Соль и Кровь

Часть первая. Тишина перед погружением Три дня после встречи со Стоуни они шли на юго-восток. Три дня, за которые Моряк почти не разговаривал с Нарциссой — не потому, что злился, а потому что не знал, что сказать. Он убил человека на её глазах. Не ради неё — ради Хелен, ради того, чтобы не торговать людьми. Но она смотрела на него после этого иначе. Не с отвращением — с чем-то новым, что он не умел называть. Ветер стих на четвёртый день. Паруса обвисли, и тримаран едва двигался — только медленный дрейф на юго-восток, туда, где по карте Грегора и светящимся линиям на спине Энолы лежала Суша. Вода вокруг была прозрачной, почти чёрной — глубина здесь начиналась сразу у борта, и сквозь толщу можно было разглядеть смутные очертания крыш и колонн далеко внизу. Нарцисса сидела на корме, перебирая в уме запасы. Консервов осталось на три дня, пресной воды — на пять, если экономить. Рыбу Моряк ловил каждый день, но соли для её засолки почти не осталось — последний мешочек ушёл на торг с Грегором. Хелен штопала парус — игла в её руках двигалась быстро, но без прежней уверенности: плечо ещё болело после той стычки с пиратами. Иногда она морщилась, но не жаловалась. Энола возилась на носу, пытаясь сплести из старых верёвок какую-то сеть. Моряк обещал научить её узлам, если она распутает грязные снасти. Девочка копошилась в горе запутанных тросов с таким усердием, что даже высунула язык. Свои короткие волосики она заплетала в два тонких хвостика, которые торчали в разные стороны. — Ты ведь тоже хочешь посмотреть, — тихо сказала Хелен, не поднимая головы от паруса. — Что? — холодно переспросила Нарцисса, хотя прекрасно поняла. — Убедиться. Своими глазами. Что Суша была. Что мы не сошли с ума за эти восемь лет. — Хелен отложила иглу, посмотрела на подругу. Её лицо было измождённым, но глаза горели тем же огнём, что и у Нарциссы — огнём сомнения и веры одновременно. — Я ведь сама никогда её не видела. Настоящую. Только однажды держала в руках землю — на Атолле, когда Моряк продавал её за помидоры. Я трогала её, нюхала, даже пробовала на язык. Она пахла... жизнью. — Хелен замолчала, потом добавила чуть слышно: — Но я никогда не стояла на ней ногами. Не знаю, какая она под подошвой. Твёрдая или мягкая, горячая или холодная. Я просто верю. Нарцисса посмотрела на подругу. Хелен было около тридцати, но этот мир не щадил никого. Обветренное лицо, потрескавшиеся губы, рубцы на руках — следы жизни, в которой не было места красоте. Она родилась уже на воде, на каком-то атолле, который сожгли ещё до того, как она научилась ходить. Вся её жизнь — вода, ржавчина, страх и вера в то, чего она никогда не видела. Вера, которая иногда казалась Нарциссе глупой, а иногда — единственным, что спасало от безумия. — Ты веришь сильнее, чем я, — тихо сказала Нарцисса. — Я начала забывать. С каждым годом всё больше. Я помню, как трава щекочет лодыжки, как пахнет мокрая земля после дождя, как твердь под ногами не качается. Но эти картинки стали бледными, как старые фотографии. Иногда мне кажется, что я выдумала их. Что суши никогда не было, и мы все родились в этой солёной пустоте. — Тогда зачем ты здесь? — спросила Хелен. — Зачем плывёшь к Суше, если не веришь? — Потому что Энола верит. И потому что... — Нарцисса запнулась. — Потому что я должна знать. Даже если это обман, даже если карта на её спине — просто магический сбой, я должна увидеть дно. Камни, дома, улицы. Доказательство того, что люди жили не только на воде. Хелен кивнула, не спрашивая больше ничего. Она поняла. — Тогда попроси мутанта, — сказала она. — Он знает, как туда спуститься. — Я попрошу, — ответила Нарцисса и поднялась. Моряк сидел на носу, спиной к ним, и точил гарпун о камень. Металлический скрип разносился над водой, пугая чаек. Энола, увлечённая верёвками, даже не подняла головы. Моряк знал, что Нарцисса идёт — слышал её шаги за несколько метров. Но не обернулся. — Нам нужно спуститься вниз, — сказала Нарцисса, остановившись в двух шагах от него. — Туда, где затонувший город. Ты брал Энолу — возьми нас. Моряк отложил камень, положил гарпун на доски, поднялся. Он был выше неё на голову, и сейчас, в лучах заходящего солнца, его лицо казалось высеченным из старого дерева — морщинистое, обветренное, с глубокими тенями под глазами. — Воздуха в колоколе только для одного, — сказал он. — Я пойду с Хелен. Ты останешься с девчонкой. — Я тоже хочу увидеть, — голос Нарциссы был твёрдым, но внутри неё всё дрожало. Она не боялась воды — она боялась того, что под ней. И боялась, что не увидит того, что ищет. — А я сказал: колокол хлипкий, пузырь с воздухом может лопнуть в любую секунду. Если я буду вытаскивать двоих, мы все утонем. — Он помолчал, потом добавил тише, почти мягко: — Твоя дочь не должна оставаться одна на лодке. Ты останешься. «Твоя дочь». Не «девчонка», не «малышка», а «твоя дочь». Словно он признавал, что Энола — не просто пассажир, а часть Нарциссы, которую нельзя оставлять без присмотра. Нарцисса сжала кулаки. Она ненавидела, когда кто-то решал за неё. Но он был прав — Энола не должна была остаться одна. Даже если девочка спала в трюме, даже если Хелен не ныряла, риск оставался. Пираты, акулы, просто случайность — на воде всё могло случиться за минуту. — Пусть идёт Хелен, — сказала она, отворачиваясь, чтобы он не увидел, как дрожат её губы. — Но я буду смотреть. — Смотри, — ответил Моряк и ушёл в трюм за снаряжением. Часть вторая. Дайвинг-колокол Моряк долго возился на корме, вытаскивая из недр трюма громоздкую конструкцию. Энола бросила верёвки и подбежала посмотреть. Хелен отложила парус — всё равно уже ничего не видела в сумерках. Даже Нарцисса, которая старалась держаться в стороне, подошла ближе, чтобы разглядеть. Это оказалось нечто среднее между клеткой и бочкой — несколько пластиковых листов, кое-как скреплённых между собой и укреплённых ржавыми металлическими полосами. Сверху виднелось замысловатое сплетение трубок и клапанов, а к потолку был приделан надутый воздухом пузырь — огромный, туго надутый рыбий желудок, туго натянутый и блестящий на солнце. Всё это больше напоминало безумную поделку утопленника, чем средство для спасения. — Что это? — спросила Энола, тыча пальцем в пузырь. — Дайвинг-колокол, — ответил Моряк, проверяя клапаны. — Для ныряния. — А почему он такой страшный? — Потому что работает. Хелен с опаской обошла конструкцию вокруг. Пластик треснул в нескольких местах и был заклеен какой-то чёрной липкой массой — смесью дёгтя и рыбьего жира, как позже объяснил Моряк. Металлические полосы проржавели насквозь, а трубки казались слишком тонкими, чтобы по ним мог идти воздух. Но выбора не было. — И в этом ты собрался меня топить? — спросила она, поджав губы. — Не топить, а погружать, — поправил Моряк. — Если будешь паниковать — тогда топить. Если нет — увидишь город. — А как я буду дышать? — Хелен заглянула внутрь — там было темно и тесно. — Пузырь на крыше даёт воздух через трубки. Минут на десять хватит. Дыши ровно, не глубоко. Если начнёшь задыхаться — дёргай за эту верёвку. — Он показал на трос, привязанный к поясу колокола. — Я подтяну тебя наверх. Он надул пузырь ртом — припал губами к клапану и дул, пока тот не натянулся, как барабан. Его щёки раздувались, лицо краснело от напряжения, но он продолжал. Энола смотрела на него с восхищением. Моряк привязал колокол к лебёдке на корме, прикрепил тросы, проверил, не протекает ли пластик. Работал он быстро, уверенно — видно было, что делал это много раз. Иногда он останавливался, прислушивался, трогал швы — проверял, не появилась ли новая трещина. — Откуда у тебя это? — спросила Нарцисса, наблюдая за его движениями. — Сам сделал, — ответил он, не отрываясь от дела. — По чертежам из старой книги. Нашёл на затонувшей подводной лодке. Там были рисунки и инструкции. Пришлось переводить с английского — я не очень понимаю текста. — Ты читаешь? — удивилась Хелен. — Немного. Мать учила, когда был маленьким. Потом она утонула, и учиться стало некогда. Никто не спросил, как умерла его мать. В этом мире не спрашивали о прошлом — оно всегда было плохим. Энола подбежала ближе, уставилась на колокол круглыми глазами. Она уже забыла про верёвки. — А можно я тоже? — Нет, — отрезали одновременно Нарцисса и Моряк. — Но я умею плавать! — Под водой не плавают — там дышат, — сказал Моряк. — Когда научишься дышать как я, тогда и поговорим. — А ты меня научишь? — Может быть. Девочка надулась, но спорить не стала. Она отошла к мачте, села на палубу, обхватив колени руками, и приготовилась смотреть. Она знала: когда взрослые говорят «нет», спорить бесполезно. Но она всё равно будет смотреть, чтобы потом рассказать папе — хотя папы больше не было, и Энола всхлипнула, ведь она даже не видело его. Только по рассказам Хелен представляла красивого блондина. Часть третья. Погружение Хелен забралась внутрь колокола. Он был тесным — едва хватало места, чтобы стоять, не сгибаясь. Её плечи касались пластиковых стенок, голова почти упиралась в потолок, где висел надутый пузырь. Воздух внутри пах сырой рыбой, ржавчиной и чем-то сладковатым — истлевшим дёгтем. — Готова? — спросил Моряк. — Нет, — честно ответила Хелен. — Ладно, поехали. Он привязал к своему поясу грузило — тяжёлую свинцовую пластину, обломанную с какого-то ржавого борта. Взял в зубы нож — на всякий случай. Потом прыгнул в воду первым. Его тело рассекло поверхность почти без всплеска — он двигался в воде как рыба, плавно и бесшумно. Хелен зажмурилась, когда колокол начал опускаться. Моряк тянул за трос, и конструкция медленно уходила в глубину. Вода сомкнулась над пузырём с тихим бульканьем. Колокол погружался всё ниже. Свет сверху становился бледнее, расплывался, превращался в мутное пятно. Хелен открыла глаза. Вокруг была зелёная муть, в которой плавали мелкие пузырьки и частицы планктона, похожие на звёзды в ночном небе. Она слышала только стук собственного сердца и далёкий скрип тросов. Моряк плыл рядом, как тень. Его жабры ритмично открывались и закрывались, вытягивая кислород из воды. Он был в своей стихии. Здесь, в глубине, он двигался быстрее и увереннее, чем на палубе. Иногда он оборачивался, проверяя, не отстал ли колокол, и жестом показывал: «Всё в порядке, дыши». Хелен смотрела на него сквозь мутный пластик и думала о том, каково это — дышать под водой. Не через трубку, не через колокол, а просто — открыть рот и вдохнуть. Ей казалось это чудом. Или проклятием. Она не могла решить. Колокол коснулся дна. Часть четвёртая. Город на дне То, что Хелен увидела, когда открыла глаза, нельзя было описать словами. Она не пыталась — просто смотрела. Вокруг, насколько хватало глаз, простирались руины. Город — настоящий город, погребённый под толщей воды. Улицы, вымощенные камнем, уходили вдаль, теряясь в зелёной дымке. По бокам стояли дома — трёхэтажные, четырёхэтажные, с пустыми глазницами окон, за которыми угадывалась пустота. Крыши некоторых обрушились, другие держались, поросшие водорослями, похожими на зелёные бороды. Фонарные столбы, согнутые временем и водой, торчали из песка как кости вымерших животных. Хелен прижала ладонь к пластику. Она видела это — не во сне, не в рассказах Моряка, а своими глазами. Машины, заросшие ракушками, стояли на обочинах. Вывески магазинов — на чужом, незнакомом языке — ещё угадывались на стенах. Где-то вдалеке возвышалось огромное здание с куполом — похоже на собор или на библиотеку. Или на то, что когда-то хранило знания. — Это... это и есть суша? — спросила она одними губами, зная, что её никто не услышит. Но Моряк подплыл к колоколу, заглянул внутрь через треснувший пластик и кивнул. Потом указал рукой вдаль — туда, где из тьмы проступали очертания колонн. Они были массивные, каменные, с резными капителями — такими же, какие Нарцисса показывала Эноле на картинках, сохраненных из Хогвартса. Хелен смотрела и не могла остановиться. Каждая секунда этого погружения впитывалась в неё, как вода в сухую губку. Она видела не просто руины — она видела доказательство. Доказательство того, что она не безумна. Что её вера была не пустой тратой сил. Что земля была. И где-то там, дальше, за горизонтом, она, возможно, есть до сих пор. Слёзы смешались с солёной водой. Она не вытирала их — просто смотрела. И плакала. Плакала от радости и от боли одновременно. От радости, что ошиблась, что земля существовала. От боли, что никогда не увидит её живой — только мёртвые камни, обломки и песок. Она водила ладонью по пластику, пытаясь коснуться колонны, которая была в нескольких метрах. Не могла достать. Тогда она просто положила ладонь на стенку колокола и закрыла глаза. «Спасибо, — прошептала она. — Спасибо, что ты была. Спасибо, что ты есть». Но воздух в колоколе кончался. Жёлтый пузырь на крыше сдулся наполовину, трубки захрипели. Хелен почувствовала, что дышать становится тяжелее, и постучала по пластику. Моряк понял сразу. Он отодвинул задвижку, заглянул внутрь. — Не хватает, — сказал он одними губами. — Сейчас. Он взял её за подбородок — осторожно, но крепко, чтобы не испугать. Притянул ближе. Его лицо приблизилось к её, и в мутном свете глубины она увидела его глаза — тёмные, почти чёрные, без страха. Он поцеловал её. Это был не поцелуй любви. Это было спасение. Он вдохнул глубоко — всем своим мутировавшим телом, которое умело жить под водой, — и выдохнул прямо в её рот. Воздух — тёплый, с привкусом соли и его дыхания — наполнил её лёгкие. Жизнь. Он делился своей жизнью с ней, впуская её в свой мир, в свою стихию. Хелен замерла на секунду, потом ответила — приняла воздух, вдохнула, задержала дыхание. Моряк отстранился, проверил колокол, жестом показал: «Поднимаемся». Она кивнула. Часть пятая. Наверху Нарцисса видела всё. Вода была прозрачной на удивление — лунный свет проникал глубоко, и она различала две фигуры: Хелен в колоколе и Моряка рядом. Она видела, как колокол опускается, как Моряк плывёт рядом, как они останавливаются на дне. Видела, как Хелен прижимает ладонь к пластику, как её плечи вздрагивают — она плакала. А потом они слились. Его лицо приблизилось к её. Поцелуй. Сердце Нарциссы остановилось. На секунду — на одну долгую, бесконечную секунду — в её груди ничего не было, только пустота и холод. А потом кровь хлынула с такой силой, что в ушах зашумело. Ревность — острая, как нож, которым она резала рыбу, — полоснула по внутренностям. Она вцепилась в поручни так, что побелели костяшки. Её ногти впились в старое дерево, оставляя следы. Дыхание перехватило. Это не поцелуй, — убеждала она себя. — Это воздух. Он спасает её. Он делал бы так же с любым, кто задыхается. Но внутри всё кипело. Она видела, как он держит Хелен за подбородок — так же, как держал её, когда учил нырять. И этот жест, этот наклон головы, эта близость... Она не хотела этого видеть. И не могла отвести глаз. Смотреть было больно. Не смотреть — ещё больнее. Энола подняла голову от своих верёвок и посмотрела на мать. — Мама, ты плачешь? — спросила она тихо, подходя ближе. — Вода попала в глаза, — ответила Нарцисса, быстро вытирая щёки рукавом. — Ветер. Но ветра не было. Была только тишина и две фигуры под водой, которые вдруг стали чужими. Энола ничего не сказала — только прижалась к маминой ноге, обняла её руками и замерла. Она чувствовала, что маме плохо, хотя не понимала почему. Часть шестая. Возвращение Через несколько минут колокол показался на поверхности. Моряк вынырнул рядом, подтолкнул конструкцию к борту, закрепил. Открыл задвижку, помог Хелен выбраться. Та упала на палубу, тяжело дыша, и долго лежала, глядя в звёздное небо. — Ну как? — спросила Энола, подбегая к ней. — Ты видела сушу? — Видела, — выдохнула Хелен. — Всё, что ты рассказывала. Дома, улицы, колонны. — Она повернула голову к Нарциссе. — Она есть, Нарцисса. Я видела. Ты не сошла с ума. Земля была. И наверное, есть до сих пор. — Я знаю, — ответила Нарцисса сухо, но её голос дрогнул. Моряк вылез на палубу, отряхнулся, как пёс. Вода стекала с его тела, жабры медленно закрылись, превратившись в обычные шрамы. Он не смотрел на Нарциссу — может, потому что стеснялся, может, потому что боялся увидеть в её глазах то, что там было. — Ты злишься, — сказал он, глядя в сторону. — С чего ты взял? — ответила ледяным тоном. — Ты вся дрожишь. — Вода холодная. — Вода здесь всегда холодная. — Он наконец повернулся и посмотрел на неё — прямо, без тени насмешки. — Это был просто воздух, Нарцисса. Она задыхалась. Колокол почти не давал кислорода. Я дал ей глоток. Всё. — Мне всё равно, — отрезала она и ушла в трюм. Хелен подняла голову, посмотрела на Моряка. — Она ревнует, — сказала она с лёгкой усмешкой. — Знаю, — ответил он. — И что ты будешь делать? — Не знаю. Я не умею... это. — Учись, — хмыкнула Хелен и откинулась на доски. — Время у тебя есть. Она закрыла глаза. Её губы всё ещё помнили его дыхание — тёплое, солёное, живое. Но она не позволила себе думать об этом. Это был не поцелуй. Это был воздух. Только воздух. Часть седьмая. Ужин Нарцисса готовила ужин молча. Она разделала рыбу — ту самую, которую Моряк поймал утром, огромную, с серебристой чешуёй, ещё трепетавшую. Резала неумело — нож то и дело соскальзывал с жирной кожи, но она не сдавалась, каждый кусок отмеряя так, чтобы хватило на всех. Энола крутилась рядом, подавала миски, раскладывала ложки. Она чувствовала мамино настроение и старалась быть полезной. — Мама, а почему ты на мутанта не смотришь? — спросила она шёпотом, когда Нарцисса склонилась над сковородой. — Смотрю, когда нужно, — ответила Нарцисса. — А сейчас он на тебя смотрит. Энола кивнула в сторону носа, где Моряк сидел у мачты, разбирая снасти. Он действительно смотрел на них — вернее, на Нарциссу. В его взгляде было что-то новое, что-то, что Хелен назвала бы «интересом», а Нарцисса — «наглостью». — Пусть смотрит, — сказала Нарцисса, переворачивая рыбу. — Я занята. — А ты на него? — Нет. — Врёшь, — засмеялась Энола и убежала, пока мать не шлёпнула её тряпкой. Ужин собрал всех на корме. Энола, как обычно, забралась на колени к Моряку. Он попытался было отодвинуть её, но девочка только прижалась крепче, устроившись поудобнее. — Сиди, мутант, — сказала она важно. — Я уже большая, мне удобно. Моряк покосился на Нарциссу, но та делала вид, что не замечает. Она ела медленно, маленькими кусочками, не поднимая глаз. Её лицо в свете костерка казалось бледным, почти прозрачным, а пальцы дрожали, когда она подносила рыбу ко рту. Энола болтала без умолку. Она тыкала пальцем в жабры Моряка, дёргала за уши, рассматривала шрамы, задавала бесконечные «почему». Он отвечал односложно, но терпеливо — для любой другой женщины он давно бы сорвался, а эту маленькую занозу терпел. Может, потому что она напоминала ему о том, каким он был до того, как вода изменила его тело. Может, потому что она не боялась. — А почему у тебя такие сильные руки? — спросила она, сжимая его бицепс обеими ладошками. — Потому что я всё время гребу и таскаю тяжести. — А почему ты всё время гребёшь и таскаешь? — Потому что если не грести, то лодка никуда не поплывёт. А если не таскать, то нечего будет есть. — А куда мы плывём? — К Суше. — А Суша есть? — Есть. — А ты её видел? — Видел. — А какая она? Расскажи! Моряк замолчал. Он на мгновение задумался, потом тихо сказал: — Твёрдая. Не качается, как палуба. И пахнет по-другому. — Чем пахнет? — Энола подалась вперёд, затаив дыхание. — Землёй. И цветами. — Какими цветами? Моряк посмотрел на Нарциссу. Их взгляды встретились — на миг, на одно короткое, как выдох, мгновение. В его глазах не было насмешки. Только печаль. И надежда. — Красивыми, — ответила за него Нарцисса, и голос её звучал мягче, чем она хотела. — Цветы пахнут красиво. Ты сама увидишь, Энола. — А когда? — Скоро. — Нарцисса снова опустила глаза в тарелку. Энола удовлетворённо кивнула и вернулась к еде. Она устроилась поудобнее на коленях у Моряка, прислонилась головой к его плечу и жевала рыбу, болтая ногами. Он сидел неподвижно, боясь пошевелиться, чтобы не сбросить её. Но в его глазах было что-то новое — тепло, которого Хелен не замечала раньше. Нарцисса косилась на них краем глаза. Ей хотелось отобрать у него дочь. И в то же время хотелось, чтобы он держал Энолу вечность. Это было странное, противоречивое чувство — как и всё, что связывало её с этим молчаливым мутантом. Часть восьмая. После ужина Энола уснула у Моряка на коленях. Уронила голову ему на плечо, выронила ложку и засопела. Её маленькая рука бессознательно сжала край его рубахи. Хелен поднялась, собрала посуду, убрала остатки еды в ящик. Потом осторожно взяла девочку на руки. — Я уложу её, — сказала она. — А вы... разберитесь. Она унесла Энолу в трюм, уложила в спальный мешок, подоткнула края. Девочка всхлипнула во сне, но не проснулась. На палубе остались только Нарцисса и Моряк. Луна висела низко, огромная, жёлтая, как глаз утонувшего бога. Она отражалась в воде, разбиваясь на бесконечные серебряные осколки. Дорожка от неё тянулась до самого горизонта, и казалось, если пойти по ней, можно дойти до неба. Нарцисса сидела на корме, обхватив колени руками. Она смотрела на луну, но видела подводный поцелуй. Снова и снова. — Ты не ела, — сказал Моряк, подходя сзади. Он остановился в двух шагах, не решаясь приблизиться. — Не хотелось. — Врёшь. — Может быть. Он сделал шаг, потом ещё один. Сел рядом — так близко, что его плечо почти касалось её. Она чувствовала его запах — соль, рыба, дым от костерка, и ещё что-то неуловимое, как далёкий шторм. Запах мужчины, который живёт на воде и не боится умереть. — Зачем ты это делаешь? — спросила она, не поворачивая головы. — Что? — Целуешь других женщин. — Я уже сказал — это был воздух. Она задыхалась. — Я знаю. Но мне всё равно больно. — Она наконец повернулась к нему. — Понимаешь? Я знаю, что это глупо, что это не было поцелуем в том смысле, в котором я... но когда я увидела, как ты наклоняешься к ней, у меня всё внутри оборвалось. Моряк молчал. Он не умел говорить о чувствах — его учили выживать, а не говорить. — Я не хотел делать тебе больно, — сказал он наконец. — Но она задыхалась. Я бы и тебя так поцеловал. И девчонку твою. Любого, кто тонет. Это не потому, что она особенная. — А потому что ты не умеешь иначе. — Наверное. Нарцисса замолчала. Она смотрела на свои руки — бледные, длинные, с обломанными ногтями. Руки женщины, которая никогда не работала, но выжила. Руки матери, которая держала палочку мужа, но не могла колдовать. — Знаешь, что я вижу, когда смотрю на тебя? — спросила она тихо. — Что? — Человека, который забыл, что он человек. Ты притворяешься, что тебе всё равно. На всех. На неё, на нас, на себя. — Я и есть мутант. — Ты отец, который не знает, что он отец. — Какой отец? — нахмурился он. — У меня нет детей. — Энола рисует тебя на палубе, когда ты спишь. — Нарцисса почти улыбнулась. — У неё целая коллекция. «Мутант с гарпуном», «Мутант и рыба», «Мутант в ванне». Хотя у нас нет ванны. Моряк открыл рот, но не нашёлся, что ответить. Он не знал, что девочка рисует его. Никто никогда его не рисовал. — Хелен называет тебя «наш ворчун», — продолжала Нарцисса. — И знаешь, что? Ты не ворчишь, когда она так говорит. Ты краснеешь. — Я не краснею. — Краснеешь. Как сейчас. Он дёрнул головой, и из трюма послышался приглушённый смешок. Хелен, которая, конечно же, не спала, а подслушивала, зажала рот рукой. — А я, — сказала Нарцисса, — считаю минуты до того момента, когда ты снова посмотришь на меня. И ненавижу себя за это. — Почему ненавидишь? — Потому что я — Блэк. Блэки не сдаются. Но я сдалась тебе ещё на том проклятом Атолле. — Как? — Когда вытаскивала тебя из жижи грязными руками. Ты был похож на дохлую рыбу. И я знала: если ты выживешь, я пропала. — И ты пропала? — спросил он, и в его голосе слышалась лёгкая усмешка. — Похоже на то. Часть девятая. Первый поцелуй Они сидели молча, глядя на луну. Ветер стих, вода замерла, даже рыбы перестали плескаться. Была только тишина — и два человека, которые боялись сделать следующий шаг. — Нарцисса, — сказал он хрипло. Не «леди», не «женщина», а Нарцисса. Имя, которое она почти забыла, потому что на атоллах у людей не было имён — только клички. Имя, которое он произнёс как заклинание — осторожно, неумело, но с таким чувством, что у неё перехватило дыхание. — Да, — ответила она. — Я не умею красиво. — Я тоже. — Но я... Он не договорил. Вместо слов он взял её лицо в свои грубые, мозолистые ладони — те самые руки, которые убивали рыбу и чинили паруса, которые держали гарпун и резали верёвки. Сейчас они дрожали. Пальцы, никогда не знавшие нежности, осторожно касались её скул, её губ, её волос. Нарцисса смотрела в его глаза. В лунном свете они казались серебряными, почти прозрачными. Она видела в них страх. Не перед водой, не перед пиратами — перед ней. Перед тем, что она может оттолкнуть. Перед тем, что он недостаточно хорош для неё. — Поцелуй меня, — сказала она. — Не ради воздуха. Ради меня. Он наклонился. Их губы встретились. Этот поцелуй был совсем другим — не тем, спасительным и отчаянным, под водой. Этот был медленным, тягучим, как мёд, которого они не ели годами. Он пах солью и лунным светом. Нарцисса запустила пальцы в его волосы — жёсткие, спутанные, пахнущие дымом и морем — и прижалась ближе. Её сердце колотилось где-то в горле, а под коленями — там, где доски палубы — вдруг оказалась не вода, а твёрдая земля. Или ей только казалось. Он целовал её так, будто она была единственной женщиной на свете. Будто не было ни войны, ни потопа, ни восьми лет голода и страха. Только она. Только он. И этот момент, который не хотелось прерывать. Его руки скользнули по её спине, притягивая ближе, ещё ближе. Он зарычал — глухо, довольно, как зверь, который наконец нашёл то, что искал всю жизнь. Она чувствовала его дыхание, его тепло, его неуклюжую нежность. И плакала — тихо, беззвучно, потому что не верила, что заслуживает этого. Когда они отстранились, Нарцисса тяжело дышала. Её щёки пылали, губы горели, пальцы дрожали. — Неплохо, мутант, — выдохнула она, улыбаясь сквозь слёзы. — Только неплохо? — усмехнулся он, и в его глазах заплясали чёртики — такие же жёлтые и насмешливые, как луна над ними. — Ты слишком быстро дышишь. Нужно размереннее. И губы расслабь. — Я согласен на дополнительные уроки. Каждую ночь. Если ты, конечно, не против. — Я подумаю, — ответила Нарцисса, но улыбалась. Она улыбалась — впервые за восемь лет. Не ледяной усмешкой, не кривой, вымученной гримасой, а настоящей, тёплой, счастливой улыбкой. От этой улыбки Моряк почувствовал, что готов нырнуть в пучину ещё раз. И ещё. И ещё. Они стояли рядом, глядя на луну. Моряк обнял её за плечи, притянул к себе. Нарцисса положила голову ему на грудь — туда, где билось его мутировавшее, но такое живое сердце. Оно билось часто, сбивчиво, гулко, как у мальчишки, который впервые влюбился. — О чём ты думаешь? — спросил он, гладя её по волосам. — О том, что я счастлива, — ответила она. — Впервые за восемь лет. — И я, — сказал он тихо. — И я. Часть десятая. Утро В трюме Хелен открыла глаза, прислушалась к тишине над головой. У неё на губах застыла улыбка, а в глазах блестели слёзы — слёзы радости за подругу, которая наконец-то перестала быть ледяной статуей. — Ну наконец-то, — прошептала она в темноту. — А то я уже думала, они будут переглядываться до самой Суши. Энола спала, прижавшись к тёте Хелен. Ей снились Хогвартс, колонны под водой и мутант, который учил её нырять. Тримаран покачивался на волнах. Луна медленно опускалась к горизонту, уступая место бледной заре. Вода искрилась, рыбы плескались у борта, чайки кружили вдалеке — жизнь продолжалась, несмотря ни на что. Моряк и Нарцисса стояли на корме, обнявшись, и смотрели на восход. Никто из них не знал, что ждёт их впереди — пираты, штормы, голод или, может быть, сама Суша. Но этой ночью никто не думал о завтрашнем дне. Были только они, луна и этот первый поцелуй, от которого, кажется, даже рыбы замерли в глубине. — Ты пожалеешь? — спросил он вдруг. — О чём? — О том, что поцеловала мутанта. — Я Блэк, — ответила Нарцисса, прижимаясь к нему крепче. — Блэки не жалеют о своих ошибках. А ты — не ошибка. Он ничего не сказал. Только поцеловал её в макушку. И они ждали рассвета. Конец третьей главы.