Ублюдок

***

      Кевину Дэю четырнадцать.       Воздух в пустом тренировочном зале Гнезда пахнет потом, деревом и чем-то металлическим, что всегда висит в атмосфере этого места, как невысказанная угроза. Рико задержался после общей тренировки, сказав дяде что-то про индивидуальную работу со своим братом, про технику броска, которую нужно исправить, пока не поздно, и Хозяин рассеянно кивнул, уже думая о чём-то другом, забыв о них обоих.       Четырнадцатилетний Кевин Дэй и его пятнадцатилетний сводный брат — это не новости, а рутина, просто ещё один вечер.       Кевин стоит на линии броска, держит клюшку так, как его учила мать: идеальный хват, идеальная стойка, идеальное положение корпуса — и ждёт, когда Рико закончит кружить вокруг него, как акула. Морияма не спешит. Он прогуливается по дуге, его кроссовки мягко поскрипывают по покрытию, и в тишине пустого зала этот звук кажется оглушительным. При этом Рико говорит про угол наклона клюшки, про скорость выброса мяча, про статистику точных бросков, которую нужно подтянуть, но Кевин почти не слушает слова. Он слушает интонацию, тот едва заметный подъём в конце каждой фразы, который означает, что Рико не просто даёт советы, а разогревает себя перед хищным броском вперёд, который случится через минуту, через две, через десять… — И самое главное, — произносит Рико, останавливаясь точно на линии его периферийного зрения: — Корпус. Ты заваливаешься вперёд при броске. Это делает тебя уязвимым. Смотри.       Он замахивается клюшкой для демонстрации — отработанное движение, такое плавное, что даже Кевин, который знает Рико и то, на что он способен, не успевает заметить подвоха. Клюшка описывает широкую дугу в воздухе, совершенно правильно, по учебнику, а потом её траектория вдруг меняется — на долю градуса, на миллиметр, ровно настолько, чтобы встретиться с рёбрами Кевина вместо воображаемого мяча. Звук получается не хрусткий, не звонкий — что-то более влажное, более глубинное, что Кевин чувствует всем телом задолго до того, как мозг успевает обработать сигнал боли. Его колени подкашиваются, и пол зала летит навстречу с какой-то неприличной скоростью, встречает его плечом, бедром, щекой — он оказывается на деревянном покрытии раньше, чем понимает, что падает. — Ой, — произносит Рико, и в этом коротком слове помещается целая симфония: притворное удивление, лёгкая досада, тень насмешки, которая никогда не покидает его голос, когда он говорит с Кевином.       Морияма опускает клюшку на плечо и смотрит сверху вниз с пустой и аккуратной улыбкой, как у дорогой куклы: — Промахнулся. Ты слишком резко наклонился, Кевин. Я же говорил тебе: корпус нужно держать ровнее.       Кевин не может ответить, потому что воздух вдруг становится плотным, вязким и непроходимым. Он пытается вдохнуть, но что-то острое внутри встречает его рёбра, пронзает насквозь, и вместо дыхания из горла вырывается только сдавленный, влажный звук, похожий на всхлип. Он лежит на полу, и деревянный паркет под его щекой холодный, немного липкий от пота, а перед глазами плывут тёмные круги, и каждый удар сердца отдаётся в левом боку острой вспышкой. — Вставай, — голос Рико меняет тональность, теплота из него уходит постепенно, как вода из треснувшего стакана, обнажая холодное, металлическое, беспощадное дно: — У тебя восемь минут штрафа. Пробежишь круг по залу, потом продолжим. — Я не могу… — слова выходят из Кевина сломанными, распадающимися на слоги, и каждый стоит ему усилия, сравнимого с целой тренировкой. — Я не могу встать…       Рико наклоняется, и его тень накрывает скорченное тело Кевина целиком — длинная, паучья, заполняющая всё поле зрения. — Ты — Ворон, — каждое слово вырезано из льда и вдавлено Кевину в затылок: — Ты всегда можешь. Или, может быть, мне позвать тренера? Хочешь объяснить ему, почему подающий надежды игрок валяется на полу после того, как ему показали правильную стойку? Ты ведь не хочешь, чтобы тренер подумал, что ты слабак, Кевин. Твоя мама была бы разочарована.       Упоминание матери действует лучше любого удара, лучше, чем клюшка по рёбрам, лучше, чем пинок под дых. Кевин чувствует, как внутри разжимается стальная ярость и одновременно закручивается туже.       Он упирается ладонями в пол, преодолевая сопротивление каждого мускула, каждой связки, каждого нерва в левом боку, и поднимается. Сначала на четвереньки. Потом на одно колено. Потом рывком, от которого перед глазами всё заволакивает белым, на ноги. Он стоит, покачиваясь, но стоит же, и этого достаточно.       Он бежит. Круг за кругом, и каждый шаг впечатывается в измученное тело с методичностью метронома: вдох — боль — выдох — боль — ещё один шаг — ещё одна волна агонии, прокатывающаяся от рёбер к позвоночнику и обратно. Кевин чувствует, как острый край сломанной кости трётся о мышцу. Это ощущение лишает его способности думать о чём-то, кроме следующего шага. После второго круга он перестаёт чувствовать ноги. После третьего круга края его зрения начинают темнеть, сужаться, как диафрагма объектива, закрывающаяся перед финальным кадром. После четвёртого круга он падает лицом вперёд, без попытки смягчить удар, и холодный паркет встречает его лоб с глухим стуком.

***

      В медблоке пахнет спиртом и бинтами, и врач, пожилой мужчина в белом халате, ощупывает его бок деловитыми, но безразличными движениями. Кевин лежит на кушетке, закусив губу так сильно, что чувствует вкус крови, и каждая точка давления пальцев на его рёбра отзывается новой вспышкой боли, однако, не кричит и не плачет. Дэй давно научился терпеть, и этот навык въелся в него глубже, чем любая травма. — Трещина, не перелом, — произносит врач, выпрямляясь и вытирая руки полотенцем. — Повезло. Молодой организм справится сам. Я наложу фиксирующий пластырь и выпишу обезболивающее. — Повезло, — повторяет Рико эхом, и Кевин слышит его голос от двери, где тот стоит, прислонившись плечом к косяку и сложив руки на груди.       Его улыбка всё так же пуста: — Я же говорил тебе про корпус, Кевин. В следующий раз слушай, что тебе говорят.       Кевин ничего не отвечает. Он просто смотрит в белый потолок медблока и думает о том, что трещина в ребре это «повезло». Повезёт, если его отправят в нормальную больницу, если к нему вызовут нормального врача, если бы кто-то, хоть кто-нибудь, посмотрит на четырнадцатилетнего мальчика с трещиной в ребре и задаст вопрос, на который у Рико Мориямы нет заготовленного ответа. Но никто не задаёт этого вопроса, потому что все здесь знают: Вороны не получают травм, Вороны получают «игровые моменты» и «наказания», где каждая травма — это твоя собственная ошибка.

***

      Вечером того же дня Тэцудзи Морияма заходит в общую спальню во время ужина, когда все, кроме Кевина, сидят в столовой. Дэй лежит на своей койке, прижимая к боку подушку в надежде, что давление хоть немного приглушит пульсирующую боль. Присутствие Хозяина наполняет комнату и воздух будто становится плотнее, холоднее и опаснее. Морияма-старший не садится и не подходит близко, он останавливается в дверях, его силуэт на фоне коридорного света похож на вырезанную фигурку из чёрной бумаги. — Если можешь бегать и играть, — произносит он, и эти пять слов падают в тишину спальни, как приговор: — Значит завтра на тренировку, сегодня я могу закрыть глаза на прогул. Залечиваться будешь в процессе.       Кевин кивает в темноту. Хозяин уходит, не попрощавшись, не сказав больше ни слова — они ему не нужны, когда есть власть. Уже на следующий день Кевин бегает. Играет, бросает по воротам левой рукой. Трещина в ребре слева это не оправдание, это всё ещё «игровой момент».       Боль становится его постоянным спутником, тенью, вторым «я». Он привыкает дышать мелкими, поверхностными вдохами, потому что глубокий вдох — это нож, поворачивающийся в боку. Потому что Кевин — профессионал. Он привыкает спать только на правом боку, свернувшись калачиком, как раненое животное, и просыпаться от любого резкого движения: во сне мышцы расслабляются и кость смещается ровно настолько, чтобы разбудить его новым приступом боли. Привыкает не кашлять, не смеяться, не чихать — всё, что требует резкого сокращения диафрагмы, превращается в пытку.       Таблетки заканчиваются через три дня. Кевин приходит в медблок и просит новые, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно, ровно, как подобает Ворону, но врач только качает головой и говорит что-то про молодой организм, который должен справляться сам, про формирование зависимости, про то, что боль — это индикатор, и если её заглушить, можно не заметить, что стало хуже.       Кевин слушает это, стоя посреди белой комнаты, и думает, что хуже уже некуда, что боль уже не индикатор, а само его существование, и что «молодой организм» — это просто эвфемизм для «мне плевать, страдай молча».

З А В И С И М О С Т Ь

      По ночам, когда вся спальня погружается в тяжёлый, беспокойный сон — дюжина мальчиков от двенадцати до девятнадцати, вымотанных тренировками настолько, что даже сны им снятся про экси, — Кевин сидит на своей кровати, прижимая подушку к левому боку, и дышит. Медленно. Размеренно. Считая вдохи. Раз — воздух входит, задевая внутри. Два — воздух выходит, оставляя после себя кислый привкус страха. Три — он думает о матери, о том, как она стояла на трибунах и смотрела на него с выражением суровой, требовательной гордости. Четыре — он думает о том, что мать никогда не узнает, во что превратился её сын, и эта мысль приносит странное, горькое облегчение. Ему нужен этот чертов обезбол…       Сил на слёзы нет. Они просто не приходят, организм экономит ресурсы, распределяя их между заживлением кости и поддержанием видимости нормальной работы. Вместо слёз приходит голос. Тихий, настойчивый, звучащий где-то на подкорке сознания: «он убьёт тебя. Может, не сегодня, может, не завтра — Рико умён, Рико осторожен, Рико умеет делать так, чтобы всё выглядело как несчастный случай. Но однажды он зайдёт слишком далеко. Однажды твои кости не выдержат. Однажды твоя жизнь перестанет быть удобной для Гнезда, и тогда от тебя избавятся, как избавляются от сломанного инвентаря.»       И Кевин начинает разговаривать с кем-то, кого не существует. Он никогда не верил в Бога — мать не верила, а значит, и он не верил, это было частью семейной идентичности: Дэи верят только в экси, в цифры на табло, в свисток судьи и тяжесть мяча в сетке клюшки. Но здесь, в темноте спальни, слушая, как Рико разговаривает с другими Воронами за стеной и смеётся, обсуждая завтрашнюю тренировку, Кевин складывает руки на коленях и шепчет в пустоту. — Пожалуйста, — его губы едва шевелятся: — Пожалуйста, пусть это закончится. Любым способом. Пусть случится что угодно — несчастный случай, скандал, чудо, — только не это…       Он делает паузу, и тишина, которая следует за его словами, абсолютна.       Бог, которого нет, молчит — как и всегда. Но Кевину кажется, что в этом молчании что-то да есть. Может, Бог просто записывает его слова в невидимую книгу, чтобы однажды предъявить счёт. По крайней мере, с этой мыслью становилось легче.

***

      Ответ приходит через полтора месяца — не в виде чуда и не в виде спасения, а в виде тренировочной двусторонки, кошмарного эпизода с левой рукой, которая никогда не будет прежней. В тот день Вороны играют против второго состава, и Рико стоит на той же половине поля, что и Кевин, потому что так им сказал тренер. Он считает, что лучшие должны играть вместе.       Рико кричит через всю площадку, требуя пас, его голос перекрывает шум игры, топот кроссовок и стук клюшек — он орёт имя Кевина с той особенной интонацией собственника, которая всегда заставляет Кевина сжимать зубы до скрипа.       Дэй получает мяч на своей половине поля, разворачивается, сканирует площадку внимательным взглядом, которое мать тренировала в нём годами, и видит: есть вариант. Длинная передача на левого нападающего, тот открыт, в позиции и сможет забить. Рико тоже открыт, но он требует пас всегда, даже когда это бессмысленно, и Кевин на долю секунды позволяет себе выбор. Он посылает мяч не брату, а тому самому нападающему, и в момент броска видит, как лицо Рико меняется — улыбка исчезает, быстро стёртая ластиком, и на её месте проступает что-то чистое, холодное и смертоносное, как лезвие бритвы. — Сюда! — орёт Рико, бросаясь наперерез и выставляя клюшку, изображая попытку перехвата.       Он не успевает перехватить мяч, и его тело врезается в Кевина на полной скорости: клюшка цепляется за вытянутую левую руку, игровую, ту самую, которая держит клюшку, ту самую, которая забила его первый гол в юниорской лиге. Столкновение происходит на такой скорости, что второй даже не понимает, что случилось — он просто слышит хруст, который не похож на хруст ломающегося ребра. Это что-то другое: более сложное, многослойное, как будто внутри его руки лопнуло сразу множество маленьких сосудов.       Боль приходит мгновенно, не нарастающая и постепенная, а как удар молнии, как вспышка, которая выключает все остальные ощущения. Дэй падает на колени, ноги отказываются держать его, а потом на спину. Клюшка его отлетает в сторону, стуча по пластику покрытия с тем же звуком, с каким его кость только что рассталась с суставом. Он позволил себе закричать — пронзительно, нечеловечески, так, как не кричал никогда в жизни. Даже когда умерла мать, он молчал — стоял на похоронах, сжав челюсти так сильно, что не было слышно дыхания. Не проронил ни звука. «Дэи не показывают слабость», так его учили. Но сейчас он кричит, эта боль оказалась сильнее уроков прошлого и куда сильнее гордости.       Игра останавливается. Звук свистка рассекает воздух, игроки замирают на своих позициях, и наступает тишина: все смотрят, никто не двигается, не делая подходить слишком близко к подбитому игроку. Все, кроме Рико. Он поднимается на ноги — тоже упал, весьма правдоподобно, профессионально, прекрасно зная, как должен выглядеть несчастный случай. И покуда он смотрит на Кевина сверху вниз, его глаза не выражают ни ужаса, ни сочувствия. Только любопытство — холодное, отстранённое и изучающее. Получилось ли у него то, что он задумал? Ещё бы. — Случайность, — произносит он громко для Хозяина, для товарищей по команде, для всех, кто мог это услышать: — Я подскользнулся. Прошу прощения, Кевин, я не хотел. Ты в порядке? — Нет.       Дэй отворачивается от руки, которую ему протянул Номер Один, и это «нет» звучит как критичный отказ. Очевидно, что это никакая не случайность, и он не готов признавать обратного — не сейчас, когда рука горит так, будто её окунули в кислоту, когда перед глазами плывут чёрные круги, и сознание сужается до одной-единственной точки агонии. Подбегают Тэцудзи, медики, кто-то вызывает носилки, другой человек пытается зафиксировать его руку в импровизированную шину, и каждое прикосновение к левой кисти вызывает новый взрыв боли, новую волну темноты, подступающей к границам сознания. Он почти теряет его по дороге в медблок — держится на тонкой нити адреналина и собственного упрямства, которое не даёт ему уплыть в спасительное беспамятство.       В медблоке его укладывают на кушетку, и врач, тот же самый старик с безразличным видом, осматривает руку, качает головой и выходит в коридор, чтобы поговорить с Хозяином. Кевин слышит каждое слово через тонкую стену, они впечатываются в память, как клеймо. «Разрыв связок, перелом лучевой кости со смещением, повреждение суставной капсулы. Нужна операция в ближайшие двадцать четыре часа, иначе…» — Иначе что? — голос Мориямы-старшего слишком спокоен для того, чей лучший молодой игрок может остаться инвалидом: — Он не сможет играть? — Он не сможет шевелить рукой, — отвечает врач, и Кевин слышит, как он переступает с ноги на ногу, скрип подошвы по линолеуму: — В смысле, вообще.       Долгая пауза. Шаги. Дверь открывается, и в комнату входит Тэцудзи с листом бумаги в руке — стандартный бланк, такие Кевин видел раньше, когда другие игроки подписывали отказы или согласия. Он протягивает лист на планшете, вместе с ручкой, и говорит тоном, каким говорят с детьми, когда объясняют им, что укол – это вовсе не больно. — Кевин, подпиши отказ от оперативного вмешательства. Мы обеспечим тебе консервативное лечение. Хорошие специалисты, правильный подход, индивидуальный план восстановления. Через полгода ты вернёшься на поле. — Полгода? — голос Дэя срывается: — Доктор сказал, что нужна операция сейчас, иначе… — Тебе сказали правду, — перебивает Хозяин, его голос не повышается и не становится жёстче, но что-то в нём меняется, появляется тяжесть момента: — Но правда бывает разной. Операция — это хирургическое вмешательство, это шрамы, долгая реабилитация в специализированной клинике. Это вопросы от Лиги: как допустили травму, почему не уберегли игрока, что за условия в Гнезде. Это репортёры, которые начнут копаться в наших делах, искать скандал там, где его нет. А консервативное лечение — это спокойствие для тебя, для нас. Никаких вопросов, никакого лишнего внимания. Ты восстанавливаешься в своём темпе. И я гарантирую тебе, Кевин, через полгода ты снова будешь играть. Может быть, не с прежней амплитудой движений. Может быть, не с прежней точностью. Но ты будешь играть.       Кевин смотрит на свою левую руку, которая уже начала синеть и распухать, превращаясь в бледную, бесформенную массу с натянутой кожей и неподвижными пальцами. Это его игровая рука, его главный инструмент, его единственное наследство от матери, которая учила его держать клюшку с четырёх лет. Он смотрит на неё и пытается представить, как она будет выглядеть через полгода — сросшаяся неправильно, изуродованная, слабая. Он пытается представить, как будет играть такой рукой, и не может. А ещё Кевин пытается представить, что сделает Хозяин, если тот откажется подписывать эту стопку бумаг — воображение рисует картины гораздо более пугающие, чем перспектива жизни с повреждённой кистью. — А если я откажусь? — спрашивает он. Голос почти не дрожит и не выдаёт ту панику, что творится у него внутри: — Если мне нужна операция? Если мне нужна нормальная реабилитация и шанс играть полноценно?       Тэцудзи убирает бумагу под пиджак медленным, ритуальным движением. — Тогда ты больше никогда не сыграешь на в ы с ш е м уровне. Ни во Франции, ни в Америке, ни в Японии — нигде, где имеет значение результат. Я лично позабочусь об этом. Он делает паузу, и в этой паузе Кевин слышит всё, что не сказано вслух: угрозу, которая распространяется не только на него, но и на тех, кто ему дорог, на то немногое, что у него ещё осталось. — Ты способный мальчик, Кевин. Твоя мать была умной женщиной, она бы поняла. Не разочаровывай меня, я просто пытаюсь помочь сыну своей лучшей подруги. «Да ты даже на Рождество у неё никогда не был…» — мигом пронеслась мысль в голове Дэя.       Тэцудзи выходит, закрыв за собой дверь с мягким щелчком, и Кевин остаётся один в белой комнате, где нет ничего, кроме запаха дезинфекции и страха, такого густого, что его можно резать ножом. Его левая рука сломана. Его карьера сломана. Его жизнь была сломана уже много лет назад — просто он отказывался это замечать, цепляясь за остатки того, чему учила мать, делая вид, что у него есть будущее, что он играет ради чего-то большего, чем зарабатывать для мафии и прикрывать их встречи. Он подписывает отказ от операции той же ночью. Эта подпись, его имя, выведенное дрожащими буквами на бланке, становится первым документом его медленного самоубийства.

***

      Консервативное лечение оказывается не лечением вовсе, а пыткой, растянутой на месяцы. Ему накладывают гипс — туго, слишком туго, так что пальцы синеют, а ногти становятся фиолетовыми. Врач приходит раз в неделю, простукивает гипс костяшками пальцев, задаёт один лишь вопрос: — Болит? — Да. — Ну и отлично, значит, заживает.       Выписывает обезболивающие, которого хватает ровно на три дня, а потом говорит, что больше нельзя, потому что может сформироваться привыкание. Ломка начинается страшная. Вместо таблеток приходится пить ромашковый чай, который приносит одна из уборщиц — женщина пенсионного возраста с морщинистыми руками и глазами, в которых плещется что-то похожее на жалость, единственный человек во всём Гнезде, кто не смотрит на Кевина как на сломанный инвентарь, требующий починки.       Он не тренируется. Он сидит на трибунах каждый день, день за днём, и смотрит, как остальные бегают, пасуют, бросают, забивают — живут той жизнью, которой у него больше нет. Его гипс темнеет, покрывается какими-то надписями, которые оставляют Вороны, проходя мимо: «Скорейшего!», «Ждём на поле!», «Ворон не сдаётся!». Он смотрит на эти надписи и думает, что каждая из них — буквально насмешка, вне зависимости от того, что имел в виду её автор.       Рико иногда подходит с Жаном и садится рядом. Это происходит всегда внезапно, без предупреждения, просто материализуется на краю кровати, как призрак, как напоминание о том, что от него невозможно спрятаться. Он садится достаточно близко, чтобы Кевин чувствовал его запах — что-то дорогое, цитрусовое, совершенно не вяжущееся с тем, что представляет собой Рико Морияма.       Жан всегда молча стоит в стороне, у двери. Кевин сразу понял, что это Рико просит его следить за коридором и вслушиваться в шаги проверяющих врачей. — Знаешь, Кевин, — произносит Рико однажды: — Я думал, ты крепче. Жаль. Я на тебя так рассчитывал. — Отойди, — отвечает Кевин тихо, и его голос звучит ровно, хотя внутри всё дрожит. — «Отойди»? — Рико смеётся коротким, лающим смехом, который эхом разносится по пустым трибунам: — Ты забываешься, братишка. Ты никогда не приказываешь мне. Ты принадлежишь мне. Твоя левая рука принадлежит мне, твоя правая рука принадлежит мне, каждый твой гол и каждая твоя ошибка принадлежат мне. — Он наклоняется ближе, и его голос падает до страшного шёпота: — Я сломал твою руку, потому что мог. Потому что ты забыл своё место. И я сделаю это снова — сломаю всё, что у тебя есть, всё, что тебе дорого, — если ты ещё раз проявишь неуважение. Ты понял меня, Кевин?       Второй номер не отвечает, просто продолжает смотреть на поле, где чужие игроки бегают за чужим мячом, и Рико уходит, насвистывая что-то себе под нос — какую-то попсовую мелодию, которая звучит сейчас как похоронный марш. А Кевин остаётся сидеть на холодных пластиковых сиденьях, прижимая загипсованную руку к груди, и думает: «почему я ещё жив?»       Ответа нет, и он привыкает к отсутствию ответов так же, как привык к боли — просто принимает как данность, как погоду, как то, чего не изменить.

***

      Мысль о побеге приходит к нему как внезапное наваждение. Она прорастает медленно, как трава сквозь асфальт, как что-то упрямое и неистребимое, что не может быть задавлено окончательно, сколько ни дави.       Через три месяца после травмы, когда гипс наконец снимают, а левая рука напоминает тонкую, бледную ветку дерева, выросшего без солнца, Кевин смотрит на своё отражение в зеркале медблока и видит незнакомца. Шрамы от пролежней и слишком тугого гипса пересекают его предплечье уродливыми розовыми линиями, пальцы сгибаются не до конца — что-то внутри суставов застыло, окостенело в неправильном положении, и никакая реабилитация уже не исправит этого до конца. Но он может двигать ими. Может сжать в кулак — слабый, не такой, как раньше, но кулак. Может держать клюшку — не так крепко, не так уверенно, но держать. И Хозяин был прав: он сможет играть. Он уже играет. Осторожно, экономя движения, компенсируя недостаток хвата углом наклона клюшки и положением корпуса. Этого достаточно. Этого всегда будет достаточно для Гнезда. Но не для него.

***

      «Если я останусь здесь, я умру.» — эта мысль вновь вернулась к нему. Может, не завтра и не через месяц — Рико теперь осторожен, Хозяин наблюдает за ним пристальнее, чем раньше. Но однажды он забудет об осторожности или решит, что осторожность больше не нужна. И тогда — следующая травма. Следующая «случайность». И следующая. Пока от Кевина не останется ничего, за что можно было бы называть принцем Экси.

***

      Он не убегает сразу, сначала он учится. Наблюдает за расписанием охраны, за временем смены караула, за тем, какие двери запираются на ночь, а какие нет. Служебный выход у восточного крыла не запирается никогда — через него выносят мусор, и замок там сломан уже полгода. Кевин запоминает это, складывает в копилку на подкорке.       Но есть ещё кое-что. Вернее, кое-кто. Жан.       Каждую ночь, лёжа без сна и слушая дыхание спящих товарищей, Кевин прокручивает в голове один и тот же сценарий. Если он убежит, если ему удастся выскользнуть через служебный выход, добраться до автобусной остановки, уехать из Балтимора, что станет с Жаном? Рико не простит предательства. Рико найдёт на ком выместить ярость, и этим кем-то станет человек, который спит через три койки от Кевина, который подставлялся под удары в той проклятой подсобке, после чего они ни разу не общались для общего же блага.       Он не может оставить его. Не может не оставить его. Оба варианта — предательство, и оба варианта — смерть.       Решение приходит неожиданно. Через несколько недель после того, как Кевин начал обдумывать побег, сам глава первой ветки, Кенго Морияма, старый патриарх клана — неожиданно приезжает в Гнездо с инспекцией, чего не случалось уже больше года. Он обходит тренировочные залы, столовую, спальни, и его лицо не выражает ровно ничего — маска вежливого интереса, за которой невозможно прочитать истинный посыл. Дэй стоял в строю вместе с командой, вытянувшись по стойке смирно, и чувствовал каждой клеточкой тела, как на него падает взгляд японца — тяжёлый, оценивающий, проникающий под кожу.       После инспекции его вызывают в кабинет Хозяина — не Рико, а именно его. Кевин шёл по коридорам, а его сердце колотилось где-то в горле. Такие вызовы никогда не предвещают ничего хорошего. Он ожидает чего угодно: очередных угроз, унижения и нового напоминания о том, кому он принадлежит.       Тэцудзи стоит у окна, спиной к нему, и в комнате, кроме него, находится Кенго — он сидит в кресле, сложив руки на набалдашнике трости, глядя на Кевина с выражением, которое можно принять за благосклонность, если не знать, насколько обманчивым может быть это выражение. — Кевин Дэй, — произносит Кенго: — Я ознакомился с отчётами о твоей травме. И с отчётами о травмах других игроков, которые имели место в последние полгода.       Он делает паузу, в которой воздух становится твёрдым, как стекло: — У меня сложилось впечатление, что мой младший сын позволяет себе… Излишнее рвение.       Кевин стоит неподвижно, не решаясь ни кивнуть, ни заговорить: любое слово и движение может быть использовано против него. Морияма продолжает, каждое его слово падает в тишину весомо, как камень. — Я вложил в Воронов слишком много ресурсов, чтобы позволить одному человеку уничтожать самых ценных игроков ради удовлетворения личных амбиций. Рико был наказан. Серьёзно наказан. — Взгляд старика перемещается на Тэцудзи, стоящего у окна, и тот едва заметно вздрагивает: — Ему доходчиво объяснили, что ещё один «несчастный случай» с участием ключевых игроков, и его собственное положение в команде будет пересмотрено. Кардинально.       Кевин всё ещё молчит, но внутри него что-то ослабляет хватку. То, что сжималось туго-туго все последние годы, сейчас впервые позволило себе расслабиться на крошечную долю. — Ты останешься под моим прямым наблюдением, — говорит Кенго, поднимаясь с кресла: — Не Рико. Не Тэцудзи. Моим. Твоя ценность для этой команды слишком высока, чтобы разбрасываться ей из-за детских капризов. Ты будешь играть и восстанавливаться, будешь подчиняться дисциплине — но никто больше не поднимет на тебя руку без моего личного распоряжения. Ты понял? — Да, — отвечает Кевин, и его голос звучит твёрдо, хотя внутри всё ходит ходуном.       Он выходит из кабинета на ватных ногах, идёт по коридору, не разбирая дороги, и останавливается только когда доходит до технической лестницы, ведущей в подвал — туда, где он когда-то лежал, свернувшись калачиком, и умолял пустоту позволить ему умереть. Теперь в этой пустоте что-то изменилось и сдвинулось. Кенго защитил его не из доброты и не из жалости, а потому что Кевин Дэй — ценный актив, инвестиция, таких не ломают ради развлечения. Но эта защита хрупкая, как корка льда над водой. Она действует, пока Кенго жив и помнит о его существовании, пока Рико боится последствий. Когда Ичиро займет его место, будет ли у него такая же защита? Глава мафии стар. Еще немного и Рико перестанет бояться его, а потом и своего старшего брата. Когда это случится, когда этот незримый щит исчезнет, Кевин должен быть уже далеко.

***

      Он бежит той же ночью. Совсем не готов, план не идеален, но окно возможностей открыто именно сейчас, пока Кенго всё ещё в Балтиморе, и Рико всё ещё зализывает раны после своего наказания. Кевин встаёт в три часа ночи: время самой глубокой тишины, когда даже охрана клюёт носом на постах. Одевается в тёмное, берёт рюкзак, собранный за последние недели: запасная форма, немного денег, которые он упел снять наличкой за удачные матчи, вода, карта города, вырванная из туристического буклета. Он не думает о том, куда поедет, думает только о том, что должен уехать.       Жан не спит. Дэй понимает это, когда проходит мимо его койки и чувствует на себе взгляд — не удивлённый и без осуждения, но понимающий. Жан знал, что этот момент наступит, знал, возможно, раньше самого Кевина, и сейчас он просто смотрит, как Номер Два на мгновение замирает у его кровати. Они не говорят друг другу ни слова, слишком опасно, слова могут разбудить других, но в этом молчании происходит целый разговор. «Прости меня», говорит взгляд Кевина. А ему в ответ летит безмолвное: «Беги».       Он выскальзывает через служебный выход. Дверь поддаётся с тихим скрипом, ночной воздух Балтимора ударяет в лицо — влажный, солёный, пахнущий близким океаном и свободой. В полубеге проходит три квартала, каждый шаг даётся ему тяжелее, чем целая тренировка, ведь это каждый шаг прочь от Жана, прочь от всего, что он знает, прочь в неизвестность, которая может оказаться совсем не лучше Гнезда.       На автобусной остановке его встречают. Охранники, нанятые «для безопасности», возникают из темноты, как призраки, и один из них, тот, что постарше, говорит мягко, извиняясь: — Мистер Дэй, вам нельзя покидать территорию без сопровождения. Правила, Вы же знаете.       Кевин не сопротивляется. Он садится на заднее сиденье их машины и смотрит в окно, как проплывают мимо огни ночного Балтимора — жёлтые, размытые, как фонари в тумане. Люди идут по тротуарам. Такие свободные люди, которые не оглядываются через плечо каждые пять секунд, и Дэй смотрит на них с чувством, близкому к голоду. Когда-нибудь, думает он, когда-нибудь тоже будет просто идти по улице и не оглядываться.       На территории его встречает Рико. Он не спит, конечно, не спит, ведь дело касается Кевина. Морияма стоит у входа в общагу, прислонившись плечом к двери, и его лицо в свете фонарей кажется вырезанным из белого камня. — Решил прогуляться? — спрашивает он. В его голосе звучит не злость, а нечто гораздо более страшное. Удовлетворение. — Надеюсь, тебе понравилось. Потому что следующие четыре месяца ты не отойдёшь от забора дальше чем на десять футов.       Он делает шаг ближе, и его рука аккуратно ложится на заживающую левую кисть Кевина: — Мы же не хотим, чтобы эта шалость повлияла на твоё восстановление, правда? О здоровье нужно заботиться, Кевин. Без здоровья нет игры.       Рико медленно сжимает пальцы, глядя Кевину прямо в глаза, и вспыхивает давно знакомая боль, пронзая руку от кисти до плеча. Дэй не кричит. Он закрывает глаза, и за веками проносится всё: Жан, оставшийся в спальне, Кенго, обещавший защиту, которая теперь кажется лишь насмешкой, и эта боль — старая, привычная и такая родная.       Рико отпускает его, улыбаясь всё той же ехидной улыбкой: — Вот и славно. Иди спать, завтра тяжёлый день. И, Кевин, — он задерживает его на секунду, поймав за плечо: — Если ты ещё раз попробуешь сбежать...       Всё было ясно, как день. Кевин идёт в спальню, ложится на свою койку и лежит без сна до самого подъёма, глядя в потолок, на котором тени от ветвей за окном рисуют узоры, похожие на решётку. Его побег провалился и следующие четыре месяца будут адом, странное дело — он не чувствует поражения. Кевин попробовал. Он сделал шаг. Переступил черту, которую раньше считал непреодолимой, и обнаружил, что за ней — не пропасть, а просто земля, твёрдая земля, по которой можно идти. Ему обещали защиту и часть этой защиты, возможно, сработает: возможно, Рико действительно побоится калечить его или Жана, возможно, усиленные тренировки окажутся просто тренировками, а не пыткой. Но это не важно. Важно то, что внутри Кевина поселилась уверенность: он сбежит. Не сегодня. Не завтра. Но однажды. И когда этот день настанет, в этот раз он будет готов. Будет свободен. И он больше никогда не позволит никому сломать себя — ни тело, ни дух.