Ублюдок

***

      Лифт прибывает на первый этаж с мелодичным звоном, который звучит насмешкой: о, динь-динь, добро пожаловать в лобби, надеемся, Ваше пребывание было приятным. Кевин выходит в пустой вестибюль, если не считать в нём ночного портье, дремлющего за стойкой, и проходит на улицу. Осенний воздух ударяет его по лицу: холодный, влажный, пахнущий солью залива и выхлопными газами, и этот воздух становится первым, что он чувствует по-настоящему за последние несколько часов.       Он вдыхает его полной грудью, игнорируя боль в рёбрах, которая никуда не делась, и выдыхает облачко пара, которое тут же растворяется в ночи.       Парковка перед гостиницей освещена высокими фонарями с холодно-белым светом, а чёрный «Мерседес» Рико стоит у самого входа, как огромный спящий жук.       Кевин подходит к машине. Его босые ноги наступают на холодный асфальт, мелкие камешки и лужицы бензина, смешанные с пролитым пивом. Он достаёт из кармана джинсов связку ключей, которую успел стащить из кармана куртки Рико — его пальцы всё ещё дрожат, но ключ входит в замок зажигания с первого раза.       Прежде чем сесть в машину, он снимает с плеч куртку и роняет на асфальт. Она падает бесшумно, распластывается по бетону, как ненужная тряпка, как чёрный флаг поражения. Из кармана куртки выпадает кожаный и дорогой бумажник с монограммой «R.M.» на внутренней стороне, и Кевин наклоняется за ним. Открывает. Внутри пачка наличных, хрустящих сотенных купюр, перетянутых золотой зажимкой и три кредитные карты платинового уровня. Дэй вынимает деньги, аккуратно положив их в карман джинсов, чтобы не потерять, а всё остальное вместе с бумажником бросает на асфальт рядом с курткой. Сейчас он не чувствовал ничего — ни жалости, ни ненависти, ни сожаления. Только глухую ярость, которая поднималась из недр живота, заполняя его целиком раскаленной лавой.       Первая попытка завести двигатель. Семь минут возни с электрикой, Кевин видел, как это делает Рико из раза в раз, когда нужно было отключить маячок для «деликатных поездок», и тот запомнил последовательность действий с фотографической точностью, которая ни раз помогала ему.       Когда чёрная точка на мониторе гаснет, он выдыхает, потому что первые за эту ночь делает что-то, что имеет значение, что-то, что не продиктовано страхом или болью.       Он выезжает с парковки в третьем часу ночи и направляется к трассе. Огни Балтимора мелькают за стёклами, словно затухающие свечи. Уверенно жмёт на газ, стрелка спидометра ползёт вправо: шестьдесят, семьдесят, девяносто, сто миль в час — и встречный ветер свистит в щелях кузова, двигатель ревёт, как раненый зверь. Кевин не знает, куда едет. Он не знает, чего хочет.       Он знает только одно: если он сейчас вернётся, если развернёт машину и поедет обратно в гостиницу, то следующая ночь будет такой же отвратительной.

И та, что после неё.

И та, что после.

      Пока он не перестанет быть Кевином Дэем, пока не станет просто телом, пустым сосудом, который Рико наполняет по своему усмотрению, пока не умрёт внутри настолько, что даже обморок перестанет помогать.       Он едет на восток к океану, к Атлантике, к тому месту, где кончается суша и начинается открытая вода. Всё время думает о свободе, о том, как она пахнет, как она выглядит из окна угнанного «Мерседеса», как она ощущается в груди. Или думает о холодной воде, в которой можно утонуть, о том, как волны смыкаются над головой и забирают всё: память, боль, стыд, имя, оставляя только тишину, настоящую, окончательную, на которую Рико не сможет предъявить права.

***

      На рассвете Дэй останавливается на маленькой и обшарпанной заправке в Нью-Джерси, с мигающей вывеской и автоматом по продаже кофе, который пахнет жжёным пластиком. Он выходит из машины, и его босые ноги ступают на грязный асфальт, усеянный окурками и смятыми чеками. Но выпрямляясь во весь рост, его желудок тут же сжимается в спазме. Кевин не ел с обеда. Его в момент выворачивает желчью и шампанским, он стоит, скрючившись над асфальтом, упираясь ладонями в колени, и наблюдает, как лужица рвоты растекается по бетону, смешиваясь с пятнами масла и пылью. Наконец-то...       Ситуацию смягчает холодная вода, купленная в автомате, которую Кевин пьёт залпом, не чувствуя вкуса. Его походный набор пополняется дешёвыми сигаретами и бумажной картой восточных штатов, потому что свой телефон он выбросил из в окно где-то на сороковой минуте езды, когда тот начал пищать входящими сообщениями. Вероятно, от Рико, который вышел из душа и обнаружил пропажу куртки, ключей и своего самого ценного игрока.       Продавец, молодой парень в застиранной рубашке, смотрит на него с подозрением: босые ноги, мятые джинсы и голый торс под расстёгнутой фланелевой рубашкой, которую иот нашёл на заднем сиденье машины. Ничего не говорит, лишь указывает на нужное рукой с чертовски важным видом.       В туалете заправки Кевин запирает дверь на щеколду и впервые за много часов смотрит на себя в зеркало более внимательно, не мельком в отражении лифта, а осознанно и тщательно. Зеркало грязное, в разводах от чьих-то мокрых пальцев и пыли, но оно показывало достаточно. Он идит синяки на своей шее — они расползлись ещё сильнее, потемнели, превратились в бордово-фиолетовые кляксы, напоминающие отпечатки пальцев. Видит своё отёкшее лицо с разбитой губой и красными пятнами на скулах. Видит плечи: то место, где пальцы Жана впивались в кожу, теперь тоже покрылось заметными синяками.       Он видит свою левую руку, старый шрам от неправильно сросшегося перелома, уродливый, узловатый, и думает, что его тело теперь похоже на карту боевых действий, где каждое сражение отмечено шрамом или синяком, и сегодняшняя ночь — не последняя битва, а просто ещё одна отметка на этой карте, ещё одно доказательство того, что он всё ещё жив, всё ещё здесь, всё ещё Кевин Дэй.       Он наклоняется к раковине и сплёвывает, слюна розовая от крови, и это его кровь. Неспешно умывается холодной водой, долго трёт лицо, шею и плечи бумажными полотенцами, которые расползаются в руках, оставляя на коже белые катышки. После водных процедур его внимание привлекает соседний автомат: множество разных безделушек по цене банки пива, и кое-что Дэй приглядел сразу. Через минуту самая дешёвая толстовка с надписью «I ❤ NY», уэе была в его руках. Она воняла краской и синтетикой, но возмущения излишни — лишь бы побыстрее избавиться от всего, что напоминало о прошедшем. На скорую руку он переодевается прямо в туалете.       Вернувшись к машине, он не торопится заводить двигатель. Просто сидит, глядя на дорогу, на то, как восходящее солнце окрашивает небо над Нью-Джерси в грязно-розовые и бледно-жёлтые тона. Всё думает о Жане, оставшемся в гостиничном номере, о том, как он сидел на полу, закрыв лицо руками, и о том, как дрожали его плечи. Кевин думает о том, что оставил Жана одного — с Рико, с последствиями этой ночи, с вопросами, которые Хозяин обязательно задаст, когда узнает, что его ценный актив исчез вместе с машиной. Эти мысли причиняют боль, более острую, чем всё, что случилось с ним, просто потому что к своей боли можно привыкнуть. Чужая боль — это рана, которая никогда не заживает. Но Кевин знает, что Жан поймёт и, возможно, именно это знание било его больнее всего.       Никто не приходит за ним на эту заправку. Никакие черные машины не сворачивают с трассы, никакие охранники не возникают из темноты, чтобы в добровольно-принудительном порядке попросить его вернуться. Быть может, Хозяин, узнав обо всём, наконец приструнит Рико по-настоящему, так, как не наказывал никогда раньше, потому что насилие над ценным активом — это не «излишнее рвение», это саботаж, это преступление против бизнеса. А он узнает. Морияма-младший скрывать это долго не сможет, рано или поздно ему зададут вопросы.       Может быть, Рико заплатит за эту ночь — не сейчас, не сразу, но однажды, когда терпение лопнет. Может быть, Жан будет в безопасности — относительной, условной и временной, но всё же в безопасности, ведь Хозяин не дурак и понимает, что потерять одного ключевого игрока это плохо, а потерять двоих — катастрофа. Может быть. А может быть, и нет.       Кевин заводит двигатель и выезжает на трассу. Солнце поднимается над горизонтом, заливая шоссе золотым светом, и он едет на восток, к океану, к свободе, которая, возможно, окажется всего лишь миражом, но всё равно лучше, чем то, что он оставил позади. Он не знает, куда едет, не знает, что будет делать, когда кончатся деньги, когда кончится бензин, когда кончится трасса. Но он знает, что не умрёт, не сегодня, не в этой машине, не от руки Рико или своей собственной. Потому что внутри, под слоями боли и стыда, под шрамами и синяками, под пеплом жизни, всё ещё теплится сила, которую Рико не смог сломать.       Упрямая и злая сила, которая кричит: «живи, чёрт тебя дери, живи назло, живи вопреки, живи так, чтобы каждое твоё дыхание было оскорблением для них, для всех них, для Рико, для Хозяина, для Гнезда, для всего мира, который решил, что ты — вещь.»       Дэй вжимает газ до ста двадцати, горизонт расширяется и океан ждёт его где-то там, впереди, как новая жизнь, которая начнётся, когда старая закончится со спидометром и белой разметкой.