свежий воздух, — сказал он, пока Гао Ту пытался загрузить посуду в посудомойку. — Ты слишком долго сидишь взаперти. И вот они здесь — идут рядом по обсаженной деревьями улице, держатся чуточку ближе, чем положено, чтобы не выглядеть просто знакомыми. Гао Ту не знал, что делать с этой близостью. Рука Вэньлана касалась его через каждые несколько шагов — небрежно, но намеренно, будто он проверял, как далеко можно зайти, прежде чем его оттолкнут. Гао Ту не отталкивал. Никогда. Они прошли мимо крошечного цветочного магазина — в воздух выплеснулся аромат лилий и османтуса. Шэнь Вэньлан сбавил шаг, склонил голову, заглядывая в витрину. А потом, не говоря ни слова, шагнул внутрь. Гао Ту вошел следом; прохладный кондиционированный воздух и цветочные ароматы окатили его с головы до ног. Магазин был маленький, но светлый, залитый красками: бледные хризантемы, нежные гвоздики, россыпи орхидей. Цветочница-бета за прилавком приветливо улыбнулась. — Ищете что-то особенное? — спросила она. Взгляд Вэньлана остановился на маленьком горшочке с белым ирисом у окна. — Можно взять это? — спросил он. Улыбка девушки стала глубже. — Белый ирис, — сказала она. — Символ веры, надежды и преданности. Прекрасный выбор. Вэньлан тихо хмыкнул — почти задумчиво. А потом его глаза скользнули к небольшой витрине у прилавка. — А голубой шалфей у вас есть? Её лицо просветлело. — Ах, шалфей — он особенный. Означает мудрость, исцеление и долгую жизнь, — пояснила она. — И пахнет восхитительно. Гао Ту не был глупцом: он понимал, что Вэньлан выбирал цветы не из-за символики, а потому, что они говорили о них самих. Цветочница бережно составила букет; белые лепестки и приглушенные сине-зеленые листья сплелись в безупречном равновесии. — Они чудесно дополняют друг друга, — сказала она. — Упаковать вместе? Шэнь Вэньлан кивнул. — Да. Вместе. Когда она протянула цветы, Шэнь Вэньлан, не колеблясь, расплатился и передал их Гао Ту. — Держи, — сказал он просто. — Для нашей квартиры. Нашей квартиры. Словно она была не только его собственностью. Снаружи солнечный свет упал на букет, и бледные лепестки засветились смутным золотом. После этого они просто шли — без цели, без спешки — только тихий ритм их шагов да леегкий шорох бумажной обертки в руках Гао Ту. Он поймал на себе взгляд Вэньлана, и на мгновение Гао Ту показалось, что он видит это: ту самую тихую тоску, которая грызла его самого уже несколько недель. Он отвернулся первым. Но когда они шли дальше, рука Вэньлана уже не просто касалась его, она медленно обвилась вокруг его ладони, будто ожидая, что он вырвется. Гао Ту не вырвался. Он позволил держать себя за руку. Он не мог иначе, потому что никогда толком не умел отказывать Шэнь Вэньлану.

***

В кабинете доктора Хана было тихо, только едва слышно гудел кондиционер. Шэнь Вэньлан сидел напротив, выпрямив спину, руки спокойно лежали на коленях. Доктор Хан поднял взгляд от записей. — Как вы себя чувствуете, директор Шэнь? — Головные боли почти прошли, — ответил Вэньлан. — Головокружений нет. Тошноты тоже. — Хорошо. А провалы в памяти? Он помедлил. — Все еще есть. Доктор Хан кивнул. — Это ожидаемо. Такие вещи требуют времени, — заверил он. — Есть прогресс с воспоминаниями? Вэньлан задумался, как лучше сформулировать. — Иногда меня настигают вспышки — короткие, отрывистые. Их нельзя назвать именно воспоминаниями. Скорее дежавю. Доктор Хан снова кивнул. — Довольно частое явление при таком типе черепно-мозговой травмы. Мозг пытается восстановить утраченные связи и порой создает ощущения, которые балансируют где-то между реальностью и воображением. Эти вспышки вас тревожат? — Нет, — ответил он, а потом передумал. — Не всегда. Взгляд доктора Хана стал острее, хотя голос остался мягким. — А когда тревожат? Вэньлан медленно вдохнул. — Дело не в самих образах, — признался он. — А в том чувстве, которое приходит следом. Словно я иду по знакомому месту, но вся мебель расставлена неправильно. Будто что-то… не так. Доктор Хан сделал пометку в планшете. — Ощущение «неправильности» может означать, что ваш мозг сортирует нейронные пути, которым стоит доверять. В большинстве случаев это проходит само собой. Иногда эмоциональные триггеры — определенные люди, запахи, звуки — могут сделать эти фрагменты более яркими, чем они есть на самом деле. Вэньлан кивнул. Повисла тишина. Его взгляд скользнул к окну, к смутному отражению собственного лица — мягкому искажению в стекле. Затем он произнес, почти осторожно: — Мне снятся… сны. Ручка доктора Хана замерла на полуслове. — Сны? — Они похожи на воспоминания, — медленно проговорил Вэньлан, словно пробуя каждое слово на вес, прежде чем выпустить его наружу. — Не вспышки. Не обрывки. Целые последовательности. Места, которые я узнаю, люди, которых знаю. Та детальность, какой у снов обычно не бывает. Доктор Хан чуть откинулся на спинку кресла, целиком обратив на него внимание. — Расскажите, что в них происходит. — Они разные. Иногда обыденные: разговоры, встречи, повседневные дела. Иногда… — Он выдохнул. — Иногда они более яркие. Эмоциональные. Настолько реальные, что, когда я просыпаюсь, я все еще чувствую запахи, температуру в комнате. — Соответствуют ли они каким-либо уже восстановленным воспоминаниям? — подсказал доктор. — Нет, — ответил Вэньлан. — Возможно. Я не знаю. Вряд ли? Они ощущаются… смежными. Знакомыми, но неправильными. Доктор Хан задумчиво кивнул, его голос был ровным и обнадеживающим. — Скорее всего, мозг возвращает вам забытое именно в те моменты, когда сон особенно глубок и ярок — в быстрой фазе. Именно в ней мы обычно обрабатываем и консолидируем информацию. Это вполне могут быть подлинные воспоминания, естественным образом всплывающие на поверхность. Пальцы Вэньлана чуть сильнее сжались на колене. — А если нет? Тон доктора Хан не изменился. — Тогда это способ вашего разума справляться с отсутствием. Он заполняет пробелы логической непрерывностью. Эмоциональной памятью вместо фактической. — Эмоциональной памятью, — повторил Вэньлан. — Да, — подтвердил доктор Хан. — Сны могут транслировать то, что вы чувствуете, а не то, что произошло на самом деле. Вы можете, к примеру, видеть во сне, как кому-то причиняют боль — не потому, что это случилось, а потому, что вы этого боитесь или потому, что этот человек олицетворяет уязвимость в вашей жизни. Вэньлан посмотрел на свои руки. — То есть вы хотите сказать, что все это может быть ложью. — Я хочу сказать, что оба варианта могут быть правдой, — ровно ответил доктор Хан. — Нередко случается, что всплывшие воспоминания неоднородны: часть из них — истина, а часть — всего лишь дорисованная эмоциями картинка. Вы упомянули, что эти сны кажутся вам яркими? — Да. — Тогда документируйте их, — сказал доктор Хан. — Записывайте сразу после пробуждения. Мы проследим, стабилизируются они или изменятся. Последовательность — обычно первый признак того, что они подлинные. Вэньлан кивнул. — Я так и сделаю. Доктор Хан мягко улыбнулся. — Вы хорошо прогрессируете. Постарайтесь не анализировать слишком много. Чем сильнее вы давите на мозг, заставляя его вспомнить, тем сильнее он сопротивляется. Доверьтесь процессу. Вэньлан кивнул, хотя уверенности не чувствовал.

***

Когда Вэньлан вышел из кабинета доктора Хана, он направился не к выходу. Вместо этого он спустился на лифте в холл и прямиком зашагал в магазин. Купил букет бледно-голубых цветов, вернулся к лифтам и поднялся на этаж, где, как он знал, лежала Гао Цин. В последний раз, когда Вэньлан видел Гао Цин, она была еще ребенком. Он не знал, видел ли он ее в те годы, которые выпали из памяти, но надеялся, что да. Альфа постучал один раз, прежде чем войти в палату Гао Цин. Когда он вошел, девочка сидела на кровати и тихо разговаривала с Гао Ту. Она посмотрела на дверь, глаза чуть расширились. — Директор Шэнь, — поздоровалась Цин. Тон был вежливым, осторожным. — Гао Цин, — сказал Вэньлан, шагнув внутрь. Ему вдруг стало неловко от цветов в собственной руке, однако он пересилил себя и бережно поставил их на прикроватную тумбочку. — Решил заглянуть. — Ты принес цветы? — спросил Гао Ту. Вэньлан кивнул. — Я слышал, у тебя скоро операция, — сказал он. — Да. Спасибо за цветы, — ответила Цин, ее голос прозвучал чуть скованно. Вэньлан задержался у ее кровати на несколько секунд дольше, чем планировал, подыскивая слова. Тишина в палате, казалось, разрасталась, поглощая ту легкость, что была здесь до его прихода. Он, наверное, испортил атмосферу. Гао Ту нарушил тишину, его голос был спокойным, но в нем чувствовалась твердость. — Как прошел прием? Шэнь Вэньлан повернулся к нему. — Хорошо, — ответил он после паузы. — Доктор Хан считает, что восстановление идет нормально. — Рад это слышать, — сказал Гао Ту, и его плечи чуть расслабились. Гао Цин молча наблюдала. В ее взгляде было нечто острое, слишком проницательное для ее возраста. — Ты… вспоминаешь? — вдруг спросила она. — Немного, — осторожно ответил Вэньлан. — Отрывками. Гао Ту бросил на него взгляд, и в его глазах читалось удивление. Вэньлан никогда особо не делился воспоминаниями; почему-то они всегда казались слишком личными, чтобы выносить их наружу. — Это больно? — спросила Гао Цин. Он снова посмотрел на нее. — Нет, — сказал Вэньлан. — Может, иногда голова гудит или что-то в этом роде. В его тоне, должно быть, проступило больше, чем он хотел показать, потому что Гао Ту ласково сказал сестре: — Мы с Вэньланом скоро уйдем. Тебе что-нибудь нужно перед нашим уходом? — Ах, — разочарованно протянула она. — Как быстро пролетело время. — Знаю, прости. Я буду навещать тебя чаще, теперь, когда почти полностью поправился, — пообещал Гао Ту. — Не надо, ты и так занят, — сказала она, хотя ее лицо выдавало разочарование. Вэньлан молча наблюдал за ними. В том, как Гао Ту говорил с сестрой, было столько любви — терпеливой, ровной, пропитанной нежной привязанностью. От этого в груди что-то шевельнулось. Он сделал еще шаг ближе к кровати и мягко улыбнулся девушке. — Цветы простоят долго, если менять воду каждые пару дней, — сказал он — Обязательно, — улыбнулась Цин. А после паузы добавила: — Спасибо, директор Шэнь. Он помедлил, прежде чем ответить. — Можешь не обращаться ко мне так официально. Называй меня по имени, если хочешь. Гао Цин застыла, слегка растерянная, а потом искренне улыбнулась. — Хорошо. Вэньлан почувствовал, как в груди тихо разливается тепло. Ей понравилось. Она одобрила. Сестра Гао Ту его одобрила. Вэньлан улыбнулся ей в ответ.

***

Шэнь Вэньлан нетерпеливо толкнул дверь ресторана. Гао Ту следовал позади, его взгляд метался по сторонам, будто он не был до конца уверен, что ему здесь вообще можно находиться. — Ты знаешь, какой сегодня день? — спросил Вэньлан. Его голос прозвучал резче, чем он намеревался. Гао Ту глянул на часы. — Девятнадцатое мая? Вэньлан усмехнулся. — Ты забыл свой собственный день рождения? То, как Гао Ту замер, эта короткая вспышка растерянности, смущенный вздох, сорвавшийся с губ, и у Вэньлана внутри что-то болезненно сжалось. — Идем, — буркнул он, проходя мимо. — Я уже заказал торт. Он не обернулся, но кожей чувствовал взгляд Гао Ту. Он уже открыл рот, чтобы что-то сказать об интерьере ресторана, как вдруг сбоку слишком быстро мелькнула тень. В его сторону летел стул. Инстинкты сработали быстрее мыслей. Рука сама взметнулась вверх, принимая удар на себя, еще до того, как мозг успел осознать происходящее. Грохот прокатился по ресторану. — Вы издеваетесь, что ли? — прошипел Шэнь Вэньлан. Шэн Шаою. Ну разумеется. Потому что день и так был не сахар. Следом тут же прилетел удар: прямой, хлесткий. Вэньлан перехватил его в воздухе, и ладонь заныла от силы столкновения. А потом его накрыл апельсиновый аромат другого альфы, и что-то в теле Вэньлана среагировало быстрее, чем разум успел остановить. Его собственные феромоны выплеснулись наружу. Холодные, режущие, обрушившиеся на помещение ледяной волной. Люди ахнули. Кто-то уронил вилку. Воздух стал густым, почти удушающим. — Шэнь Вэньлан, — прорычал Шэн Шаою. — Как тень за мной ходишь. Ты что, следишь? Этот человек был безумен! Следить за ним? Ха! Как бы не так! Если бы не идиотские планы Хуа Юна, Вэньлан обходил бы Шэн Шаою стороной, как чуму! — Шэн Шаою, — произнес он голосом, холодным как лед. — Ты любишь омег, которые ни раз не были с альфой. Так зачем тебе Хуа Юн? Просто отдай его. Это сработало. Лицо Шаою исказилось. Его аура снова взметнулась вверх — кислотно-яркая, едкая — и весь ресторан словно застонал в ответ. Шэнь Вэньлан встретил ее, оскалившись. Ароматы столкнулись. Жестко, невыносимо. И вдруг сквозь его ярость прорвался звук: поверхностное, прерывистое дыхание. Он повернул голову. Гао Ту. Он дрожал, бледный как полотно, вцепившись в край стола так, будто нуждался в этой опоре, чтобы не упасть. Дыхание сбивалось, взгляд был расфокусированным. Напряжение вырвалось наружу отчаянным криком. — Гао Ту! — рявкнул он. — Уходи. От этого средства для унитазов у тебя начнется приступ астмы. Никакого движения. Только растерянный взгляд и хрип. Но прежде чем кто-либо успел пошевелиться, тихий голос произнес: — Господин Шэн, не надо. Пожалуйста. Пойдемте. Хуа Юн. Шэн Шаою замер. Эта тихая фраза пробилась сквозь шум резче любого крика. Феромоны рассеялись, как дым, оставив после себя сырой, кислый воздух. Шэн Шаою сверлил Вэньлана взглядом. Хуа Юн держал своего альфу за запястье. Вэньлан поправил манжету, делая вид, что его сердце не колотится где-то в горле. — Я буду ждать, — холодно сказал он. — Когда будешь готов обменять Хуа Юна на ту технологию. Затем он схватил коробку с тортом со стойки и, сжав запястье Гао Ту, потянул его к выходу.

***

Вэньлан вновь подскочил на кровати; сердце бешено колотилось в груди. Он не мог прийти в себя несколько секунд. Перед глазами плыли размытые тени, сквозь шторы едва пробивался рассвет, где-то внизу глухо гудел город. А затем привычный аромат шалфея мягко окутал его, возвращая в реальность. Напряжение понемногу покидало его тело. Он позволил голове упасть обратно на подушку и инстинктивно потянулся к мужчине рядом с собой. Гао Ту шевельнулся, но не проснулся, когда рука Вэньлана легла ему на талию. Альфа придвинулся ближе, уткнувшись носом в изгиб его шеи, прямо в то место, где угадывался слабый пульс железы. Запах там был мягким, чистым, успокаивающим, словно прохладная вода. Этого было достаточно, чтобы вернуть учащенное дыхание в норму. Но образы не исчезали. Грохот стула. Металлический привкус гнева во рту. Звук неровного дыхания Гао Ту. Он плотнее сжал веки. Пальцы, лежавшие на груди омеги чуть скрючились, будто пытались удержать что-то. Это был не просто сон. Теперь Вэньлан знал это наверняка. Каждая деталь ощущалась слишком точной: от тона голоса Шаою, от боли в ладони, когда он блокировал удар, до жара, поднимавшегося по затылку, когда он закричал. Та яркость, какая бывает только у памяти. Он помнил, как звучал его собственный голос: холодный, жестокий, самоуверенный. Помнил, что ему это нравилось. От этой мысли скрутило живот. Шэнь Вэньлан глубоко вдохнул — медленно, осознанно — пока аромат шалфея снова не наполнил легкие. Гао Ту чуть шевельнулся в его объятиях, полусонный, откидываясь назад без сопротивления. Это маленькое движение — такое доверчивое, такое беззащитное — пронзило его острее любого сна. Он накричал на этого человека. Приказал ему, как вещи. Потащил за запястье. А тот все равно остался. Он прижался лбом к плечу Гао Ту и тихо выдохнул. Доктор Хан говорил, что сны могут быть лишь эмоциональными отголосками, фрагментами, которые мозг собрал воедино. Но этот чувствовался реальным. Слишком связным, слишком конкретным. Широко распахнутый, испуганный взгляд Гао Ту, его разум не способен выдумать. Он долго лежал неподвижно, с открытыми глазами, следя за тем, как бледный свет рисует полосы на краю одеяла. Пульс пришел в норму, но грудь еще давила тяжесть. Какая-то странная, немая вина глухо билась под слоем притворного спокойствия. Он вспомнил себя в университете — это был его единственный настоящий ориентир сейчас. Да, он всегда был немного резким. Гордым. Требовательным. Любил, чтобы все делали правильно и быстро. Мог быть нетерпеливым, когда люди не поспевали. Но он не был жестоким. Ведь правда? Он помнил Гао Ту тех лет; как тот держался на границе его раздражения и каким-то образом никогда не обижался. Как слушал, даже когда Вэньлан срывался, и как альфа потом остывал и делал вид, что ничего не случилось. Он не был нежным, но не был и бессердечным. Он помнил, как раздраженно хмыкал, когда что-то шло не по его воле, помнил, как слова срывались с языка жестче, чем он хотел, но Вэньлан никогда никому не причинял боли. Не так. Конечно, нет. И все же… в том воспоминании был он — по голосу, по движениям. Такая выверенная ярость, такая властная жестокость… Нельзя сказать, что ему просто померещилось. Челюсть сжалась. Нет. Это невозможно. Мозг просто заполняет пробелы, так сказал доктор Хан. Сны постоянно пришивают чувства к ложным воспоминаниям. Он, вероятно, просто все это вообразил, позаимствовав куски из старых обид, из рабочего стресса, из давления последних недель. Он не мог быть тем человеком. Но чем больше Вэньлан это себе внушал, тем неувереннее себя чувствовал. Потому что выражение лица Гао Ту, его усталость, то, как он почти сжался, вот что застревало в памяти. Это не тот взгляд, который можно выдумать. Такой взгляд заслуживают. Вэньлан резко выдохнул, заталкивая мысль обратно. Что бы ни было в том сне — все кончено. Теперь он другой. Он старается быть терпеливым, мягким, стать лучше, чем тот человек, который его вырастил. Он лучше. Альфа снова глубоко вдохнул. Аромат шалфея заполнил легкие, возвращая его в реальность. Вэньлан закрыл глаза. И почти смог поверить, что остальное не имеет значения. Лишь эта тишина, эта опора, этот знак, что он, возможно, еще не все испортил. И он пообещал, что никогда не позволит Гао Ту чувствовать себя неуверенно рядом с ним.