549

      Настанет ли тот день, когда Том начнёт прислушиваться к голосу разума, настойчиво нашёптывающему, чего делать не стоит? Сколько ещё времени должно пройти для формирования этого полезного навыка? Полвека? Целый век?       Утро пятницы началось с мигрени, как, впрочем, и закончился предыдущий вечер, но по другой причине. Нужно было прислушаться к интуиции и, вместо возвращения в клуб и продолжения банкета, аппарировать домой — последствий меньше. Вообще, Том отвык от шумных мест и современной музыки, бьющей по перепонкам; именно она и спровоцировала головную боль.       Существует понятие регресса, поэтому даже обыватели любят повторять: «мужчины, что большие дети вплоть до старости». Кто ж ещё продолжит «играть с друзьями», когда его выгнали с площадки? Словно Тому снова исполнилось семнадцать, и он на волне юношеского максимализма решил продолжить вечеринку — прямо как во времена, когда они только окончили Хогвартс. Подобные эскапады никогда не заканчивались свежим видом поутру. Сейчас тем более: Тому уже перевалило за пятьдесят — хотя глядя на друзей, иногда казалось, что им всем только недавно стукнуло двадцать пять. И это максимум.       Однако вечер наглядно продемонстрировал суровую реальность: некоторые навыки, которые, он полагал, не забываются — допустим, игра на инструменте, — всё же поддавались коррозии времени. В его случае это касалось умения флиртовать и «снимать» молодых парней. Отсутствие регулярной практики ведёт к потере квалификации. Тому следовало заниматься тем, в чём он был действительно хорош: работой.       Проблема мигрени решилась быстро: одним зельем ещё перед выходом из дома, и Том мог приступить к делам лишь с лёгкими отголосками пульсации в висках. Однако, будь у него возможность выбирать, он бы начал этот день точно не с сеанса с Миртл Уоррен, а сдвинул его куда-нибудь на середину дня. Но расписание пациентки давно устоялось: стабильно по пятницам в девять утра.       Нет-нет, а мысленно Том возвращался к событиям прошедшего вечера. Одна навязчивая деталь никак не давала покоя, выделяясь тёмным пятном на фоне их мимолётной встречи: что конкретно заставило Гарри сбежать? Какие скрытые мотивы управляли его реакциями?       Сначала тот боялся установить зрительный контакт, потом хотел его сожрать, будто рождественский пудинг, — частично сексуальная агрессия, — а в конце и вовсе сбежал, испугавшись контакта.       Знакомый паттерн: притяжение, резко сменяющееся отторжением.       Но что именно запустило эту реакцию? Страх интимности, травматическая ассоциация, нарушение регуляции аффекта? Проявление пограничных черт?       Картина всё равно оставалась неполной.       Гарри целенаправленно провоцировал Тома, демонстративно слизывая коктейль с ладони, чтобы затем дважды спастись бегством. На обычное юношеское кокетство это не походило; также не напоминало ни один из социальных экспериментов, которые так любили молодые люди, поэтому игру в «горячо-холодно» тоже можно было смело исключить.       Было что-то такое, что он упускал из виду, и Том хотел это нащупать.       Может, Гарри пришёл в клуб за компанию? Или его так же решили вытащить друзья «для получения нового сексуального опыта»?       Сам Том к случайным связям относился… никак, пусть с Гарри поведенческая стратегия дала небольшой сбой. Но он никогда не использовал секс в качестве инструмента для снятия стресса или бегства от одиночества. А что насчёт мальчишки?       — Меня никто не понимает, — громко всхлипнула Миртл Уоррен, возвращая его в реальность. — А я просто чувствую острее остальных…       Том не спешил отвечать, давая ей возможность развить мысль. Она же потянулась к верхней пуговице на полупрозрачном платье, принявшись нервно её теребить.       — Думаю, людям со мной тяжело, — прошептала, шмыгнула носом и улыбнулась — настроение сменилось.       — В чём именно это выражается?       — Возможно, я чересчур… яркая. Настоящая? Окружающие постоянно ищут для общения какую-то посредственность, а я не такая, поэтому они и отдаляются.       Миртл замолчала.       Крайне показательная формулировка, в которой проявляются черты её диагноза: гипертрофированная самопрезентация, острая потребность во внимании, полярность… У гистрионного расстройства, конечно, нет строгих степеней тяжести — только выраженность черт, — но если предположить, то случай мисс Уоррен можно было классифицировать как умеренный. Долгое время пациентка пыталась решить это, как часто бывает, самостоятельно, но как только поняла, что даже семья от неё отдалилась, обратилась за помощью.       — Миртл, как вы думаете, может, дело в эмоциональной интенсивности?       — Со мной либо так, либо никак, — она гордо вздёрнула подбородок.       Том коротко кивнул, мысленно фиксируя проявление дихотомического мышления, и сделал пометку в пергаменте.       — На прошлых сеансах мы с вами уже обсуждали, что это может быть стратегией удержания внимания.       Миртл нахмурила брови то ли задумчиво, то ли с сомнением.       — И я всё ещё не уверена…       Она сомневалась, и это нормально. Но её поведение укладывалось в знакомую схему.       — Том, вы, — её голос завибрировал от едва сдерживаемых слов, — тоже считаете, что я делаю всё специально? Вчера мама заявила…       — Нет, — мягко перебил он, пока мысль окончательно не укоренилась. — В большинстве случаев подобные механизмы срабатывают совершенно неосознанно.       Лицо мисс Уоррен мгновенно просветлело.       Очевидно, мать уже успела навешать на неё серию ярлыков, и она нуждалась в профессиональной валидации. Временное, но необходимое снятие внутреннего напряжения.       — Возможно, вы используете эмоции, чтобы не стать для окружающих невидимой.       Мисс Уоррен поспешно кивнула и опустила глаза: чтобы она не говорила, вероятно, где-то глубоко внутри была согласна.       Впереди им предстояло ещё много работы.       В расписании значились ещё две консультации и короткий перерыв на кофе. После завершения приёма Том окончательно выкинул из головы мальчишку из клуба и не возвращался к нему вплоть до вечера пятницы.       Тогда Нимфадора прислала сову с пухлым конвертом, в котором лежали подробные отчёты и клинические досье на каждого участника группы. Документы пришли с задержкой, поэтому Тому предстояла бессонная ночь за анализом чужих анамнезов: времени до субботнего сеанса катастрофически не хватало.       С профессиональной точки зрения Том считал передачу терапевтической группы на середине пути крайне рискованной затеей, но выбирать не приходилось. Либо так, либо вероятность рецидива у каждого пациента возрастала; не то чтобы у них и без ухода Тонкс не было соблазнов. Были. Это жизнь, и иногда выбить из колеи способна любая мелочь, будь то случайная завлекающая улыбка или неверно истолкованный взгляд. А уж смена лечащего врача — и подавно.        В теории устойчивая ремиссия держится на внутренней мотивации самого пациента, однако на практике процесс исцеления изобилует подводными камнями, подменами, старыми обходными тропами и откатами, ведь статус-кво всё же не является тем, где пациент становится асексуальным — никак нет, — нужно лишь отделить компульсивное поведение от «безопасной» сексуальности, но зачастую пациенты, едва почувствовав почву под ногами, бросаются в другую крайность: пытаются решить всё тотальным запретом. Иными словами никакого влечения, никаких фантазий, прикосновений и телесности вообще. Такая схема, по сути, часто оказывается тем же болезненным контролем, только в другой форме.Чем жёстче запрет, тем выше напряжение, тем сильнее срыв, а за ним — стыд и новый виток наказания. В итоге пациент лишь меняет один компульсивный механизм на другой. Поэтому Том ощущал вполне закономерную тревогу за группу, которую не вёл с самого начала. Он входил в уже сложившуюся динамику: с чужими правилами доверия, с внутренними ролями, с тем, что участники успели перенести на Тонкс и связать именно с её присутствием. В групповой терапии это имело значение. Куда большее, чем любили думать со стороны.       Том тревожился также за сам терапевтический процесс: удержит ли группа опору в момент перемены; за то, не начнут ли пациенты защищаться привычным образом: обесценивать лечение, уходить в отрицание или же молчанку, создавать видимость послушания вместо реальной работы или, наоборот, цепляться за фигуру психотерапевта, как за мифическое зелье от всех недугов. Потому что решающим в терапии всегда остаётся адекватная оценка происходящего самим больным, и это не банальное «я болен, поэтому меня надо чинить». Важна честность и осознание, что именно происходит с пациентом, где он теряет контроль, чем на самом деле пытается заглушить напряжение, стыд, агрессию, одиночество или страх, и зачем вообще отказываться от старого способа справляться с этим. И честность важна ещё и потому, что во время сеансов человек должен сформировать новые «здоровые» когнитивные установки, постепенно вытесняя ими деструктивные. Он должен учиться замечать триггеры, должен различать желание и импульс, выдерживать напряжение без немедленного действия, не путать близость с разрядкой, а стыд — с необходимостью себя наказать. Вот только одних только «правильных мыслей» было недостаточно. Увы. Пока эти выводы не проходили проверку опытом, не проверялись в срывоопасных ситуациях, не подкреплялись навыком саморегуляции и не становились внутренне своими, они оставались хрупкой теорией. Если же человек не признавал проблему или приходил в терапию лишь затем, чтобы успокоить родственников, друзей, начальника или свою совесть, толку действительно оказывалось немного. Без личной вовлечённости и хотя бы минимальной готовности отказаться от иллюзии, что симптом всё ещё служит ему во благо, процесс начинал ходить кругами.       Именно поэтому Том воспринимал происходящее с максимальной серьёзностью. Вся конструкция вполне могла качнуться, а кто-то из участников — сорваться. Но Нимфадора, насколько он понимал, уже и без того задержалась дольше разумного: пока ещё не критично, но родить она могла хоть завтра. Ей следовало уйти в декрет ещё пару недель назад, но гиперответственность не позволила бросить группу — она оттягивала неизбежное до последнего.       И раз уж мысль снова вернулась к Тонкс, оставался ещё один нюанс: не менее неприятный, чем сама внезапность передачи. Будь то группа или любой переданный пациент, даже вполне добровольный переход из одной терапии в другую, всё это ещё и работа с последствиями чужой терапии. Иногда — с недосмотрами. И вот это уже было особенно скверно, потому что разбирать подобное приходилось осторожно.       Они всё же не боги. И Том не испытывал к профессии слепого благоговения, чтобы делать вид, будто ошибок не существует. Разум — не переломанная кость: его нельзя «вылечить» мановением палочки, заменив повреждённый участок на новый, заведомо исправный. Они могли за считаные минуты срастить рёбра, но с психикой это не работало. Нельзя было вынуть из человека больную схему, как занозу, и вложить на её место другую, если, конечно, не считать приемлемой ценой повреждение самой личности. Вот сломать было легко: той же легилименцией или проклятием. Починка же требовала тонкой калибровки, на которой держалась вся работа. И, разумеется, без промахов не обходилось.        Том видел это не однажды: и в чужой практике, и в разборах клинических случаев, и позже, когда к нему попадали пациенты уже после кого-то. Тот же запрет, но не со стороны пациента, а самого терапевта: яростное давление на тему воздержания. Пациент держался сколько мог, пружина сжималась внутри всё сильнее, а потом наступал закономерный срыв сравнимый с преступлением, за которое по чью-то душу пожалуют авроры. Минимум. После этого неделю пациент ненавидел себя, клялся, что теперь уж точно «завяжет совсем», и цикл запускался заново. Бывало и наоборот. Особенно, когда кто-то только начинал свою практику. И так боялся ранить, стараясь быть принимающими и бережными, что в какой-то момент переставал вообще называть проблему проблемой. Отдельная глупость — лезть в травму раньше, чем человек вообще научился выдерживать самого себя. Пациента быстро подводили к насилию, унижению, страху, всему тому, что лежало под симптомом, с азартом, словно если добраться до причины, дальше всё сложится само собой. Не складывалось. Пациент оставался без привычной защиты, но также и без новых опор. После этого одни уходили в «запой», другие — в диссоциацию, третьи начинали пропускать встречи, потому что терапия превращалась для них в ещё один способ развалиться.       Хватало и тех, кто любил нравоучения. Разумеется, никто не говорил пациенту в лицо, что он слабовольный пьяница, жиртрест или развратник, который не умеет держать член в штанах или рот на замке. В ход шли намёки, интонация, вопросы, улыбки, особые паузы, после которого пациент быстро понимал, какой ответ считается «правильным», и начинал подгонять рассказ под ожидания, вместо того чтобы разбираться в себе. Он начинал врать, так как не выдерживал чужого осуждения, и становился в этом более искусным.       Бывали и случаи, когда зависимость никуда не исчезала, лишь меняя объект. Раньше человек срывался на алкоголь, еду, зелья, секс, теперь начинал жить от сеанса к сеансу. Ему нужно было подтверждение, что его не осудили и не отвергли, и если специалист этого не замечал или, хуже того, бессознательно поощрял такую привязку, работа шла по ложному следу. Внешне пациент мог выглядеть очень включённым в процесс и вроде бы всё шло хорошо, но по сути он переносил старую схему в новый одобряемый, так сказать, формат. Отсюда вытекали две другие полярные ошибки: чрезмерная дружелюбность — первая. Когда рамка отношений психотерапевт-клиент начинала расплываться, специалист слишком охотно шёл навстречу, легко становился «своим», чуть ли не другом, много приносил в работу личного тепла, пациенту поначалу это почти всегда нравилось, так как тот чувствовал и безопасность, и даже свою «избранность», но потом выяснялось что держаться там не на чём. Последствия всегда суровые, ведь после любая попытка дистанции со стороны психотерапевта будет сродни отвержению, а ограничение — предательству. Но и отстранённость работала не лучше. Когда пациенты приходили на сеансы как на допрос; садились, отчитывались и уходили. В таком случае специалист превращался в ещё одну инстанцию, перед которой им нужно выглядеть достаточно вменяемым.       И пожалуй, самая частая ошибка: проницательность. Безусловно, это важное для психотерапевта качество, пока оно не превращается в то единственное, чем он может кичиться, чтобы показать пациенту, что уже всё про него понял. На практике это выглядело непрошенным мнением и редко выглядело так, как подавалось на конференциях. Это также было одной из самых частых ошибок новичков, боящихся показаться непрофессиональными. Они забывали, что их главная задача — слушать и вести пациента, и вместо этого превращались в эдаких гадалок. Поэтому пациент приходил, долго подбирал слова, мялся, пытался хоть как-то объяснить, что с ним происходит, почему он сорвался, а терапевт уже на второй или третьей минуте откидывался в кресле и выдавал что-нибудь в стиле: что тот воспроизводит травму отвержения; или что его тяга — замаскированная потребность в материнском принятии. Несложно, чтобы формулировка попала в цель, но проблема была в другом: пациент в этот момент ещё не дошёл до неё сам, а потому вместо облегчения обычно испытывал растерянность, потом неловкость — как будто его слишком быстро раздели, — затем могла включиться защита. Кто-то начинал послушно кивать, лишь бы терапевт отстал, и сеанс превращался в спектакль; кто-то, напротив, замыкался.       В любом случае было бы прекрасно, будь в запасе пара лишних дней, чтобы составить картину течения болезни каждого, но… приходилось работать с тем, что есть. Работать долго, упорно и в единственный выходной. И о какой личной жизни в этом случае вообще можно было говорить? Когда-то — чуть больше двух лет назад — это и стало первопричиной его расставания с прошлым партнёром.       Том привык ставить клиентов на первое место. Что он мог предложить в отношениях? Редкие встречи и крохи внимания, когда большинство достаётся, по мнению пары, «каким-то левым людям»? Редко кто согласится терпеть подобное.       И нет, не то чтобы он примерял на эту роль незнакомого мальчишку — скорее оценивал общую вероятность.       Том замер, осознавая, что вновь думал о прошлых отношениях. И ведь в сотый — если не в тысячный — раз принялся анализировать причины расставания, сводя всё к работе и уходя в рационализацию ради создания иллюзии контроля. Плохой знак. Стоило написать Северусу и возобновить личные сессии. Как гласит премудрость: любому терапевту жизненно необходим собственный терапевт.       Том уже представлял, как Снейп просит найти другого специалиста, потому что у него помимо работы есть ещё и личная жизнь. А Том… Том не представлял, куда «впихнуть» ещё и личную терапию, кроме как ближе к полуночи. Только он был готов работать в такое время: чего только стоил внеплановый приём Винды Розье поздним вечером четверга. Она сидела на привычном месте, укутавшись в тонкий плед. — Вы, наверное, жалеете, что позволили мне плакать. Опять.       Винда утёрла слёзы.       — Это нормальная реакция, — отозвался Том.       — Знаете, я искренне надеялась, что смогу абстрагироваться от ситуации… Думала, станет легче… — фраза оборвалась на середине.       Том не перебивал, дав ей возможность самой продолжить говорить. Она сглотнула и произнесла глухо:       — Мне казалось, перестань я ему писать, и он обязательно соскучится. Или хотя бы осознает, что без меня его жизнь опустела.       — Почему этот факт имел для вас такое значение?       — Не знаю, — Винда опять замялась, и Том заметил, что её глаза вновь заблестели от слёз. — Наверное, я зря пришла. Простите, что побеспокоила.       Она подскочила, но уходить явно не собиралась.       — Винда, — мягко произнёс Том, выделив имя, — вы уже здесь. Почему бы нам не продолжить?       Она судорожно выдохнула и всё-таки опустилась. В кабинете повисло молчание.       — Вы… спросили, почему это было важно.       Он кивнул.       — Наверное, я понимаю, что никому не интересна: ни Алану, ни Биллу. Рано или поздно все отдаляются.       — А самой себе вы интересны, Винда?       Она возмущённо дёрнула край пледа, плотнее сворачиваясь в защитный кокон. Вслед за этим откинулась на спинку дивана, уставившись невидящим взглядом в потолок.       — Думаю, да…       Том поставил один из символов у самого края листа.       — Если бы Уильям сейчас прислал сову, какими бы были ваши действия? — уточнил он немного погодя.       И откинувшись на спинку кресла, принялся слушать.       Теперь же, вскрывая конверт, Том первым делом вытащил досье на самого старшего участника группы и с искренним удивлением уставился на невероятно знакомое лицо. У действующего министра магии официально диагностировалось компульсивное сексуальное поведение. Что ж, получается, светские пересуды, которые он обычно пропускал мимо ушей, всё-таки не возникли на пустом месте. В обычной жизни Тома совершенно не интересовали подобные сплетни, но в рамках предстоящей терапии этот факт был важен. Уязвимости такого масштаба у публичных фигур таят в себе колоссальную угрозу: для должности, для репутации, для управляемости, для любой попытки шантажа… Тонкс, судя по записям, сумела снизить частоту срывов, ослабить автоматизмы, а Тому предстояло удержать этот хрупкий результат.       Следующей в стопке оказалась единственная женщина — Беллатрикс Блэк. Сигнуса, её отца, Том знал, но не то чтобы хорошо, скорее они почти не контактировали, в отличие от Ориона, его троюродного брата. Однако с его средней дочерью прекрасно общался, когда заглядывал в гости к Люциусу, и о «взбалмошности» старшей Блэк был наслышан.       Он невесело хмыкнул.       Кто называет компульсивное поведение взбалмошностью? Видимо, семья выбрала тактику «закрыть глаза на проблему и сделать вид что их всё это не касается». И, конечно, побыстрее выпроводить замуж.       Буквально пару месяцев назад Эд рассказывал, что отец семейства Лестрейндж наконец-то вздохнул с облегчением и уже не так недоволен нерадивым «старшеньким», который так и не женился: Родольфус на одном из балов познакомился с Беллатрикс, и разговоры о помолвке пошли подозрительно резво. Учитывая, сколько лет Лестрейнджи пытались породниться с Блэками, удивляться тут было нечему.       Что ж… это был не его секрет, чтобы что-то предпринимать. Да и вообще, соблюдение врачебной этики стояло для Тома на первом месте. Пациенты сами разбираются со своими социальными связями. Жёсткое соглашение о неразглашении ему в любом случае придётся подписать — хотя бы ради душевного спокойствия Кингсли.       Следующей шла анкета Колина Криви, который поначалу казался Тонкс самым сложным пациентом, но со временем продемонстрировал впечатляющую динамику выздоровления. Однако в последних записях сквозила явная тревога лечащего врача: в приватной беседе Колин самонадеянно заявил об окончательном исцелении. Типичная иллюзия контроля и крайне опасная фаза. Стоило только ослабить наблюдение за собой, как старый механизм мог снова начать вращать шестерёнки. Не сразу, разумеется. Сначала была эйфория контроля, потом начинались разрешительные мысли и маленькие уступки, а в конце возвращалась прежняя динамика.       Том листал отчёты Тонкс, фиксировал даты рецидивов, сопоставлял их с личными дневниками пациентов и вычленял когнитивные установки: в какой момент повторялись оправдания, когда смещался фокус, какие формулировки чаще использовались, где ответственность перекладывалась на обстоятельства, а где включалось показное самобичевание. Нимфадора, судя по заметкам, активно использовала копинг-карточки. Том, вероятно, оставил бы этот инструмент: рабочий. Особенно для тех случаев, когда в моменте мышление начинает сужаться и человеку нужна ясная опора под рукой. Разумеется, карточки должны быть актуальными и функциональными, а потому сам пациент должен постараться, составляя их. А эта группа определённо старалась, по её мнению.       И последний член группы…       Том распахнул очередное досье и замер взглядом на движущейся фотографии на несколько мучительно долгих секунд.       Не узнать было невозможно.       Парень из клуба… Судя по дате рождения в анкете, он оказался старше, чем предполагал Том, но всё равно оставался для него мальчишкой.       Всё наконец встало на свои места: и поведение, и побег, и его хаотичные движения в кармане.       Значит, парня действительно звали Гарри. Он не соврал, хотя легко мог использовать вымышленное имя.       Том прикрыл глаза и помассировал переносицу.       У судьбы извращённое чувство юмора — иначе как объяснить тот абсурдный факт, что зацепивший его парень оказался в списке пациентов? С подопечными Том соблюдал жёсткие профессиональные границы, категорически не допуская никаких неформальных контактов за пределами кабинета. Следовало окончательно выкинуть привлекательного мальчишку из клуба из головы и полностью сосредоточиться на «пациенте» Гарри. Грамотная терапевтическая помощь требовалась Гарри сейчас гораздо сильнее любых попыток завязать сомнительные романтические связи.       Как Том уже говорил, жизнь состояла из провокаций, но ещё больше — из недопониманий. И именно с ошибкой восприятия они оба и столкнулись в тот злополучный вечер.       

***

      

             Прибыв на место вовремя, Том осознанно задержался за дверью на несколько лишних минут, давая им немного времени, чтобы настроиться. Без психолога над душой в первые мгновения члены группы, давно знакомые друг с другом, могли открыться сильнее. Сначала товарищам — потом, уже по накатанной, и ему.       Себе Том тоже давал время: последний раз он работал с группами лет двадцать назад, да и то не часто, а потом окончательно ушёл в индивидуальный формат, обоснованно считая подобный подход более результативным. Групповая динамика обычно подключалась уже на финальных этапах для закрепления поведенческих навыков. И всё же в контексте лечения аддикций коллективное взаимодействие давало мощный поддерживающий эффект — этого нельзя было отрицать.       — Добрый день, — произнёс Том спокойно.       Взгляд словно сам собой наткнулся на Гарри, но он заставил себя скользнуть им по остальным. Внешность троих из четырёх была ему знакома — одного конкретного человека он умудрился рассмотреть в четверг особенно тщательно, — но это не имело особого значения: он привык работать не с ней, а с проблемами.        — Прошу прощения за опоздание.       Том дёрнул уголком губ в мягкой улыбке. Раздался почти стройный гул голосов, вот только один из квартета даже не открыл рот.       Нельзя сказать, что он был удивлён, ведь модель поведения могла быть разной, однако правильной всё же не было: выбор зависел от характера и степени того, насколько прошлая встреча оставила след.       Необходимо время? Пусть молчит, если так комфортнее — главное, чтобы не сбежал в другую группу, сразу решив, что они не сработаются.       Осложнял ли недавний инцидент предстоящую работу? Безусловно. Но на объективность Тома этот факт никак не влиял. В состоянии Гарри уверенности пока не наблюдалось. Он сидел, сгорбившись, и изучал чужие ботинки, будто ничего в жизни интереснее не видел. Том мысленно посылал ему безмолвную команду установить зрительный контакт, но Гарри сопротивлялся.       Что крылось за этой тотальной закрытостью: банальный страх конфронтации или обоснованное опасение очередного ментального пробоя?       Том предпочёл продолжить наблюдение.       Быстро представившись, он плавно перешёл к специализации — такое небольшое знакомство.       Криви вызвался рассказать о себе первым, хотя Том ставил на Беллатрикс. Хотя, если подумать, она бы выждала, как истинная слизеринка. Будь Том на месте пациентов, он бы и сам взял слово ближе к концу.       Он внимательно слушал, изредка краем глаз поглядывая на Гарри и проверяя, выбрался ли тот из кокона. Нет, и носа не показал. Остальные участники, напротив, живо реагировали на рассказ, демонстрируя классический эффект групповой динамики: отклик на чужие эмоции и параллельное отслеживание собственных триггеров.       Поток мыслей редко можно остановить без специальной подготовки — тем более надолго. Том фиксировал малейшие невербальные сигналы: мисс Блэк изредка неосознанно кивала, а Кингсли — хмурился. Чужие истории, пусть и проговорённые десятки раз, всегда запускают внутри каждого цепную реакцию болезненных ассоциаций, требующих немедленной проработки.       — Спасибо, Колин, — произнёс Том и, переведя взгляд на Гарри, уточнил: — Гарри, вам есть что сказать?       Наконец-то тот приподнял взгляд и почти отчеканил имя и возраст.       Том подозревал, что с ним будет сложно, но чтобы настолько…       — Всё.       Последнее слово было сказано так, будто Гарри скорее язык себе откусит, чем скажет ещё что-нибудь.       Гарри так и не открылся… Да что там не открылся — даже не расслабился.       Том гадал, насколько этот образ отличался от того, который он увидел в неформальной обстановке, а разница просто должна быть.       — Возможно, чуть позже, когда выслушаем остальных, вам будет проще вернуться к этому. А если не получится сегодня, ничего страшного: попробуем снова на следующей встрече.       Мальчишка сверкнул своими невероятными глазами — при дневном свете их оттенок казался ещё более насыщенным.       — Оговорюсь, пусть конфиденциальность в группе для нас принципиальна, и каждый вправе решать рассказывать, сколько посчитает нужным, но это обычно касается имён партнёров, каких-то особых деталей или разговоров за пределами, но в том, что касается вашего состояния, переживаний и того, как для вас устроена проблема, нам важно по возможности говорить открыто.       Том выдержал паузу, позволяя не только Гарри, но и остальным «услышать».       Гарри сжал челюсти — явно от раздражения, — но взгляд не отвёл.       — Я понял, док.       Понять-то он понял, вопрос заключался исключительно в том, планировал ли он участвовать в процессе.       Том лишь коротко кивнул и не стал давить: это редко приносило пользу.       Впрочем, у них явно назревал личный конфликт — если бы Том знал, то непременно отказал бы Нимфадоре: смешение контекстов могло быть проблематичным.       — Хорошо. Тогда продолжим по кругу, — Том плавно перевёл фокус внимания на министра. — Кингсли, желаете продолжить?       Тот на мгновение поджал губы, тоже не решаясь вываливать подробности личной жизни, но лицо держал лучше Гарри. Что и неудивительно за шесть лет на политической арене.       Соглашение о конфиденциальности Том отправил совой ещё ночью; обе стороны прекрасно осознавали: малейшая утечка подобной информации в прессу гарантирует Кингсли немедленную отставку. Особенно в преддверии грядущих выборов.       Отчасти Том понимал истинные мотивы Тонкс, настойчиво передавшей группу именно ему: Том был настолько же принципиален в работе, как и она. Внушительный личный капитал позволял Тому полностью игнорировать грязные схемы заработка и не продавать тайны пациентов за сотни тысяч галлеонов. Кроме того, требовался опытный терапевт, способный потянуть эту нагрузку как минимум в течение девяти месяцев. И пусть Нимфадора свято верила, что вернётся к практике через пару месяцев, Том смотрел на вещи трезво: большинство ведьм оставались в декрете как можно дольше и никакая любовь к работе их не толкала бросить ребёнка с няней или домовым эльфом. Если она выйдет хотя бы через год — это уже можно будет считать победой.       Кингсли сделал глубокий вдох и заговорил. — Наверное, всем известно, что я женат уже больше пятнадцати лет, у меня есть сын — мою жизнь обожают трепать в жёлтой прессе, — он сложил пальцы домиком, задумчиво глядя перед собой. — Ни жена, ни тем более сын не в курсе моей болезни, да я и сам до последнего отрицал наличие проблемы. Искренне верил, что подобная тяга к новизне абсолютно нормальна для любого мужчины. Успокаивал совесть красивой сказкой, будто интрижки лишь укрепляют наш брак, мол, сброшу напряжение на стороне и всегда вернусь к семье. И каждый раз с женой будет как первый…        Рассказ прерывался — Кингсли моргнул, словно на эти мгновения полностью погрузился в себя.       — Что именно послужило катализатором? — уточнил Том. — В какой момент «сказка» дала сбой?       — Когда почти насильно переспал с прошлым секретарём. Щёлкнуло, что сделал и что… в моменте мне было абсолютно плевать, парень подо мной или девушка. Я вообще не видел в человеке личность — только дырку и тело.       Объективизацию партнёра.       Том кивнул, мотивируя продолжать.        — Это могло навредить карьере — да что там: это уже вредило ей. Появление грязных слухов или официальной жалобы оставалось лишь вопросом времени. И я начал осторожно искать компетентного специалиста и вышел на Нимфадору. В общем-то, вот и вся история.       — Спасибо за откровенность.       Шеклболт сдержанно кивнул.       Не сильно вдаются в детали, но это пока и не важно.       — Раз пришла моя очередь, — как толька повисла пауза, начала Блэк, — затягивать не стану. Моя история стара как мир: с юности меня тянуло к мужчинам, впрочем, моё расстройство только на них и распространяется — никаких животных, женщин и неподходящих предметов, — она усмехнулась. — Меня всегда интриговал сам процесс поимки очередной «жертвы». Физическая близость шла лишь десертом. Сначала я просто проверяла, как они реагируют на внешность и ведутся на подвешенный язык, потом — я начала получать удовольствие от самого факта успешного соблазнения, и вскоре пришло осознание власти: я могу уложить в постель любого.       Она развела руками, демонстрируя мнимую беспомощность перед собственными инстинктами.       — В какой момент вы осознали, что эта тяга стала препятствием в жизни? — спросил Том, продолжая вести личные записи.       Однако его больше интересовали реакции и оттенки речи.       — Наверное, когда все мои знакомые стали заводить серьёзные отношения, строить семьи, а я поняла, что… не могу.       Беллатрикс принялась нервно щипать кожу на запястье, стараясь оттянуть её как можно сильнее — очевидный аутоагрессивный симптом на фоне резкого скачка тревоги. Она низко опустила голову, скрывая лицо за тёмными прядями волос.       Наверняка ей было не легче, чем Поттеру, ведь она тоже представляла, кому и что рассказывает. Том ожидал от неё куда большего сопротивления: от его врачебной порядочности напрямую зависела репутация и предстоящая помолвка. Раз Блэк сама сделала акцент на серьёзности своих намерений, ставки для неё были невероятно высоки.       — Беллатрикс, вы находитесь в абсолютно безопасном пространстве, — произнёс Том. — В этих стенах вас никто не осудит, но я бы хотел услышать, как всё началось и какой путь вы прошли до текущего момента.       Она вдруг подняла голову и просияла.       — Раз уж мы заговорили о настоящем… Недавно я познакомилась с одним потрясающим мужчиной, — она посмотрела на Тома внимательнее, чем прежде продолжила, — и осознала, что хочу быть с ним. Отчасти именно он даёт мне мотивацию двигаться дальше и не срываться на каждого встречного. Ну и мысль, что…       Вновь наступила длительная заминка.       — Какая, Белла? — уточнил Том.       — Что я планирую построить с ним семью. Вот.       Она нервным жестом заправила за ухо мешающую прядь волос, вновь устанавливая открытый зрительный контакт.       — Спасибо, Беллатрикс.       Она замолчала. И оставался только лишь Гарри. Том решил попробовать ещё раз:       — Гарри, хотите попробовать сейчас? Готовы немного рассказать о себе?       — Нет.       — Хорошо. Тогда, может быть, есть что-то важное, что, по-вашему, мне стоит понимать о вашей ситуации?       Гарри картинно наморщил лоб, изображая глубокую задумчивость.       — У меня было пятьсот сорок девять партнёров. Отличненько, не находите?       И губы растянулись в провокационной ухмылке.       — Полагаю, в этом и кроется суть того, почему вы здесь.       — А для вас это проблема, док?       Показалось, что кто-то чиркнул спичкой рядом с горючим — Том почти физически ощутил искру.       Похоже, разговор начал простираться за пределы кабинета: будто шёл сразу в двух плоскостях. Мальчишка адресовал вызов напрямую заинтересованному незнакомцу из ночного клуба, намеренно игнорируя нынешний статус Тома.       — Гарри, в рамках терапии значение имеет то, как это устроено для вас: что за этим стоит, что это вам даёт, в какой момент перестаёт быть сознательным выбором и начинает причинять вред. Важно, чтобы со временем вы смогли говорить о том, что с вами происходит на самом деле. Не сейчас — значит, позже. Но без этого терапия не сдвинется.       Том подался вперед, соединив пальцы. Жест, который обычно помогал будто бы удержать разговор в рамках, единственное что сейчас сделал — сдерживал его самого.