Ублюдок

***

      Кевин Дэй не празднует тринадцать лет. Его день рождения приходит как очередной уровень нагрузки, который просто включают без предупреждения — щёлк, и вес на плечах становится тяжелее, мышцы горят сильнее, а ночи становятся короче. Здесь не отмечают дни рождения. Здесь вообще ничего не отмечают. Только считают то, сколько ворон выдержал, сколько раз встал после того, как его уронили, и сколько ещё сможет выдержать завтра.       Но в этом году у Дэя появляется то, что в любом другом месте можно было бы назвать другом, если бы в Гнезде вообще существовали нормальные слова для нормальных вещей.       Жан Моро. Кевин заметил его ещё в том году, хоть он и не из тех, кто бросается в глаза. Рико выбрал его среди остальных, только это заставило Кевина тоже обратить на него внимание. Жан не шумит, не лезет вперёд и не пытается доказать, что круче всех. Высокий, угловатый, с тяжёлыми движениями, в которых слишком много сдержанной силы для его возраста, которую ему приходится прятать вне тренировок. Взгляд ровный, уставший, будто он всегда смотрит чуть глубже, чем нужно, и видит то, что лучше бы не видеть. И да — татуировка. Тонкие черные линии на скуле, образующую римскую цифру три. Такие же, как у Кевина, только ему достался второй номер.       Они не знакомятся. В Гнезде просто однажды оказываются рядом, и всё.       Кевин задерживается у раковины в раздевалке, потому что не может нормально согнуть левую руку — один из ударов клюшкой пришёлся неудачно, и теперь кожа на брови была рассечена. Из раны от туда всё ещё сочится тёплая и липкая кровь. Рука пульсировала болью, она приняла на себя основной удар, успев закрыть лицо. Он смотрит на своё отражение в мутном от пара воды зеркале и пытается решить, насколько всё плохо и стоит ли вообще пытаться скрыть это на своем модельном лице. — Ты собираешься так стоять тут всю ночь? — звучит за спиной спокойный голос.       Кевин не оборачивается сразу. Он уже научился не дёргаться на каждый звук. — А у тебя есть идея получше? — отвечает Дэй с заметным раздражением.       Жан подходит ближе, встаёт рядом и смотрит в то же зеркало. Их отражения рядом — двое мальчишек, которые уже давно перестали быть просто детьми. — Есть, — говорит Жан: — Не выглядеть как идиот, которого только что оттаскали за шкирку.       Кевин издаёт короткий, сухой звук — безрадостный смех: — Поздно.       Жан бросает на него быстрый взгляд. Ни жалости, ни любопытства. Просто оценка. — Пошли.       Это не предложение. Это приказ, только произнесённый без привычной злости и надменности, как это делали другие вороны.       Кевин двинулся следом за Жаном в дальний угол раздевалки, который почти всегда пустует. Там хуже свет, старые железные шкафчики с помятыми дверцами и ощущение, что сюда заходят только тогда, когда не хотят, чтобы их видели. Идеально.       Жан кидает на скамью небольшую потрёпанную аптечку. — Садись.       Кевин садится, не споря. Сопротивление только потратит силы, которых и так почти не осталось. Их даже не было на то, чтобы показать своё удивление, когда Жан вообще приносит эту аптечку и открывает её. Он делает это быстро и уверенно, как человек, который делал это так часто, что движения были уже механическими и без лишней дрожи. — Бровь сильно рассечена, — констатирует Моро: — Сам будешь зашивать или показать?       Кевин пожимает плечом. Движение отдаётся болью в руке: — Покажи...       Жан смотрит на него чуть дольше обычного, потом протягивает небольшое зеркальце, иглу и нитку: — Держи. Смотри внимательно через зеркало.       Он не объясняет долго. Просто делает — аккуратно, точно, без жалости. Игла входит под углом, не глубоко. Кожа натягивается, боль вспыхивает коротко и резко, как пощёчина, но это уже знакомая боль. Контролируемая. — Вводишь под углом, — говорит Жан тихо: — Не дёргайся. — Я, блять, и не дёргаюсь, — сухо отвечает Кевин. — Все так говорят. А потом всё равно дергаются.       Кевин повторяет следующие стежки. Не идеально, но допустимо. Игла проходит сквозь кожу, и он стискивает зубы, чувствуя, как нитка тянет, сшивая края раны. Кровь пачкает пальцы, тёплая и слегка липкая. — Лучше, чем ходить с открытой раной, — Жан выкидывает лишние приборы в мусорку у скамьи. — Очевидно.       Затем Моро встаёт и уходит, оставляя Кевина одного. Дэй успел помыть руки и убрать засохшую кровь на лице, разглядывая то, как быстро опухает над глазом вокруг раны. Жан возвращается и кидает в руки Кевина лёд, завёрнутый в пакет. — Прижми. А то щека раздуется — будешь выглядеть ещё хуже, чем обычно.       Кевин прижимает лёд к той части лица, где болела зашитая бровь. Холод кусает кожу, проникает глубже и притупляет пульсацию. — Спасибо, — говорит он спустя пару минут, словно вспоминал это слово.       Жан пожимает плечами, будто это ничего не значит: — Не делай из этого событие.       Пауза повисает между ними, пока Кевин не поднимает глаз на Жана с лёгким любопытством: — Почему? — спрашивает Дэй, нарушая тишину первым.       Жан явно думает, что сказать. Сначала он закрывает аптечку с характерным щелчком, проводит пальцем по краю контейнера и убирает её себе в шкафчик. — Потому что это не благотворительность, — отвечает он ровно: — Мне просто не хочется смотреть, как ты скулишь в тех местах, где я обычно сам хочу посидеть один...       Кевин кивает, это прозвучало даже лучше, чем жалость.

***

      Их общение становится привычкой.       После полуночных тренировок, когда остальные едва держатся на ногах, Жан кивает в сторону — коротко, почти незаметно, одним движением подбородка, и Кевин идёт за ним. Они не обсуждают ничего заранее, просто делают. — Руку дай, — говорит Жан в одну из ночей.       Кевин протягивает. Запястье ноет, кожа вокруг других старых шрамов воспалена от недавнего нового удара. Рико всегда целился Кевину в левую руку.       Жан осматривает и хмурится: — Сильно? — Бывало хуже. — Не терпи, это плохо для формы и тренировки. — Я и не пытаюсь.       Жан едва заметно усмехается уголком рта, но Кевин это заметил.       Он обрабатывает рану под надзором Моро очень аккуратно, движения точные и без лишней мягкости, но и без жесткости. Дэй смотрит, как кровь смывается, и как кожа краснеет от антисептика. — Ты быстро учишься, — говорит Жан. Кевин пожимает плечами: — Приходится. — Да, — кивает Жан: — Понимаю.

***

      Иногда после этого появляется бутылка. Кевин сначала не понимал, откуда она вообще берётся. — Ты украл это? — спрашивает он, когда Жан впервые достаёт тёмное стекло виски из сумки.       Моро открывает её, нюхает и делает глоток: — Заимствовал. — У кого?       Жан смотрит на него прямо: — Как думаешь?       Кевин издаёт короткий истеричный звук прежде, чем смог ответить: — Ты идиот. Если Хозяин узнает, он тебя застрелит. — Возможно, — спокойно отвечает Жан: — Так ты будешь?       Кевин принимает бутылку, чувствуя, как его берут на слабо. А ему ведь не слабо, верно? Разумеется. Виски обжигает горло резко и неприятно. Он морщится, но второй глоток уже идёт легче. Тепло разливается внутри медленно, вязко, снимает острые края боли и притупляет мысли, которые обычно не дают уснуть. — Это и есть твоё «братство»? — спрашивает Кевин.       Жан садится на пол раздевалки рядом, опираясь спиной о холодный металл шкафчика: — Типа того. — Плохая версия. — Других нет.       Кевин кивает. С этим не поспоришь. После этого они сидят какое-то время в тишине. Иногда обмениваются короткими взглядами, когда передают друг другу бутылку дорогого виски, как бросками на тренировке. — Сколько тебе? — первым спрашивает Жан. — Тринадцать.       Жан хмыкает: — Выглядишь старше. — Чувствую себя старше. — Это пройдет.       Кевин посмотрел на него с недоверчивостью, приподнимая одну бровь: — Врёшь. Тебе-то самому тоже тринадцать.       Жан пожимает плечами: — Да. Просто подумал, что тебе бы хотелось это услышать. — Мгм... Лучше скажи мне, что у тебя есть оружие, чтобы расстрелять тут всех. Эта мысль успокоит меня куда лучше.       Так алкоголь становится частью жизни. Не каждый день, но достаточно часто. Тепло от него обманчивое, Кевин не дурак — он понимает это. Но иногда обман лучше, чем ничего. Лучше, чем лежать в темноте и считать удары сердца, которые отдают в свежие синяки. — Это зависимость, — говорит он как-то ночью в раздевалке: — Вообще не ЗОЖ.       Жан кивает, глядя на бутылку: — Да. — И тебя это устраивает?       Третий переводит взгляд на него: — Это контролируемая зависимость. — Ты уверен?       Моро не отвечает сразу, сначала делает глоток: — А у тебя есть что-то лучше?       Кевин тяжко вздохнул. Потом берёт бутылку и тоже немного отпивает: — Экси.       Иногда, сидя там, в дальнем углу раздевалки, с холодным металлом за спиной и огнём в горле, Кевин почти забывает. Не полностью и не навсегда, но на пару часов — да. Он забывает, что он собственность. Что у него нет выхода. Что каждое утро — это просто повторение вчерашнего ада. И этого хватает, чтобы не сойти с ума.

***

      Это не дружба в привычном смысле. Они не делятся секретами. Не говорят о прошлом. Не строят глупых планов на «потом». Но Жан иногда встаёт между Кевином и Рико — буквально на шаг ближе чуть раньше, чем нужно, загораживая мощным плечом и не давая вновь ударить по руке. — Хватит, — бросает Моро через плечо, когда воздух в раздевалке уже густеет от напряжения.       Рико смотрит на него долго и злобно, краснея так, будто сейчас взорвется и взлетит на воздух. Потом улыбается — той самой улыбкой, от которой у Кевина всегда холодеет внутри. Улыбка лезвия ножа. — Как скажешь, Моро.       И уходит. А Кевин понимает, к чему это приведёт...