Ублюдок

***

      Кевин Дэй редко вспоминал детство как что-то ценное. У большинства людей оно складывается в цепочку — годы, лица, запахи, какие-то детские глупости, которые потом всплывают в памяти в моменты ностальгии и греют душу. У него всё было иначе. У него детство напоминало тренировочную запись, порезанную на короткие, резкие фрагменты: падение, удар, наказание. Без пауз и на постоянной перемотке.       Он помнил ту точку, с которой всё стало окончательно ясно.       Ему было двенадцать. Кевин в этом возрасте уже понимал одну простую вещь: если кто-то говорит, что делает это ради тебя — скорее всего, он врёт.       Гнездо выглядело впечатляюще. Даже сейчас, если закрыть глаза и представить его со стороны, можно было бы подумать, что это место создано для победителей. Высокие стены современного панельного здания, черный изыск и прихоть богачей, идеальный корт, расписание, выверенное до минуты. Всё работало, как часы.       Проблема была в том, что вороны всеядные птицы.       Он понял это не сразу. Сначала это было смутное ощущение, неприятное, как камень в кроссовке под пяткой, который вроде бы можно игнорировать, но с каждым шагом он начинает врезаться сильнее в кожу. Потом это ощущение оформилось в мысль.

Гнездо не было домом.

      Дом — это место, куда хочется возвращаться. Дом терпит. Дом прощает. Дом не требует от тебя быть идеальным каждую секунду. По крайней мере это то, каким Кевин помнил свой дом рядом с Кейли Дэй.       Гнездо постоянно требовало от него всего. И не просто требовало — оно не оставляло выбора.       К тому времени его мать уже два года как была мертва. Эта мысль тоже не приходила к нему с драмой или слезами. Она была фактом. Холодным, как плита её надгробия. Он научился не задерживаться на ней дольше, чем необходимо — потому что в Гнезде не было времени на то, что нельзя было исправить.       Теперь только Рико был постоянной величиной. Как боль после тренировки: сначала резкая, потом привычная, в итоге незаметная — до тех пор, пока не становилось слишком поздно. Он не помнил момента, когда Рико стал жестоким. Возможно, его и не было. Возможно, он всегда был таким, просто раньше Кевин не понимал, что это значит в силу слишком маленького возраста.       Шесть часов тренировок в день были нормой. Не потолком — нормой. Если ты выдерживал, тебе позволяли продолжать. Если нет — тебя «исправляли».       Исправления были эффективными.       Удары за слабость не сопровождались криками. В этом и была их особенность. Никто не объяснял, не читал нотаций, не пытался сделать вид, что это воспитание. Ты ошибался — тебя били. Ты показывал, что тебе больно — тебя били ещё сильнее.       Система работала просто: убери всё лишнее, оставь только результат.       Голос Хозяина был хуже ударов. Удары заканчивались. Голос — нет. Спокойный. Ровный. Безразличный. Он не повышал тон, потому что ему это было попросту не нужно. В его словах не было эмоций, только утверждения и унижения.       Кевин был вещью. Инвестиция. Он должен приносить прибыль. Дэй и не спорил, это трата ресурсов, а в Гнезде ресурсы ценились выше людей.       Кевин даже не плакал. Не потому, что был сильнее, не потому, что ему было легче, чем остальным. Просто он рано понял: эмоции — это роскошь, которую он не может себе позволить. Вместо этого было найдено другое.       Первую сигарету Кевин не запомнил, он просто увидел её на чьей-то тумбочке и взял. Это не был бунт или осознанный выбор. Это было решение, принятое на уровне инстинкта — как спрятать рану, чтобы никто не увидел.       Туалет стал единственным местом, где можно было остаться одному и то, если повезёт. Все вороны всегда ходили вместе или по парам. Над последней кабинкой было небольшое окошко, которое Кевин приоткрывал. Приходилось надевать толстовку, которую не жалко, чтобы весь запах дыма оседал на неё, пряча её после в шкафчик под раковинами, где хранились приборы для уборки. Запах там был отвратительным: не говно и не моча, а тяжёлый запах чистящих средств и хлора. Освещение там тусклое, стены и даже потолок стерильно чистые. Идеально подходящее место для грязи.       Он крал сигареты у старших Воронов и прятал их в кроссовках. Это было рискованно, однако, всё в Гнезде было рискованным. Просто у разных рисков были разные последствия. Он курил быстро, без удовольствия. Не ради вкуса или эффекта. Это был способ занять себя чем-то, кроме крика, который он не собирался выпускать наружу.       Дым царапал горло, вызывал кашель, от которого приходилось сжимать зубы, чтобы не выдать себя. Глаза слезились — и это было иронично легко. Единственный момент, когда он мог позволить себе слёзы, был момент, когда их можно было списать на дым.

***

      В один из дней в те годы тренировка шла как обычно — изматывающе ровно и механически. Свисток, команды, удары мяча, скрип кроссовок по полу и взмахи клюшек. Всё двигалось по привычной траектории, где у каждого была своя роль и своя цена ошибки. Кевин уже тогда был достаточно хорош, чтобы это начало раздражать Рико. Достаточно быстр, чтобы не замечать презрительного взгляда названного брата. И достаточно юн, чтобы не понимать истинный смысл этих глаз.       Он упал совсем не эффектно. Не так, как падают, когда хотят вызвать внимание или получить передышку. Просто нога ушла чуть в сторону, корпус не удержал баланс, и вот он уже на полу с разбитой коленкой и привкусом крови во рту. Рико подставил ему подножку, но всё произошло так быстро, что никто ничего не заметил и не понял, даже сам Кевин, принимая помощь Рико, чтобы подняться. Его улыбку он принял за братское дружелюбие, одобряя в этот момент чужую помощь. А затем встал и продолжил, будто ничего не произошло и колено прямо сейчас не кровоточило. Ничего не имело значение, кроме экси.       Душевая встретила его привычным эхом воды и запахами гелей, которые смывали только пот, но не усталость. Плитка была холодной, как будто на неё не попадала горячая вода с душа или не считала нужным.       Кевин вошёл последним. Он сразу понял, что именно его там и поджидали.       Трое, шире в плечах и тяжелее по мускулам, уже привыкшие к роли тех, кто исправляет чужие ошибки, уставились на Дэя. В их движениях не было суеты. Только уверенность, что всё идёт по плану, который им выдал Рико. — Опоздал, — сказал один из них, и это не было дружелюбно.       Кевин не ответил. Он не успел даже сделать шаг в сторону, когда его схватили за плечо, заволокли в одну из кабинок душевой и резко дёрнули вниз. Удар коленями о плитку отозвался тупой болью, и из раны вновь просочилась кровь. Но это, как оказалось, ещё было терпимо. Настоящая боль только начиналась, когда его лицо вжали в холодную стену.       Плитка была ледяной. Настолько, что кожа сначала резко обожглась, а потом перестала чувствовать, нагревая собой гладкую поверхность. Чья-то ладонь легла на затылок, тяжёлая и уверенная, прижимая его сильнее к стене. — Держи, — бросил голос где-то сбоку.       Кевин не сопротивлялся. Он не видел в этом смысла, ему не выстоять против троих громил, так он только сильнее получит. Есть шанс, что они быстрее потеряют интерес.       Первый удар пришёл сбоку ногой, прямо под рёбра. Резко, без предупреждения, с хищной точностью, которая приходит только с практикой. Воздух вышел из него сразу, с тихим, предательским звуком хрипа, который он не успел сдержать. Грудная клетка будто сложилась внутрь, и на долю секунды ему показалось, что вдох больше не получится. Он и попытался. Не получилось.       Второй удар последовал почти сразу, чуть ниже, ближе к животу. Тело дернулось, но его удержали. — Ты же будущая легенда, Дэй? — голос прозвучал лениво, как будто говорящий обсуждал что-то скучное: — А выглядишь…       Ворон не договорил, перебивая себя же своим мерзким скрежущим смехом: — …Как мокрый щенок.       Кевина ударили снова. Теперь по спине. Жёстко, с оттяжкой, так что боль разошлась волной вдоль позвоночника и ударила в затылок тупым звоном. Кевин сжал зубы, уткнувшись лбом в плитку, и позволил этому звуку пройти через себя с мерзким хрустом.       Он быстро понял: не считать удары. Если считать — начинаешь ждать следующий. А ожидание делает боль хуже. Поэтому он сосредоточился на другом: на дыхании, которого не хватало; на холоде плитки; на том, как вода где-то сбоку капает с одинаково упрямым ритмом.       Удары сыпались один за другим. Рёбра, спина, бёдра, снова живот. Ноги били тяжело, увесисто, с намерением оставить яркие следы. Кулаки в бой вступали реже, но точнее, туда, где будет больно дольше.       Лицо не трогали. Это было даже забавно. Лицо — это витрина. Лицо показывают камерам, спонсорам, зрителям. Оно должно быть идеальным. Всё остальное тело — расходный материал.       Чья-то рука соскользнула с его затылка, и на секунду давление ослабло. Этого хватило, чтобы он чуть повернул голову, не полностью, ровно настолько, чтобы вдохнуть. И тут же получил удар в бок, от которого снова потерял воздух. — Смотрите, как героически держится наш принц экси, — тихо сказал до боли знакомый голос: — Прямо налюбоваться не могу.       Кевин не ответил Рико. Не из принципа, даже не из гордости. Просто слова в такие моменты не имели никакого значения и веса. Они не останавливали удары и не уменьшали боль. Поэтому он молчал и запоминал. Не их лица, они были не важны, Кевин запоминал ощущение: где именно больнее; как долго держится спазм после удара под рёбра; сколько времени нужно, чтобы снова вдохнуть; как распределить вес, чтобы не упасть окончательно, когда ноги начинают подкашиваться.       Когда они закончили, не было никакого финального и более сильного удара, который ставит точку. Просто в какой-то момент было уже достаточно. Из-за одного только взгляда Рико чужая рука с затылка исчезла, и всё давление ушло. Кевин остался стоять на коленях, опираясь ладонями о мокрую плитку стены. Морияма включил холодный душ, вода стекала по спине, смешиваясь с потом, кровью и цветом синяков, быстро расползающиеся по бокам, и это было приятно — холод глушил остатки боли.       Рико хлопнул его по плечу с предупреждающим подтекстом: — В следующий раз не падай так низко, а то мне за тебя стыдно, — сказал его тихий голос, сливаясь с шумом воды.

Кевин услышал в словах ЗАВИСТЬ.

      Все ушли, как будто ничего не произошло. Дэй не двигался ещё несколько минут, проверяя себя. Рёбра — целы. Больно, но терпимо. Дыхание возвращается. Ноги держат — хорошо. Открытых переломов он не чувствал, внутреннего кровотечения тоже. Это не должно ему помешать играть. Мир на секунду качнулся, но быстро выровнялся. Он чувствовал, что лицо было чистым и идеальным. Затем Дэй чуть склонил голову, рассматривая себя дальше. Эти синяки на теле действительно легко прятались под формой. Ткань скрывала всё лишнее, они били методично и профессионально: по спине, чтобы завтра под формой никто ничего не заметил; по ногам, чтобы он на тренировке бегал медленнее и помнил, что он всего лишь №2. По животу, чтобы каждый вдох напоминал ему, что он ещё пока никто. Что он просто мальчишка, которого можно сломать. На виду оставили только то, что было нужно.       А всё остальное… Оставалось с ним. Боль была уже не острой, она стала тяжёлой и вязкой, будто в него заливали расплавленный свинец. Колени горели. Каждый вдох отдавался резким импульсом в боках. Кевин сполз по стене на пол, сворачиваясь в позу эмбриона, жалко сжимаясь вокруг своей боли. Вода из душа всё ещё лилась сверху, смывая кровь с разбитой губы внутрь рта. Медный привкус.

***

      Кевин Дэй не спешит продолжать. Он позволяет тишине в допросной комнате растянуться, словно туго натянутая сетка клюшки — до той самой точки, когда она вот-вот лопнет с сухим, болезненным треском. Это привычка: давать словам пространство, чтобы они сами начинали душить сильнее, чем любые интонации или угрозы. Пусть давят. Пусть впиваются. Пусть заставляют собеседника ёрзать на стуле, пока Кевин просто смотрит в одну точку на стене и считает удары собственного сердца и впитывает лёгкими дым предложенной сигареты.       Продолжает он даже слишком спокойно для того, о чём собирается рассказать.

***

      Второй раз действительно хуже. Не потому, что боль становится острее — после первого раза боль уже не новость, она просто поселяется в тебе, как старый знакомый, которого не выгонишь. Хуже другое: теперь это уже не наказание. Теперь это внимание. А оно в Гнезде всегда стоит дорого. Дороже, чем кровь, дороже, чем сломанные пальцы, дороже, чем ночные кошмары, от которых Кевин просыпался с немым криком, застрявшим в горле.       Рико выбирает момент без лишних глаз, которые могли бы испортить идеальную картину. Шестерёнки закрутились после вечерней тренировки, когда мышцы уже горят живым огнём, а тело предательски дрожит от перегрузки, словно готово развалиться на куски. В такие минуты сопротивляться тяжелее всего — не потому, что силы кончились, а потому, что организм уже выложил всё, что имел, и теперь просто ждёт, когда его добьют.       Рико подумал, что сегодня Кевина слишком много и часто хвалили, ставили в пример другим и одобрительно кивали ему. Дядя никогда так не обращался с Рико… Может, если лишить Кевина возможности хорошо играть, на его фоне он сможет быть лучшим? — Со мной, — говорит Рико тихо и приторно ласково, не повышая голоса.       И Кевин идёт. Он не задаёт вопросов, это лишний шаг к худшему. Он просто следует за ним по длинному коридору, где каждый шаг отдаётся эхом в пустоте, а воздух тяжёлый, пропитанный потом и металлом. Зал в дальнем конце комплекса часто используется. Здесь стоят тренажёры — тяжёлые, холодные, с острыми краями, будто специально созданные, чтобы ломать людей. Свет тусклый, лампы противно жужжат, отбрасывая длинные тени на бетонный пол, в которых Кевин мог бы легко спрятаться. Но не сегодня. — На колени, — приказывает Рико.       Кевин опускается без колебаний, но не из покорности, а из расчёта. Чем быстрее выполняешь приказ, тем меньше у Рико причин сделать ещё больнее. — Клюшку вверх.       Кевин поднимает руки, которые сжимают тяжёлую клюшку. Они вытянуты над головой, плечи напряжены до предела. Сначала это глупо — просто так держать. Мышцы отзываются привычной усталостью, с которой можно ещё поторговаться. Но Рико не спешит. Он ходит вокруг медленно, лениво, как художник, разглядывающий свою незаконченную скульптуру. Остальные подтягиваются позже — тихо, без единого лишнего слова, занимая места вдоль стен. Наблюдатели. Их всегда хватает. Кевин чувствует их взгляды на себе: тяжёлые; жадные; полные того особенного голода, который рождается только в Гнезде. Кто-то ждёт своей очереди поиздеваться. Кто-то наслаждается. Кто-то просто радуется, что сегодня не он стоит на коленях.       Минуты тянутся, как рваные сухожилия. Руки начинают дрожать. Сначала едва заметно, в кончиках пальцев, потом уже в запястьях. Это ожидаемо. Вопрос только во времени: как долго он сможет выдержать это? Когда дрожь становится явной, Рико останавливается. — Устал? — спрашивает он заботливо. — Нет.       Первый удар приходит сверху по рукам. Деревянная клюшка врезается в запястья с сухим, хлёстким треском. Боль вспыхивает мгновенно, острая и обжигающая, словно кожу распарывают тонким, раскалённым лезвием. Руки дёргаются, клюшка проседает на пару сантиметров. Второй удар следует сразу и без промедления. — Тогда выше, — спокойно говорит Рико.       Кевин выпрямляет локти. Кожа на запястьях краснеет мгновенно, потом начинает трескаться, не глубоко, ровно настолько, чтобы каждая следующая секунда превращалась в пытку. Удары повторяются каждый раз, когда руки опускаются хотя бы на сантиметр. Иногда даже когда не опускаются. Просто чтобы напомнить, кто здесь номер один.       Появляется последовательность, которой Кевин старается придерживаться: удар — вдох; удар — задержка дыхания; удар — отчаянная попытка не уронить клюшку.       Кровь появляется не сразу. Сначала тонкие, почти незаметные линии. Потом они набухают, темнеют, превращаются в настоящие ручейки. Кровь стекает по пальцам, капает на холодный пол — тихо, размеренно, как секунды, которые отстукивает сердце.

Кап. Кап. Кап.

— Ты должен быть благодарен, Кевин, — произносит Рико, и в его голосе звучит почти искреннее убеждение, будто он действительно верит в каждое своё слово: — Я делаю из тебя совершенство. — Спасибо.       Но Кевин уже почти не слышит слов. Всё внимание сосредоточено на руках, на том, чтобы держать, держать, держать. Альтернатива будет намного хуже.       Сзади кто-то низко и грязно усмехается. Кто-то переминается с ноги на ногу, ботинки скрипят по плитке. Один из них сплюнул. Звук тихий, но отчётливый. Плевок шлёпается рядом, смешиваясь с каплями крови Кевина на полу. Но он не смотрит. Это тоже часть урока: не реагировать и не давать им ничего, что можно использовать против него.       Но он чувствует их всех. Чувствует, как воздух в комнате густеет от удовольствия одних и облегчения других. Сегодня не они. Сегодня он.       Когда руки наконец отказывают, это происходит резко и без предупреждения. Мышцы просто перестают слушаться, и клюшка срывается вниз с глухим стуком. Удар следует мгновенно, сильнее остальных и резче. Клюшка впивается в уже разбитые запястья так, что боль взрывается белым огнём перед глазами. Кевин стискивает зубы до скрипа, но короткий, сдавленный звук всё равно вырывается из горла — жалкий всхлип. Всё лучше, чем упасть в обморок от боли перед воронами.       Рико останавливается, с самодовольной ухмылкой покручивая окровавленную клюшку в руках. — Слабак.

***

      Ночью тоже легче не становится. Никогда. Общая спальня слишком большая, чтобы чувствовать себя в безопасности, и слишком тесная, чтобы остаться одному. Двадцать коек юниорской лиги в ровных рядах, как клетки. Каждый шорох и каждый вздох отражаются от стен и возвращаются, умноженные в несколько раз.       Свет выключают в одиннадцать, но это не значит, что все спят.       Кевин лежит на спине, уставившись в темноту. Перевязанные руки пульсируют тупой, тяжёлой болью — каждый вдох отзывается в запястьях острыми вспышками, будто по ним всё ещё бьют клюшкой. Он почти проваливается в забытьё, игнорируя боль, когда кто-то резко дёргает его за плечо. — Вставай.       Он садится. Комната не спит: некоторые уже стоят; другие сидят на краях коек; третьи сбиваются в кучки. Тени скользят между рядами — хищные и молчаливые.       Кевин знает, что будет дальше. Он видел это уже не раз.       Подушку прижимают к лицу одного из игроков, попавшемуся на глаза Рико в плохом настроении. Чем перед ним провинился этот парень? Кевин не помнил, он был слишком занят тем, чтобы казаться как можно меньше и незаметнее.       Сначала подушка просто угрожающе нависала над лицом отдыхающего вороненка. Потом её надавили сильнее и ещё. Руки парня начинают дёргаться сразу, сначала слабо, но дальше всё отчаяннее. Ноги бьют по матрасу, пятки скользят по простыне, тело выгибается дугой, словно пытается вырваться из собственной кожи. Мышцы напрягаются так, что Кевин слышит, как трещат суставы. Секунды растягиваются в вечность. Рико спокойно и методично считает вслух, пока кто-то тихо смеётся за его спиной.       Когда тело начинает биться в настоящих судорогах, подушку наконец убирают. Мальчик хватает воздух с хриплым, мокрым всхлипом, будто глотает битое стекло.       Смех становится громче. — Твоя очередь, Дэй.       Кевин не двигается, точнее, не сразу. Сначала он изучающе смотрит на лицо вороненка — бледное, мокрое от пота и слёз, глаза широко распахнуты, полные животного ужаса. Потом взгляд зелёных глаз Дэя падает на подушку, которую ему всучили в руки. Далее взгляд поднимается на Рико. Выбора нет. Либо ты, либо тебя.       Он подходит к нему и опускается на край его койки. Подушка в руках кажется слишком лёгкой для того удара, который она сейчас нанесёт.       Кевин нерешительно замирает на долю секунды. Этого достаточно, чтобы Рико наклонился ближе, почти касаясь губами его уха: — Не заставляй меня повторять, — шепчет он.       Кевин прижимает подушку. Сначала не сильно, пробуя это страшное действие на вкус. Но Рико тут же обхватывает своими руками израненные запястья Кевина и вдавливает подушку сильнее. Посчитав, что такого нажима будет достаточно, он отпускает руки Кевина и начинает смеяться с остальными где-то с боку. Кевин же чувствует под тканью, как чужое лицо дергается, как горячее, отчаянное дыхание становится рваным и мокрым. Пальцы парня впиваются в его запястья, ногти рвут кожу, оставляя кровавые полумесяцы. Тело под ним бьётся, выгибается, пытается сбросить его. Кевин считает про себя. Раз. Два. Три. Он закрыл глаза и не смотрит, просто держит подушку так, как ему показал Морияма. И ненавидит себя за то, что делает это.       Когда он наконец убирает подушку, его руки дрожат. Но не от усталости.

***

      Иногда ночи бывают проще, если «проще» вообще подходящее слово.       Однажды его будят водой. Ледяной и резкой, как пощёчина. Она ударяет в лицо, заливает рот, нос, заставляет резко сесть и закашляться, захлёбываясь воздухом, который стал слишком густым. Кевин моргает, пытаясь прийти в себя. Воронов вокруг койки несколько. Лица, которые он узнаёт даже в полумраке.       Пустая бутылка в руке у Рико издает противный треск. — Слишком тихо дышишь, — говорит №1.       Смешки. Кевин вытирает лицо тыльной стороной ладони. Вода стекает по шее, пропитывает футболку и холодит кожу.       Он ничего не говорит на это и вороны быстро теряют интерес.       Это даже обидно.       Каждый вечер он ложится в свою узкую койку и смотрит в потолок, где нет даже трещин, на которые можно было бы засмотреться. Ему оставалась только одна простая мысль: «Это не навсегда».       Сначала она звучит уверенно и упрямо, как клятва самому себе. Потом всё тише и тише с каждым новым днём, с каждой невыносимой ночью, с каждым синяком под формой и каждой каплей крови на полу.       Она не исчезает, но становится дальше, как голос, доносящийся из другой комнаты.       Рико улыбается ему на тренировках, хлопает по плечу и называет «братом», когда рядом Хозяин. А когда никого нет — говорит совсем другое. — Ты никогда не уйдёшь от меня, Кевин. Ты рождён, чтобы быть моим.

Ему всего двенадцать.

      А он уже знает металлический привкус крови. Знает вкус страха, как песок, застрявший в горле. Знает вкус дыма — резкий, обжигающий, единственное, что иногда притупляет всё остальное.       И он уже понимает: выживание — это не про силу. Это про терпение, умение ждать.