Любовью а не войной

Моргот медленно разжал кулак, и на его ладони, словно два невыносимых глаза, вспыхнули оставшиеся Сильмариллы. Его улыбка стала шире, обнажая зубы, и в этом оскале было больше торжества, чем во всех пытках подземелий. — Тогда вы с этого момента мои лучшие союзники, — пророкотал Враг, и звук его голоса вибрировал в самом основании каменного трона. — Потому что я отдам Камни... Манвэ. Он сделает из них светочи и никогда тебе не отдаст, изгнанник. А Клятва прямо говорит — преследовать каждого, у кого Камни. Моргот склонился ниже, почти касаясь железной короной лиц узников, и его дыхание, пахнущее серой и древним холодом, опалило их кожу. — Ты уже залил кровью Альквалондэ, Феанаро. Тебя ждут Таникветиль и Валмар. Я даже готов дать тебе армию для этого похода. Ты ведь не можешь отречься от Клятвы, да? Она вплетена в твою суть глубже, чем жизнь. Ты пойдешь войной на своих братьев, ты поднимешь меч на Валар, и ты сделаешь это ради того самого света, который они водрузят над миром как знамя твоего вечного позора. Враг выпрямился, и его смех, громоподобный и безумный, раскатился по зале, заставляя пламя в жаровнях присесть до самой земли. Он смотрел на Маэдроса, чье лицо исказилось от внезапного, леденящего осознания ловушки, в которую их загнали слова собственного обета. — Вы станете моими волками, — продолжал Моргот, смакуя каждое слово. — Вы будете грызть тех, кто мнит себя вашими защитниками. Я подарю вам эту свободу — свободу идти к своей гибели, убивая всё, что вам дорого. Какая ирония, Пламенный Дух: ты так боялся моего молота, но ты сам станешь моим молотом, который сокрушит Валинор. Маэдрос почувствовал, как цепи на его запястьях стали словно вдесятеро тяжелее. Он взглянул на отца, ища в его глазах прежний огонь, но увидел там лишь отражение этой новой, чудовищной правды. Клятва, принесенная в Тирионе, теперь смыкалась на их шеях удавкой, которую затягивал сам Враг, даже не касаясь их пальцем. Феанаро молчал, но его губы дрогнули. Он смотрел на Камни в руке Моргота, и теперь их чистый свет казался ему предвестником той самой крови, которая должна была пролиться на ступенях вечных дворцов. Он видел перед собой не просто камни, а бесконечную череду убийств сородичей, от которых его не могла избавить даже смерть. Моргот медленно покачал головой, и камни в его руке качнулись, рассыпая по залу холодные искры. Он наслаждался тем, как его слова проникают в самую глубь их сердец, отравляя даже ту ярость, что прежде служила им опорой. — Но я все еще готов отдать Камни тебе, — произнес он, и в этом предложении послышался скрежет захлопывающейся ловушки. — Ну что. Решим тут и сейчас, или мне готовить для тебя отряды драконов и балрогов? Враг выжидал, глядя на Феанаро сверху вниз. Он видел, как тот замер, не дыша, зажатый между двумя безднами: вечным рабством у Клятвы, которая заставит его резать своих же соплеменников под стенами Валмара, и той ценой, которую Моргот требовал за возвращение Камней прямо здесь. Маэдрос почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. Он видел, как пальцы отца судорожно царапают камень пола, и как в его глазах гаснет последняя искра той гордой убежденности, что вела их через море. Теперь перед ними стоял не просто мучитель, а режиссер их окончательного падения, предлагающий им выбор между двумя видами проклятия. Воздух в тронном зале, казалось, превратился в раскаленный свинец. Моргот не сводил глаз с Феанаро, ожидая, когда Пламенный Дух первым произнесет то, что разрушит его окончательно. Молчание затягивалось, становясь невыносимым, и только тихий звон цепей выдавал дрожь, бившую пленников. Сильмариллы в ладони Врага продолжали сиять, безучастные к тому, какую цену за них собираются заплатить. Феанаро поднял голову, и его лицо казалось высеченным из серого пепла, сквозь который пробивались последние угли угасающего костра. Он долго смотрел на Маэдроса, чьи рыжие волосы в свете камней казались кровью, пролитой на черный гранит, а затем перевел взгляд на Моргота. Голос его, когда он заговорил, был лишен прежней звонкости; он был глухим, как звук земли, падающей на крышку гроба. — Ты победил, Тюремщик, — произнес Феанаро, и каждое слово давалось ему с видимым усилием. — Ты нашел ту единственную тропу, где моя гордость оборачивается против моего семени. Я не поведу свой народ на Валинор, чтобы убивать братьев ради Камней. Я не стану твоим молотом. Называй свою цену. Что я должен сделать здесь и сейчас, чтобы ты отдал Камни Майтимо и отпустил моих сыновей? Что я должен отдать тебе, кроме своей жизни, которую ты и так волен забрать? Он опустил плечи, и цепи, до этого натянутые до предела, бессильно звякнули о пол. Феанаро больше не боролся с оковами; он весь обратился в ожидание, понимая, что сейчас Моргот потребует то, что окончательно растопчет его дух. Маэдрос рванулся вперед, насколько позволяли короткие звенья, прикованные к костылю. — Отец, нет! — выкрикнул он, и в его голосе прозвучал неподдельный ужас. — Не слушай его! Какую бы клятву он ни принес, он не отпустит нас! Он хочет твоей гибели, но еще больше он хочет твоего унижения! Не заключай с ним сделок! Но Феанаро даже не вздрогнул. Он продолжал смотреть в пустоту глазниц железной маски, ожидая последнего слова Врага. Он видел, как пальцы Моргота ласково поглаживают грани Сильмариллов, и знал, что сейчас будет произнесено нечто такое, что навсегда разделит его жизнь на «до» и «после», если это «после» вообще наступит. Моргот поднялся в полный рост, и его тень, подобно крыльям великой ночной птицы, накрыла весь тронный зал. Он протянул руки над головами пленников, и Сильмариллы в его ладонях вспыхнули ледяным огнем, словно само сияние содрогнулось от близости той тьмы, что была призвана в свидетели. Голос Врага зазвучал глубоко и торжественно, обретая ту силу, перед которой некогда склонялись сами стихии. — Тогда принесем общую Клятву, — произнес он, и каждое слово отзывалось гулом в камнях Тангородрима. — Повторяйте за мной: именем Эру, Негасимого Пламени, его Чертогов и Пустоты за их пределами, и всем моим Духом и Силой, этой Клятвой скрепляется нерушимая сделка. Я, Мелькор, Восстающий в Могуществе, клянусь отдать Камни и никогда не посягать на них ни прямо, ни чужими руками, и выпустить вас обоих живыми к вашей армии. Мы, Феанаро и Майтимо, клянемся беспрекословно выполнить посильную для тел, пусть и мучительную для духа повинность, о сути которой будет сообщено Мелькором после нашего окончательного согласия. Клянемся выполнить все эти условия без уверток. Феанаро содрогнулся. Упоминание Эру и Пустоты в устах того, кто осквернил само сотворение мира, отозвалось в его душе невыносимой болью. Он видел, как побледнел Маэдрос, как задрожали его руки, скованные тяжелым железом. Рыжий принц посмотрел на отца, и в его глазах отразился первобытный ужас перед вечностью, которую они только что призвали себе в судьи. Они понимали, что эта Клятва — капкан, из которого нет выхода, но свет оставшихся Камней и жизни братьев, оставшихся в Хитлуме, перевешивали страх перед небытием. Феанаро первым разлепил пересохшие губы, и его голос, надтреснутый и слабый, повторил страшные слова. Следом за ним, заглатывая холодный воздух, заговорил Маэдрос. Каждое слово давалось им с трудом, словно они проглатывали раскаленные угли. Когда последние звуки Клятвы затихли под сводами, в зале воцарилась мертвая тишина. Даже жаровни перестали трещать. Моргот медленно опустил руки, и на его лице, скрытом железной маской, промелькнуло выражение жуткого довольства. Сделка была скреплена силой, которую не мог отменить ни Вала, ни Майа. Пленники остались на коленях, опустошенные и замершие, ожидая, когда Враг раскроет истинную суть их «повинности».