Ублюдок

***

      Кевину Дэю уже шестнадцать лет. Сейчас он стоит в гостиничном номере с Рико и с бокалом шампанского в руке, чувствуя, как пузырьки газа лопаются на языке с металлическим привкусом. Два года прошло с той ночи, когда он подписал отказ от операции, и каждый из этих годов отложился в его теле слоем шрамов, кальцинированных переломов и застарелых гематом, которые не рассасывались до конца — просто бледнели и желтели, уступая место новым.       Два года молитв, обращённых в пустоту, два года тихого, вязкого ужаса, который стал его постоянным спутником, вторым сердцебиением и единственной константой в мире, где боль, унижение, страх менялись лишь оттенками, но не сутью.       Его левая рука восстановилась примерно на семьдесят процентов, так сказал врач месяц назад, листая медицинскую карту Кевина с тем же выражением скуки, с каким листают вчерашнюю газету. Семидесяти процентов хватало, чтобы оставаться в основнос костяке Воронов, потому что семьдесят процентов Кевина Дэя — это всё ещё больше, чем сто процентов любого другого игрока его возраста, и Рико это знал. Рико всегда знал точные границы, до которых можно давить.       Он сломал Кевина ровно настолько, чтобы тот не представлял угрозы: не мог затмить Короля на поле, не мог претендовать на лидерство, не мог даже думать о том, чтобы бросить вызов. Рико оставил ровно столько таланта, чтобы Кевин продолжал приносить пользу, забивать голы и оставаться витриной Гнезда.       Золотая клетка с железными прутьями, думал Кевин каждый раз, когда его кроссовки касались покрытия. Он — воронёнок, которому вырвали голосовые связки, но оставили крылья, чтобы тот мог летать внутри своей тюрьмы, не подозревая, что летать — это не то же самое, что быть свободным.

***

      Внезапное решение основной ветки семьи Морияма «защитить» его приходит как гром среди ясного неба или, точнее, как удар хлыста, которого ждёшь всю жизнь и всё равно оказываешься не готов, когда он наконец обрушивается на спину. Это произошло два года назад, за ужином в общей столовой, при всех, и Кевин понимает: Кенго выбрал публичное объявление не случайно. Публичное унижение Рико — инструмент контроля, такой же, как и всё остальное в арсенале любого из Мориям. — Рико, — произносит его отец: — Ты слишком груб с Кевином. Он — ценный член нашей семьи. Очень ценный. Ближайшие матчи определят ваше положение в Лиге на следующий сезон. Я не могу допустить, чтобы ты продолжал экспериментировать с его здоровьем. Ты меня понял?       Номер Один медленно откладывает вилку, будто она сделана из хрупчайшего фарфора, и поднимает взгляд на дядю. Его лицо не выражает ничего, кроме вежливого внимания, но Кевин, сидящий через три стула от него, чувствует, как воздух в столовой сгущается, становится вязким и трудным для дыхания. — Конечно, — отвечает Рико, невинно улыбаясь.       Морияма-младший переводит взгляд на Кевина через стол, и в этом взгляде нет ни капли смирения. То, что плещется в глубине его зрачков — тёмное, маслянистое, хищное, — не имеет ничего общего с подчинением. Это обещание. Чистое, неразбавленное обещание того, что он найдёт способ. Он всегда находит способ.

***

      Это случается через два дня после выездного матча, закрывающего их юниорскую лигу и предвещающего начало старшей. Они выигрывают с разгромным счётом — двенадцать-три, такой разрыв, что трибуны ревут в экстазе, а комментаторы захлёбываются эпитетами, описывая слаженность игры Воронов.       Команда ликует в раздевалке, игроки хлопают друг друга по спинам, и даже Кевин позволяет себе расслабиться — глупо. Он стоит под горячими струями душа, смывая пот и усталость, и думает: сегодня всё обошлось. Сегодня Хозяин доволен, сегодня победа, сегодня никто не будет наказан. Ему шестнадцать, и он до сих пор верит в такие вещи, потому что без этой крошечной, иррациональной и безнадёжной веры он бы не продержался и года.       Они возвращаются в гостиницу поздно вечером. Хозяин уходит в свой номер на верхнем этаже — у него встреча с партнёрами по бизнесу, какие-то люди из спонсоров и бумаги, которые нужно подписать. Рико останавливается в холле, смотрит на команду, рассыпающуюся по лифтам, его голос звучит легко и беззаботно прямо за спиной у Дэя: — Кевин, задержись.       Он замирает на полушаге.       Инстинкты, отточенные годами, кричат ему в затылок — не ходи, не смей, скажи, что ты устал, скажи, что тебе нужно в медблок, скажи что угодно, только не иди. Но остальные игроки смотрят, и сам Рико глядит на него с выражением лёгкого недоумения, будто удивляясь, почему Кевин вообще колеблется. Будет ли отказ считаться публичным неуважением? Конечно же да. А неуважение наказывается. — Хорошо, — говорит Кевин. Это слово выходит из него, как выдох перед прыжком в пустоту.       Они поднимаются в номер: просторный, дорогой, с видом на залив и мини-баром, уставленным бутылками, которые Рико тут собрал просто потому что мог себе позволить. Тяжёлые шторы задёрнуты, и лишь настольная лампа горела в углу приглушённым жёлтым светом. На журнальном столике у дивана стояла бутылка шампанского в ведёрке со льдом и два чистых бокала. Рико, очевидно, заказал всё заранее.       Морияма подходит к столику, берёт бутылку и разливает шампанское с отрепетированной небрежностью человека, который делал это тысячу раз. — Пей, — говорит он, протягивая бокал Номеру Два. В его голосе нет угрозы или приказа, только показательное дружелюбие. — Я не пью, — отвечает Кевин.       Рико улыбается шире, вкладывая ножку бокала в чужую ладонь, обхватив её холодными и сухими пальцами. — Я настаиваю. Это традиция, команда всегда отмечает победу. Разве ты не часть команды?       Кеивн подносит бокал к губам, пьёт залпом, чтобы покончить с этим быстрее, и шампанское обжигает горло пузырящимся легким спиртом, холодное и терпкое, отдающее яблоками и чем-то цветочным. Он не чувствует постороннего вкуса, только алкоголь, только лёгкое головокружение от выпитого на пустой желудок. Этот странный жест мог бы оказаться обычным параноидальным наваждением, если б Рико не был Рико. — Садись, — произносит он, и его рука указывает не на кресло, не на стул у стола, а на кровать — широкую и застеленную белоснежным бельём с гостиничным логотипом на подушках.       Дэй колеблется долю секунды, а потом садится в кресло напротив сознательно, и демонстративно, как маленький акт неповиновения, который он позволяет себе. Потому что Рико запретили грубость, потому что Рико боится своего отца, потому что, чёрт возьми, он не собака, чтобы садиться по команде. — На кровать, Кевин, — повторяет Морияма, в моменте теряя своё дружелюбие одним быстрым, гладким движением: — Я сказал.       Блядство. Край матраса прогибается под его весом, и он сидит, прямой как палка, сжимая пустой бокал, который забыл поставить на столик, чувствуя, как внутри что-то начинает переворачиваться.       Через несколько минут сердце начинает биться слишком быстро и далеко не от паники, не от предчувствия беды, а просто так, без причины, как будто внутри грудной клетки кто-то включил метроном на предельную скорость. Ещё через две минуты ему становится невыносимо жарко, хотя кондиционер в номере гудит ровно, и температурный дисплей показывает прохладные градусы.       Кожа буквально горит, каждая клеточка вспыхивает отдельным огоньком, и мысли путаются, как моток ниток: он пытается ухватиться за что-то, за какую-то логическую нить, хоть одну, но они выскальзывают, расползаются и превращаются в бессмысленный клубок ощущений. — Рико, — звуки его голоса звучат отдалённо, как будто доносятся из соседней комнаты и говорит это вовсе не он, а кто-то другой: — Что ты мне дал? Что было в бокале?       Японец садится рядом — слишком близко, так, что Кевин чувствует жар его тела, запах его одеколона, влажное тепло его дыхания. Рико улыбается. Улыбка настоящая, искренняя, полная извращённого предвкушения. — Ничего такого. Просто расслабляющее. Лёгкий транквилизатор и немного стимулятора, чтобы ты не отключился раньше времени — я же не зверь, Кевин, я хочу, чтобы ты был в сознании, чтобы ты всё прочувствовал. Ты слишком напряжён в последнее время. Отец велел мне быть с тобой помягче, и я стараюсь, я очень стараюсь — видишь, я становлюсь мягче, я забочусь о тебе, я не бью тебя, я приглашаю тебя в свой номер, я угощаю тебя шампанским, я делаю всё, что велел отец. Разве я не хороший брат?       Его рука ложится на шею Кевина. Чужие пальцы кажутся ледяными на горящей коже и скользит по вороту черной рубашки, оттягивая ткань в сторону, обнажая ключицу, самую ямку у основания горла, где пульс бьётся часто-часто, как у пойманной птицы. — Не надо, — выдыхает Кевин, и он пытается отодвинуться, он приказывает своему телу двигаться, но оно не слушается: мышцы налились свинцом, суставы отказываются сгибаться, и единственное, что ему удаётся — это слегка отклониться назад, упираясь ладонями в матрас. — Надо, Кевин, — голос Рико падает до страшного шёпота над самым ухом: — Ты — моё. Остальные могут думать, что ты актив, ресурс, что тебя нужно беречь ради очков на табло и денег. Но для меня ты более ценная вещь. Моя собственность. И я хочу пользоваться своей собственностью так, как считаю нужным, потому что собственность не имеет права голоса, собственность не говорит «не надо», собственность просто принимает то, что ей дают.       Рука скользит ниже по груди и животу, сминая ткань рубашки. И в этот момент в дверь стучат. Три коротких, чётких удара, которые звучат в тишине номера как выстрелы, Кевин лишь на секунду позволяет себе надежду: глупую, отчаянную, бессмысленную надежду на то, что это Хозяин, что он что-то заподозрил и пришёл проверить, что тут вообще происходит. — Войдите, — говорит Рико спокойно, не убирая руки с живота Кевина, не отодвигаясь и не меняя позы.       Вся надежда быстро умирает. Дверь открывается, и в комнату входит Жан.       Кевин смотрит на него и чувствует, как внутри душа сворачивается в тугой холодный комок где-то под рёбрами, потому что по лицу Жана — по тому, как он отводит взгляд, как его плечи опущены, как его руки висят вдоль тела безвольно и обречённо, — Кевин понимает: Жан знал, зачем его позвали. Может быть, не в деталях, может быть, не до конца, но знал. И всё равно пришёл. Потому что не прийти было нельзя. Потому что в Гнезде выбор — это иллюзия, и им обоим это известно лучше, чем кому-либо ещё.       Жан закрывает за собой дверь, поворачивая ключ. Кевин слышит, как металлический язычок входит в паз с тихим щелчком, который эхом отдаётся у него в затылке. — Ты вовремя, — говорит Рико, его тон теперь совершенно другой: деловой, распорядительный, как у босса, раздающего указания рабочим. — Подержишь его. Он сегодня слишком активный — ему дали немного расслабиться, но всё равно дёргается, а я не хочу, чтобы он пропустил что-то важное. Ты же тоже хочешь, чтобы Кевин усвоил урок, правда, Жан?       Моро стоит у двери, и его лицо, обычно такое спокойное и непроницаемое, такое по французски-отстранённое, на секунду ломается, как лёд под ногой, где под трещинами проступает бездонно-чёрное отчаяние. — Жан, — голос Рико падает чуть ли не до рыка: — Я сказал, подержи.       Моро подходит к кровати, каждый его шаг, как шаг по битому стеклу, как шаг в воду, которая смыкается над головой. Он садится позади Кевина, и его руки ложатся на плечи до боли в ключицах, до хруста, до того, чтобы Кевин не мог вырваться, не мог отбиваться и не мог даже шевелиться. Его пальцы впиваются в мышцы, находят те точки, которые парализуют движение, и безжалостно держат, как человека, которому вправляют сустав без анестезии. Жан отводит взгляд.       В следующий момент Рико срывает с него рубашку рваным, нетерпеливым движением, не заботясь о пуговицах, о ткани, о том, как она рвётся с треском. Потом джинсы — Рико расстёгивает их не спеша и методично, каждое движение его пальцев отдаётся в теле Кевина волной дрожи и отвращения. Потом всё остальное — бельё отлетает в сторону, и Кевин остаётся обнажённым на белой гостиничной кровати, прижатый руками Жана, парализованный наркотиком, беспомощный, словно новорождённый.       Стыд приходит горячими и удушающими волнами, но он какой-то отстранённый, будто Дэй наблюдает за собой со стороны, как будто это не его тело лежит на кровати, а чьё-то чужое, случайно оказавшееся здесь.       Препарат, который Рико подмешал в шампанское, делало странные вещи с его восприятием: мир то сужался до одной яркой точки, то расширялся до размеров комнаты, звуки то оглушают, то становятся едва слышными, а кожа продолжает гореть, и прикосновения Рико холодными пальцами, скользящих по животу, по талии, по внутренней стороне бёдер — ощущаются почти как облегчение, как прохлада на ожоге. От этого ещё тошнотворнее.       Рико не торопится, он методичен и терпелив, он хочет, чтобы Кевин запомнил каждую секунду, каждое прикосновение этого унижения. Это не имеет ничего общего со страстью, с тем, что нормальные люди называют сексом. Это акт собственничества, чистый и холодный, как скальпель хирурга, и Рико проводит его с пугающей точностью.       Морияма наклоняется, упираясь коленом в край матраса, и кровать прогибается под его весом. Он нависает над Кевином, но не давит, просто оказывается так близко, что Кевин чувствует привычный цитрусовый запах. Пальцы Рико ложатся на его грудь, но не сжимают или царапают, просто лежат, тёплые и твёрдые, прямо над сердцем, которое теперь бьётся слишком быстро. — Ты такой красивый, Кевин, — говорит он, проводя ладонью по груди, потом по рёбрам, которые когда-то ломал, по шрамам, которые когда-то оставил: — Твоя мать хорошо постаралась, она создала шедевр, но забыла научить тебя смирению, а это самое важное, правда? Талант без смирения — ничто, это просто мусор, разбрасываемый по полю. А я учу тебя смирению. Я учу тебя быть благодарным за то, что у тебя есть. Я учу тебя понимать, кому ты принадлежишь. Разве это не достойная цель, Жан? Разве я не хороший учитель? — Да, Рико, — отвечает Жан глухо, его пальцы сжимаются сильнее на плечах чужих, причиняя новую боль, которая успешно перекрывает старую.       Первый час он пытается бороться. Тело, отравленное смесью транквилизатора и стимулятора, не подчиняется ему, но сознание всё ещё цепляется за реальность и кричит:

«нет нет нет»

      Рико тихо и коротко смеётся, выдыхая воздух через нос, и наклоняется ещё ниже, так что его губы почти касаются губ Кевина. Почти, но не совсем. Он замирает в этой точке, в этом миллиметре расстояния, и Дэй вновь чувствует его дыхание на своей коже, тёплое и размеренное, такое близкое, что он мог бы податься вперёд и сократить это расстояние сам, чтобы разорвать в мясо эти мерзкие губы, сделать ему так же больно. Но он не двигается, голова тяжёлая, перед глазами всё плавает, и Кевин даже не до конца уверен, что Рико действительно так близко к нему.       И целует. Собственнический и наказывающий: глубокий, медленный, с привкусом шампанского, которое они недавно пили. Его язык скользит по нижней губе Кевина, намереваясь зайти глубже, но Дэй со всеми остатками силы сжимает губы вместе. Рука Рико скользит к шее и опасно смыкает на ней пальцы, заставляя закашлять от боли нажима и нехватки воздуха. Их языки встречаются, и Кевин чувствует, как по позвоночнику пробегает электрический разряд от затылка до поясницы, до самых кончиков пальцев, которые с силой впиваются в края кофты Жана у себя над головой. Он сокрушительно мычит в поцелуй, пытаясь отвернуть голову и избавить себя от этого, пока его действительно не вырвало.       Морияма отстранился от его губ и смотрел на него сверху вниз с неприкрытым торжеством и холодным удовлетворением собственника. — Тише, тише, — шепчет он, тяжело дыша и вдавливая Кевина в матрас всем весом своего тела. — Не надо так. Ты же не хочешь, чтобы сюда пришли посторонние и увидели тебя в таком виде? Я хорошо к тебе отношусь, забочусь о тебе. Делаю буквально всё, чтобы тебе было хорошо, а ты, видимо, простоне умеешь принимать заботу. Всегда был неблагодарным и сопротивлялся, всегда думал, что ты особенный. Но ты не особенный. И сегодня ты это поймёшь. Правда, Жан? Помоги ему понять.       Жан не отвечает, и Рико не настаивает. Кевин чувствует на своих губах соль: то ли пот, то ли слёзы, то ли кровь из прокушенной щеки. Он не может дышать носом, тот забит, и паника накатывает вместе с удушьем на своей шее. Мир начинает темнеть по краям, но в этой темноте есть что-то привлекательное и желанное: забвение, отсутствие, свобода от происходящего. Рико убирает руки, и воздух врывается в лёгкие с такой силой, что Кевин заходится кашлем. — Нет-нет, — говорит Рико приторно заботливо. — Не отключайся, я хочу, чтобы ты запомнил каждую секунду. Чобы каждый раз, когда ты выходишь на поле, каждый раз, когда ты забиваешь гол, каждый раз, когда ты дышишь — ты помнил, кто позволил тебе это делать. Я. Я. Я.       Теперь он снимает с себя оставшуюся одежду: рубашку, брюки, бельё — быстрыми и экономными движениями. Тело Рико — тело профессионального спортсмена, подтянутое, рельефное, с крепкими мышцами, перекатывающимися под кожей при каждом движении. Кевин знает каждый дюйм этого тела — знает, как оно двигается на поле, как оно напрягается перед броском, как оно расслабляется после победы. Но сейчас он видит его по-новому: в приглушённом свете гостиничного номера, и с тем намерением, которое оно несло за собой, становилось не на шутку мерзким. — Расслабься, — шепчет Номер Один ему на ухо, его дыхание щекочет кожу. — Иначе будет больно.       Его пальцы скользят между ног Кевина и сначала просто гладят, очерчивают круги, привыкают к теплу и текстуре. Потом он тянется к своему рту и Кевин слышит влажный звук, когда Рико облизывает свои фаланги пальцев. Первое прикосновение прохладное от влаги, и Дэй вздрагивает от боли: внутри он горячий, пульсирующий, а прохлада слюны ощущается как плевок в самую душу. Палец Рико входит медленно, осторожно, поворачиваясь, растягивая, и Кевин задерживает дыхание, а потом выдыхает долго и прерывисто, когда мышцы привыкают и расслабляются.       Он добавляет третий палец, и теперь Кевин чувствует настоящую, ощутимую и растягивающую наполненность — и это ощущение отвратительно дискомфортно. Кевин не издает ни звука, сдерживаясь, что бы не позволять Рико ещё больше наслаждаться моментом.       Морияма устраивается между его разведённых ног, Кевин кладёт лодыжки ему на поясницу. Отчаянный жест, который выходит сам собой, ватные ноги хотели почувствать хоть какую-то опору и возможность оттолкнуть. Но он не мог придти в себя. Ощущение похоже на сильное опьянение. Горячая головка члена касается колечка мышц, Кевин задерживает дыхание. Он входит медленно, дюйм за дюймом, и это совсем другое ощущение, нежели от пальцев: он толще, твёрже, заполняет полностью, так, что на секунду перед глазами вспыхивают искры и тело скручивает от невозможности вытащить это из себя.       Рико продолжает. Медленно, размеренно и скучающе, как машина, выполняющая заданную программу. Иногда он останавливается, чтобы поправить волосы, спадающие на лоб, или сделать глоток шампанского из бокала, стоящего на прикроватной тумбочке, и в эти моменты Кевин видит себя со стороны — распростёртого на кровати, обнажённого, беспомощного, прижатого руками друга, и это зрелище настолько чудовищно, что его мозг отказывается это обрабатывать, просто стирает, как засвеченный кадр.       Через час Кевин полностью перестаёт сопротивляться. Он не принимает происходящее и даже не чувствует смирения. Его мышцы просто исчерпывают последние резервы адреналина, и тело обмякает, становится безвольным, как тряпичная кукла. Жан всё ещё держит его, но теперь его хватка единственное, что удерживает Кевина в вертикальном положении, потому что его позвоночник превратился в желе, его кости стали восковыми, его воля превратилась в пепел.       Кевин глубоко и размеренно дышит, и с каждым выдохом тело предательски раскрывается больше. Рико чувствовал это и начинал двигаться быстрее, не давая Кевину и шанса. Глубже, сильнее, выходя почти полностью и входя снова — плавно, размеренно, как волны, накатывающие на берег. Кевин ещё пока чувствует каждую деталь: как головка трётся о внутреннюю стенку, как вены на длине пульсируют в такт сердцебиению Рико, как его собственные мышцы обхватывают, сжимают и пытаются не пустить глубже, что только больше причиняет боль.       Через два часа Кевин перестаёт чувствовать. Это происходит не резко, ощущения уходят постепенно, слой за слоем, как отслаивается старая краска. Сначала он перестаёт чувствовать боль, она становится просто фоном, белым шумом, чем-то далёким и несущественным. Потом перестаёт чувствовать прикосновения. Они есть, он знает, но его нервные окончания больше не передают сигналы в мозг. Потом перестаёт чувствовать своё тело как единое целое: оно распадается на фрагменты, на отдельные куски плоти, которые существуют сами по себе и не имеют к нему никакого отношения.       И, наконец, он перестаёт чувствовать себя. Этот Кевин Дэй уходит, сворачивается в крошечную точку где-то в глубине сознания и замирает там, как зверёк в норе, пережидающий лесной пожар.       Рико меняет угол: чуть выше и глубже — вдруг Кевин вздрагивает всем телом, потому что Морияма задел ту самую точку, то самое место, о существовании которого тот знал только теоретически. Из его горла вырывается звук, не стон, а срыв на крик, и его тело больше вжимается в кровать, стараясь скрыться, чтобы это не повторилось. Рико замечает это, ну разумеется, и теперь каждое его движение нацелено лишь туда. — Хватит… — он задыхается, а остальные слова превращаются в бессвязную мантру, в ритм, совпадающий с толчками.       Рико близко, Кевин видит это по его лицу: глаза закрыты, губы приоткрыты, на лбу выступили капельки пота, и мышцы на его плечах напряжены так, словно он держит вес всего мира, а не просто трахает названного брата в гостиничном номере. Его ритм сбивается, становится быстрее, резче, и он одной рукой обхватывает талию снизу. Кевин даже не заметил, когда Рико успел, он был слишком занят тем, чтобы мысленно исчезнуть. Всё и так было невыносимо: член в нём и этот влажный, ритмичный звук — ощущение, будто скоро вырвет.       Морияма кончает через несколько секунд, и Кевин чувствует, как его член пульсирует и набухает, а этот последний толчок отдаётся в теле ещё одной волной боли, ослабленной, но всё равно ощутимой.       Рико приподнимается, снимая с члена презерватив, и смотрит на него. Взгляд долгий, внимательный, властный. Его пальцы касаются щеки Дэя, стирают что-то. Может быть, пот, а может быть и слезу.       Жан отпускает чужие плечи, его пальцы разжимаются медленно, осторожно, как будто он боится, что Кевин рассыпется. Там остаются темные синяки размером с монету и несколько отпечатков пальцев, которые будут напоминать об этой ночи ещё неделю. Почувствовав свободу, Кевин тут же наклоняется к краю кровати, начиная кашлять так, будто его сейчас вырвет.       Моро отползает к стене, садится на пол, прижав колени к груди и закрыв лицо руками, и его плечи мелко дрожат, хотя в комнате не холодно.       Буди очень расслабленным, Рико отходит в сторону, накидывая гостиничный халат, повисший на спинке стула. Он шагает к мини-бару, наливает себе ещё шампанского и тут же выпивает залпом. Его глаза то и дело цепляются за силуэт Дэя с выражением лёгкого любопытства. — Жан, проследи, чтобы он ушёл до утра. Нам не нужны проблемы. Пусть идёт к себе, примет душ и поспит. Завтра уезжать.       Дверь ванной закрывается с мягким щелчком, спустя несколько секунд слышится шум воды. Тишина в комнате меняется. Она больше не давящая, не наполненная угрозой, но пустая, как вакуум или космос, где нет воздуха, нет тепла, нет вообще ничего.       Жан медленно поднимается с пола, будто только что пробежал марафон и обнаружил, что финишная черта была миражом. Он подходит обратно к кровати, глядя на Кевина сверху вниз — во взгляде не было видно ни страха, ни жалости, лишь отражение чужой души в кривом зеркале. — Кевин… — начинает Жан, и его голос срывается, как будто это имя — колючая проволока, раздирающая горло. — Помоги мне встать.       Третий номер помогает. Его руки подхватывают Кевина под подмышки, поднимают с кровати, тот едва стоит на дрожащих ногах, покачиваясь и хватаясь за плечо Моро, чтобы не упасть. Пол усеян его вещами: испорченная рубашка, смятые джинсы, бельё, отброшенное в угол. Он наклоняется за джинсами и тело сразу же отзывается болью, не острой, а тупой, разлитой, как будто его долго били, что, в сущности, и произошло, только слегка иначе. Одеваясь, Номер Два застёгивает молнию непослушными, трясущимися пальцами.       Вместо рубашки он берёт куртку Рико, висящую на спинке стула: чёрную, дизайнерскую, с золотыми пуговицами и вышитой монограммой на внутреннем кармане — накидывает на плечи. Ему всё равно, как это выглядит. Ему всё равно, что Рико скажет, когда заметит пропажу. — Кевин, — говорит Жан, и его голос звучит так, будто он вот-вот заплачет: — Я не мог… Если бы я отказался, он бы сделал это со мной, а потом всё равно с тобой, и тогда… Я знаю, что это не оправдание, но я не мог, правда не мог, ты должен понять, я не…       Дэй поднял пустой взгляд на сокомандника, на его серое лицо, на тени, залёгшие под глазами, на опущенные уголки губ, на руки, всё ещё дрожащие после того, как удерживали его три часа подряд.       Единственный друг в этом аду.       Единственный человек, который приносил ему еду после наказаний, который заслонял его плечом, который учил его французскому, чтобы они могли общаться без страха. Человек, который только что держал руки, пока названный брат насиловал его. И даже после всего этого Кевин не смог винить Моро. Потому что вина, как горячая картофелина, которую бросают по кругу, в конце концов всегда падает в руки тому, кто слабее, а Жан не сильнее Кевина, Жан точно такой же сломанный, точно такой же запуганный, точно такой же беспомощный. — Прощай, Жан, — произносит Кевин, и это слово, «прощай», звучит как приговор.       Жан слышит это, тогда его лицо меняется — бледнеет, вытягивается, как будто он только что осознал, что именно происходит. — Подожди, не делай глупостей, ты не в том состоянии, ты даже до лифта не дойдёшь, позволь мне помочь тебе добраться до твоей комнаты, я вызову врача, я скажу, что тебе стало плохо...       Дэй шел к двери шаткой походкой, как тот, кто существует только в движении прочь.

***

      Коридор гостиницы пуст и тих: ни души, ни шагов, ни голосов за дверями. Все спят, или делают вид, что спят. Либо просто ушли в ту часть города, куда уходят праздновать победу профессиональные спортсмены после разгромного матча, пока им позволили заниматься своими делами.       Кевин идёт к лифту, его босые ступни утопают в ворсе коридорного ковра, и каждый шаг отдаётся в измученном теле тупой, ноющей болью. Он нажимает кнопку вызова, ждёт, заходит в кабину, а когда двери закрываются, он впервые видит себя в зеркале — в полный рост, в безжалостном свете галогеновых ламп.       Зрелище катастрофическое. На шее россыпь синяков, тёмных, свежих, похожих на раздавленные ягоды ежевики. Губы распухли, на нижней трещина и запёкшаяся кровью. Красные пятна на висках и скулах — следы пальцев Рико, когда тот прижимал его голову к подушке, заставляя замолчать.       Черные волосы слиплись от пота, и вся его фигура в чужой куртке, накинутой на голое тело, с босыми ногами и мятыми джинсами, выглядела как персонаж фильма-катастрофы, который только что выбрался из эпицентра взрыва.       «Уродство», подумал Дэй про себя. Эта мысль приходит без сарказма и иронии, просто как констатация факта. «Я выгляжу как жертва изнасилования. Потому что я — жертва изнасилования. Жертва — клеймо и диагноз».