Любовью а не войной

Тьма в подземельях Ангбанда была не просто отсутствием света, но осязаемой, тяжелой массой, давившей на грудь. Феанаро сидел, привалившись спиной к неровной каменной стене, и каждый вдох давался ему с трудом. Его руки были разведены в стороны и скованы тяжелыми цепями из черного железа, вросшими глубоко в породу. Тот, кто ковал эти кандалы, знал толк в пленении — металл холодил кожу, вытягивая остатки внутреннего огня, но не давал забыться в спасительном беспамятстве. Глаза Феанаро, привыкшие к сиянию Древ, теперь видели лишь серые тени и багровые отсветы, просачивающиеся из глубоких расщелин. Он не знал, сколько времени провел в этом каменном мешке. Тишину нарушал лишь мерный кап капель где-то в глубине сводов и его собственное хриплое дыхание. Вдруг издалека донесся грохот окованных железом сапог и скрежет металла о камень. Тяжелая решетка соседней ниши, отделенная от кельи Феанаро лишь узким проходом и рядом толстых прутьев, с воем отползла в сторону. В неверном свете факелов, которые несли орки, показались массивные фигуры надсмотрщиков. Они волокли за собой пленника. Его одежда была изорвана в клочья, на светлых волосах запеклась кровь и дорожная пыль, но лицо оставалось искаженным в гордом и яростном усилии. — Бросайте его сюда, — прохрипел один из орков, толкая узника в спину. Маэдрос рухнул на колени, едва успев подставить связанные руки, чтобы не удариться лицом о камни. Запястья его были стянуты так туго, что пальцы посинели. В ту же секунду надсмотрщики подтащили его к стене. С лязгом захлопнулись засовы, фиксируя цепи. — Отец? — голос Маэдроса сорвался, превратившись в едва слышный шепот, когда он поднял голову и встретился взглядом с Феанаро. Орки расхохотались, и звук их смеха многократно отразился от стен, превращаясь в издевательское эхо. Последний факел качнулся и исчез за поворотом коридора. Грохот закрываемой внешней двери возвестил о том, что они остались одни. Феанаро рванулся вперед, и звенья его цепей натянулись, высекая искру из камня, но между ним и сыном оставалось еще несколько локтей пустоты и железная преграда. Маэдрос замер, распятый на холодной стене, глядя на отца через прутья решетки, и в полумраке его глаза блеснули отчаянным, лихорадочным светом. Узники молчали, разделенные лишь узким пространством, которое в этих стенах казалось непреодолимой пропастью. Тень легла на лицо Маэдроса, но даже в скудном багровом отсвете, идущем из глубин цитадели, его волосы вспыхивали тусклой медью. Рыжие пряди, разметавшиеся по плечам, казались единственным живым пятном в этом сером склепе. Он дышал часто и прерывисто, пытаясь найти опору для ног на скользком камне, чтобы ослабить натяжение цепей, врезавшихся в запястья. — Они сказали, что ты мертв, — заговорил Маэдрос, и его голос, поначалу хриплый, окреп, обретая привычную твердость. — Враг шептал это над моим ухом все то время, пока они вели меня по пустошам. Они смеялись, глядя на мое отчаяние. Феанаро не сводил глаз с сына. Его собственные губы пересохли, а в груди клокотала ярость, которую не могли сдержать никакие оковы. Он видел каждое пятно крови на тунике старшего сына, видел, как дрожат его пальцы, и эта немощь перед лицом чужих страданий жгла его сильнее, чем кандалы Ангбанда. — Ты пришел за мной, Майтимо, — произнес Феанаро, и имя это прозвучало под сводами тюрьмы как горький упрек и одновременно как высшее признание. — Ты поверил их лживым речам о мире. Сколько раз я должен повторять, что слово Врага — это яд, разлитый в золотые кубки? Маэдрос дернул рукой, и тяжелая цепь отозвалась стоном. Он смотрел на отца сквозь прутья решетки, и в его глазах, отражавших скудный свет, читалась не вина, а бесконечная усталость. — Я не мог оставить тебя здесь, зная, что есть хотя бы малая надежда на твое спасение, — ответил он, качнув головой, отчего рыжие волосы закрыли часть лица. — Братья... они остались в лагере. Я запретил им следовать за мной. Но я был слеп. Моя гордыня нашептывала мне, что я смогу перехитрить того, кто соткал саму тьму. Феанаро горько усмехнулся, и этот звук был подобен скрежету камня о камень. Он подался вперед, насколько позволяли цепи, вглядываясь в черты Маэдроса, пытаясь найти в них следы пыток или сломленной воли. — Теперь мы оба здесь, — прошептал Феанаро. — В самом сердце его владений. Расскажи мне, что ты видел, пока тебя вели сюда. Собирается ли наше воинство? Или они затаились в страхе, увидев, как их предводителя уводят в цепях? Маэдрос опустил голову, и его дыхание на мгновение замерло. Он чувствовал холод камня затылком и слышал, как где-то далеко внизу бьют огромные молоты, содрогая основание Тангородрима. — Лагерь у Хитлума стоит, — наконец произнес он. — Но среди наших нет единства, отец. Весть о твоем пленении ударила по ним сильнее, чем клинки орков. А теперь, когда и я не вернулся... Он замолчал, не в силах закончить фразу. Тишина Ангбанда снова начала смыкаться вокруг них, тяжелая и липкая, прерываемая лишь далеким эхом страданий из других подземелий. По лицу Маэдроса пробежала судорога боли, когда он попытался переменить положение тела, но кандалы лишь глубже впились в плоть.