Анокармия

Если держаться нужного направления, на тропе могут расцвести сиддхи. Но нельзя позволять их блеску слепить глаза. Они – лишь мимолетные цветы на обочине Пути. Насладитесь их красотой, но не задерживайтесь, ведь истинная цель лежит гораздо дальше.

— Сеня, шевелись! Если клиент хоть одну соринку заметит, будешь пол до завтрашнего утра вылизывать, понял? — вырывается словно из-под толщи воды голос мужчины средних лет.       Парень монотонно водит шваброй туда-сюда, не уделяя и толики внимания очередным угрозам начальника. Он и так знает, что сегодня останется без сна, – не пол вылизывать, конечно; но, как минимум, перемывать весь этаж. Дряхлая палка с помотанной жизнью тряпкой на конце уже в какой-то степени стала частью его самого.       Мужчина, не заметив реакции, презрительно цокнул и удалился в темноту коридора. Арсений единственный, с кем эти вспышки агрессии в надежде на провокацию не дают ожидаемых результатов; для всех работников он – само спокойствие, минута штиля в вечно неугомонном море.       Оно еще при рождении хватает тебя за шкирку и швыряет в самое сердце водоворота, не заботясь о том, умеешь ли ты из него выбираться. Попутно кидает булыжниками, гигантскими и смертоносными; топит, привязывая осколки затонувших кораблей к твоим ногам; подкидывает таких же слабых и ничтожных, – тех, кому, как и тебе, не повезло. Иногда тебя находят пираньи с косатками, и отрывают все, что попадется. Если выберешься из всех кругов ада – добро пожаловать в бурлящий, кипящий и желчный океан.       Здесь себе место нужно выгрызать зубами. Вокруг сотни, тысячи опасных, алчных, жестоких и не ведающих мук совести людей. Они будут толкать тебя обратно, пытаться забрать все, что у тебя есть. Каждый божий день. И таковой будет вся жизнь.       И таковой была, есть и будет его жизнь.

***

      В душной студии уже месяц не горит свет, – ему, как и всегда, задерживают зарплату. Долги по счетам не заканчиваются, но, к счастью, не растут. Арсений лениво стягивает обувь, бредет в ванную на ватных ногах, смывает с костяшек кровь, – и свою, и чужую. Привычное жжение. Не обрабатывает, – какой смысл, если через неделю-другую снова придется отбиваться от прожорливых магинатов.       Ах да, магинаты. Арсений сам дал этим мерзостям такое название. Чем-то схоже с магнитом, да? В прочем, они липнут к нему точно так же, – как магниты на холодильник. Разница лишь в том, что холодильник в состоянии не прогибаться, но Арсений время от времени получает вмятины.       Так что там о магинатах? Совершенно бессердечные сволочи. Им наплевать, кто ты, откуда, что у тебя есть и чего нет. У них самих нет только совести. Слабее в черной магии? Не можешь дать отпор? Бей или беги.       Арсений выбрал бить, – бегать просто надоело. Будь человек хоть самым сильным черным магом, он остается человеком. Физически осязаемым живым существом. Он может сколько угодно и куда угодно перемещаться, но если знать достаточно о переносе сознания, источник энергии не так трудно найти. Конечно, никто в этом мире не запрещает обманывать; более того, обман здесь на каждом шагу, но магинаты вкусили власть настолько, что в стычках с такими, как он, "кляксами", не думают ухищряться. А зря. Арсений хоть и магически слаб, но уж точно не глуп и достаточно силен физически, – жизнь вынудила над этим поработать.       Он стягивает кожаную куртку с парой заплаток, бросает на тумбу и с глубочайшим наслаждением растягивается по мягкому матрасу. Завтра долгожданный выходной. Удивительно, что будучи таким, он вообще смог найти работу. Чаще кляксы долго не живут, – либо во взрослой жизни (если, конечно, повезло до нее добраться) убивают магинаты, либо их мелкие подобия забивают еще в школе. Арсений кровью и потом научился выживать в мире пираний и косаток.       Чуткий сон прерывается жужжанием телефона в тумбочке. Да, смог насобирать даже на такое, но дальше квартиры никуда не выносит, он же не дурак. — Алло? — Арсюш, солнце! Я тебе весь день звонила, снова на работе держат? — Раздается из телефона мягкий голос, периодически прерываясь перебоями связи. Тётя Ляся живёт в посёлке на севере Ленинградской области, куда черная мерзость Москвы добирается медленней улитки, – глубокая провинциальная вера в истинный путь не дает чёрной магии расползаться, как лесной пожар. К сожалению, средств связи это касается в той же степени. — Извини, тёть Лясь. Все в порядке, — отвечает Арсений, с трудом сдерживая зевок; смотрит на время и тихо вздыхает, – спал всего полтора часа. — Зачем звонила? — Завтра Велесов день. Не забудь, пожалуйста. Твоя мама умирала с уверенностью, что он тебя услышит. – Арсений бубнит что-то похожее на согласие с прощанием и сбрасывает звонок. Тётя Ляся всегда говорит одно и то же, будто хоть что-то способно ему помочь.

***

      Ветви зазывающе шумят, оглаживаемые короткими порывами ледяного ветра, пока за стволами мелькают мосты и лестницы Го́лосова Оврага.       Арсений не верит ни в судьбу, ни в божеств, ни в чью-то помощь. Все детство мать водила его сюда и просила молиться. Слепая вера в высшие силы поначалу вселяла эфемерную надежду, скорее похожую на отчаянные молитвы. Очень быстро мальчик понял, что никто и никогда, кроме собственных кулаков, ему помочь не сможет. Да и не станет. Кто захочет помогать кляксам? Однако, мать на то и мать, что любишь ее за любовь, которую получил сам. Пусть и с ноткой глупого идолопоклонства.       Голые кроны переливаются подтаявшим снегом под лучами заходящего солнца, настраивая душу на правильную частоту. Арсений сидит на привычном месте, ощущая присутствие матери, словно никуда она и не исчезала; пусть и отмахивается от него так же быстро, как от растущего кома в горле. Прикрывает глаза, прижимая ладони к земле, и шепчет молитву. Мама всегда говорила, что божеств надо уважать, даже если они пока не услышали твой зов.       А на последнем слоге Арсений ощущает чье-то присутствие. — Как тебя зовут?