Чудовище и Чудовище или Меховое проклятие

Вечер в Зачарованном Лесу опустился тяжело, как бархатный занавес. В камине замка догорали дрова, отбрасывая блики на раскрытую книгу по садоводству — ту самую, которую когда-то любила Белль. Румпельштильцхен только дошел до главы об обрезке роз, когда в окно гулко стукнул говорящий голубь. — Посёлок Голубые Озера... Третий дом... Большая конюшня... Призывают! — проворковала птица и улетела. Румпель тяжело вздохнул. Его грудь на мгновение сдавило одышкой — магия в последнее время капризничала, как старая прялка. Он с тоской посмотрел на книгу, заложил страницу сухим лепестком и, сотворив волевое усилие, исчез в облаке фиолетового дыма. Он появился на окраине деревни. Чтобы не привлекать внимания в этом странном новом мире, он сменил чешуйчатую кожу на поношенный крестьянский кафтан. Ноги тут же отозвались привычной болью, и Румпель слегка прихрамывал, пока шел к конюшне. У входа его ждала женщина — обычная повариха из королевских кухонь, с передником, пропахшим розмарином и мукой. — Не мне ты нужен, колдун, — прошептала она, оглядываясь. — Лиззи... она вернулась из леса такой. Нам некуда идти. Внутри конюшни пахло сеном и страхом. В самом темном углу, за тюками соломы, слышались тяжелые, хриплые всхлипы. — Уходи... — донесся оттуда надтреснутый голос. — Тебе хорошо, ты человек... Румпельштильцхен горько усмехнулся. Этот звук был похож на хруст сухого пергамента. — О, дорогая, — пропел он своим старым, манерным голосом. — «Человек» — это очень относительное понятие. Он щелкнул пальцами. С коротким сухим «пшиком» (магия на мгновение запнулась, заставив его сердце екнуть) крестьянская одежда осыпалась прахом. Перед девушкой возник Темный во всем своем золотистом великолепии: кожа, похожая на чешую крокодила, безумный блеск в глазах и вечная, пугающая ухмылка. Всхлипы в темноте мгновенно прекратились. На свет, подрагивая, выползло существо. Это было не просто чудище — это была ирония судьбы в чистом виде. Девушка выглядела точь-в-точь как зверь из старых легенд, которых Румпель видел сотни: мощные лапы, густая шерсть, но в её облике была пугающая утонченность. Не было клыков, не было ярости — только огромные, полные слез глаза на морде, которая казалась благородной маской. Они смотрели друг на друга: один — человек, ставший монстром по своей воле, и вторая — девушка, превращенная в зверя чьим-то проклятием.Румпель замер, его глаза-бусинки сузились. Он ожидал услышать историю о коварной ведьме, отравленном яблоке или хотя бы о нарушенном обещании, но ответ девушки его обескуражил. — Не знаю... — всхлипнула Лиззи, и в этот момент из-под подола её изорванного платья показался длинный, пушистый хвост. Она расправила его, как диковинный веер. — Я просто шла по лесу, прилегла отдохнуть, а проснулась... такой. Пожалуйста, господин, помогите мне! Румпель, припадая на одну ногу, начал медленно обходить её по кругу, словно осматривал редкий экспонат в своей лавке. — М-да... — протянул он, задумчиво покусывая ноготь. — Не зная сути проклятия, я не могу его снять. Магия — это не кулинария, дорогуша, тут нельзя просто добавить сахара, чтобы стало сладко. И вообще, это выглядит... странно. Он внезапно протянул руку и бесцеремонно дернул её за длинное, покрытое мягкой шерстью ушко. Ухо забавно дернулось в ответ. Румпель хмыкнул. Это не было похоже на темную магию, которую он знал — в этом не чувствовалось ни гнили, ни злобы. — Ладно, — выдохнул он, и в его голосе проскользнула неожиданная мягкость. — Пошли со мной в замок. Там разберемся, в какой пыльный фолиант тебя вписали. Лиззи подскочила, неловко взмахнув хвостом и поправив платье, которое теперь сидело на её зверином теле внатяжку. — Спасибо, господин Темный! — воскликнула она, и в её глазах мелькнула надежда. Румпель резко остановился у самого выхода и поднял палец вверх, обернувшись через плечо. — Просто Румпель, — отрезал он. — «Темный» — это слишком официально для того, у кого одышка после каждого второго прыжка. Он щелкнул пальцами. В этот раз магия сработала чисто: густое облако фиолетового дыма окутало их обоих, и они растворились в воздухе, оставив после себя лишь запах серы и старой бумаги. Повариха, оставшаяся стоять посреди пустой конюшни, вздрогнула. Она коснулась своего лица и вдруг почувствовала, что кожа стала гладкой, а тяжесть в пояснице, мучившая её годами, исчезла. Румпель не удержался — даже будучи «чуть слабее», он оставил плату за вызов, вернув ей несколько лет молодости.Румпель наблюдал за ней со смесью научного интереса и легкого раздражения. Лиззи в это время, смешно балансируя на своих новых лапах, пыталась втянуть когти, которые то и дело скрежетали по каменному полу. — А если... если я теперь зверь? — всхлипнула она, глядя на свои мохнатые конечности. — Моя биология... она ведь изменилась? Я теперь должна охотиться? Или есть траву? Румпель приоткрыл один глаз и лениво поправил манжет своего камзола. — Наверное, дорогая, наверное, — проскрежетал он. — Вот взять меня. Как Тёмному, мне вообще ничего не нужно — ни еды, ни сна, одна чистая магия в венах. А вот как человеку... ох, как человеку мне иногда до смерти хочется сочного стейка или чашку крепкого чая. Он поднялся с кресла, слегка поморщившись от резкой боли в колене (проклятая одышка и суставы!), и начал обходить девушку-чудище, прищурившись. — Ты у нас теперь кто? Котик? Пёсик? Хвост пушистый, уши длинные, когти острые... Не пойму. Но чисто теоретически, если магия «перепрошила» твое тело, то твоя девичья биология просто подстроилась под форму животного. Он ткнул пальцем в сторону кухни. — Если ты хочешь знать, потянет ли тебя на сырое мясо или на валерьянку — иди и проверь. В буфете есть вяленая говядина и немного черствого хлеба. Экспериментируй! Лиззи, пошатываясь, побрела на кухню. Румпель слышал, как она там гремит тарелками. Она пробует хлеб — и он кажется ей безвкусным, как бумага. Она пробует мясо — и её чувства обостряются до предела. Она слышит, как в подвале замка скребется мышь, и её зрачки расширяются на весь глаз. Румпель заглядывает на кухню и видит, что Лиззи не просто ест, а делает это удивительно грациозно, несмотря на свои размеры. Она не стала диким зверем, она стала чем-то... благородным. Когда Лиззи вернулась, она выглядела озадаченной. — Румпель... я не хочу мяса. Я съела яблоко, и оно было самым вкусным в моей жизни. Но когда я его ела, я... я замурлыкала? Румпель замер с книгой в руках. — Замурлыкала? — он медленно перевел взгляд на её хвост, который сейчас довольно подергивался. — Значит, магия не просто изменила твой вид. Она дала тебе повадки существа, которое живет в гармонии с природой.Румпель наблюдал за этой картиной с выражением лица человека, который очень хочет сочувствовать, но слишком привык к цинизму. Лиззи, бедняжка, пыталась усесться на резной стул с достоинством принцессы, но хвост жил своей жизнью, то и дело сбивая со стола пустые флаконы, а когти предательски цеплялись за обивку. — Прекрати мучить мебель, дорогуша, — проворчал он. — Ты выглядишь как... как шкаф, который пытается притвориться табуреткой. Он щелкнул пальцами. С коротким, уже привычным «пшиком» старое платье Лиззи, трещавшее по швам, сменилось на просторный наряд из мягкой ткани — что-то среднее между бальным платьем и удобным халатом, с предусмотренным разрезом для хвоста. — Иди, комната на втором этаже. С окнами на восток. Когда-то она принадлежала... неважно. Просто иди. Как только дверь комнаты — бывшей спальни Белль — захлопнулась, замок содрогнулся от звуков, которые не слышал уже очень давно. Это не был крик ярости, это был настоящий звериный скулёж, перемешанный с девичьими всхлипами. — О-о-о, — завывала Лиззи за дверью, — я вся в шеееерсти! Она лезет! Она везде! В супе, на подушке, на мне! И этот хвост! Он как отдельный человек, я не могу им не вилять! Я чудовище, волосатое чудовище! Румпель внизу, в гостиной, замер с занесенной над чайником рукой. Он поморщился, когда очередной надрывный «вой» отразился от каменных сводов. — Женская истерика — это плохо. Женская истерика существа с объемом легких как у медведя — это катастрофа, — пробормотал он. Он тактично, но плотно закрыл уши ладонями, пытаясь не представлять, как Лиззи сейчас, вероятно, пытается вычесать себя щеткой для волос или, что еще хуже, пытается свернуться калачиком на кровати Белль. Образ Румпеля, заваривающего чай под аккомпанемент звериного плача, был бы почти комичным, если бы не печаль в его глазах.Румпель стоял у плиты, дожидаясь, пока закипит вода. Его движения были медленными. Без кинжала он чувствовал каждый прожитый век, а одышка напоминала, что «прыгать как Леонтьев» сегодня больше не стоит.Пока Румпель меланхолично помешивал чай, тишину ночного леса разорвал звук, который в этих краях звучал как святотатство — рев форсированного двигателя. Генри Миллс, решив устроить жене ночную прогулку на мотоцикле по Объединенным Королевствам, резко ударил по тормозам. Колеса взрыли гравий. — Элла, смотри... — прошептал он, снимая шлем и глядя на темную громаду замка. — В окне Голда свет. Но он же... ну, ты понимаешь. Покойники обычно не жгут электричество и не заваривают «Эрл Грей». Внутри замка Румпель подпрыгнул так, что едва не расплескал чай. Свет фар мотоцикла разрезал темноту гостиной, как прожектор на допросе. — Проклятие! — прошипел он, хватаясь за сердце. Одышка тут же дала о себе знать. — Только внука-героя мне сейчас не хватало! Он рванул на второй этаж с такой скоростью, на которую только был способен его «замороженный» организм. Распахнув дверь в комнату Лиззи, он застал её в самый эпичный момент: она как раз пыталась рассмотреть в зеркале, как шерсть топорщится на хвосте. — Дорогая, отставить скулёж! — выпалил Румпель, хватая её за локоть. — У нас гости. Очень любопытные, очень героические и очень... родственные. Если они меня здесь увидят, меня затаскают по семейным психологам до конца вечности! — Но я... я же в шерсти! — пискнула Лиззи. — Теперь ты — новая владелица замка! — Румпель буквально выпихнул её на лестницу. — Ты — эксцентричная баронесса с редким генетическим заболеванием! Или просто жертва неудачного спа-салона! Главное — не называй моё имя! Снизу уже послышался стук в тяжелую дубовую дверь. — Эй! Есть кто живой? — голос Генри звучал всё ближе. Румпель, понимая, что телепортация сейчас может выдать его громким «хлопком» и облаком дыма, которое Генри узнает из тысячи, пошел на крайние меры. Он увидел огромную напольную вазу — подарок какого-то восточного султана из прошлых веков. С кряхтением и тихим проклятием, Темный, великий и ужасный, сложился в три погибели и буквально занырнул в вазу, прикрыв себя сверху каким-то декоративным павлиньим пером. — Иди, открывай! — донесся приглушенный голос из вазы. — И постарайся не мурлыкать! Лиззи, поправляя свое огромное платье и нервно подергивая хвостом, побрела к двери. Бам-бам-бам! Она приоткрыла створку. На пороге стоял Генри, прищурившись, а за его спиной стояла Элла, готовая в любой момент выхватить меч. — Ой... — выдавила Лиззи, глядя на них сверху вниз своими огромными глазами.— А мы... то есть я... не принимаю заказы на кулинарные мастер-классы в такое время!Лиззи, стараясь не задевать хвостом чайный сервиз, восседала во главе стола, а Генри и Элла с любопытством разглядывали свою необычную хозяйку. Румпель в это время в вазе чувствовал себя так, будто его засунули в консервную банку. Мало того, что колено упиралось в подбородок, так еще и пыль веков щекотала нос. — Голд был... сложным человеком, — вещал Генри, помешивая сахар. — Манипулятор, контрабандист магии. Знаете, он даже пытался украсть первенца у Золушки! Просто потому, что мог. В вазе послышался едва уловимый скрежет зубов. Румпель едва сдерживался, чтобы не выскочить и не проорать: «Да на кой мне сдался этот младенец?! Это была долгосрочная инвестиция! Мне нужна была Эмма, а сделка с ребенком — лишь юридический крючок для запуска проклятия!» Но тут Лиззи, сделав глоток и деликатно облизнув шершавым языком верхнюю губу (инстинкты!), вдруг произнесла: — Ой, ну что вы, сэр Генри! Я уверена, ему не нужен был ребенок. Скорее всего, это был стратегический план на будущее... ну, чтобы поймать ту самую Спасительницу, о которой вы говорили. Чистая логика и никакой личной неприязни к детям! Генри замер с чашкой у рта. Он подозрительно прищурился, глядя на «баронессу». — Откуда такие тонкие познания в психологии Темного? — Просто... женская интуиция! — пискнула Лиззи, нервно махнув хвостом и едва не сбив чайник. — Возможно, — пожал плечами Генри, снова грустнея. — Теперь это не важно. В конце концов, он доказал, что в нем была искра света. Он пожертвовал собой, отдал сердце, чтобы спасти Крюка и всех нас. Героическая смерть. Его больше нет, и это... странно. Мир без него стал тише. Румпелю в вазе стало одновременно и гордо, и обидно. «Героическая смерть, значит? Тише им стало?!» — думал он, борясь с желанием чихнуть. Одышка снова напомнила о себе: кислорода внутри вазы становилось всё меньше, а павлинье перо так и норовило залезть в ноздрю.Когда гул мотоцикла Генри окончательно стих в лесной глуши, в замке воцарилась звенящая тишина. Лиззи с трудом подхватила тяжелую вазу и, пыхтя от усердия, помогла Румпелю выбраться на волю. Темный вылез, отряхивая камзол от пыли и выплевывая павлинье перо. Выглядел он, мягко говоря, не по-королевски: колено затекло, спину прихватило, а одышка заставила его еще пару минут просто безмолвно открывать рот, как выброшенная на берег рыба. Наконец, устроившись в своем кресле и наколдовав себе новые спицы с вязанием (старая привычка успокаивала нервы), он начал говорить. Он рассказал Лиззи правду: не ту героическую сказку, которую вещал Генри, а свою правду — о страхе, о сделках, о том, что он никогда не хотел быть героем, просто так вышло. Лиззи слушала, свернувшись клубком у его ног. Ее огромный пушистый хвост мерно подрагивал, а тяжелые веки слипались. — А какой он... этот Сторибрук? — промурлыкала она, утыкаясь носом в мохнатые лапы. — Он похож на наш мир или там всё совсем иначе? Румпель на мгновение замер, вспоминая запах асфальта после дождя и неоновые вывески. Его рука — тонкая, с золотистой чешуей — непроизвольно потянулась к мягкому уху Лиззи и аккуратно почесала за ним. — О, дорогая, это странное место, — тихо ответил он. — Там люди летают по небу в огромных железных птицах — самолетах. Там у каждого в кармане магическое зеркальце, которое знает ответы на все вопросы, но люди используют их, чтобы смотреть на картинки с едой. Там нет драконов, но есть пробки в час пик, что, поверь мне, гораздо страшнее. Лиззи подняла на него свои большие, полные грусти и дремоты глаза. — Румпель... а если вас снова куда-то «выбросит»? Или магия потянет вас назад, в тот мир... вы же меня не бросите? Я ведь теперь только тут... такая. Румпель замер. Спицы в его руках на мгновение перестали стучать. Он посмотрел на эту девушку-чудовище, которая была единственной, кто видел его живым, слабым и прячущимся в вазе. — Конечно, нет, — сказал он, и голос его прозвучал непривычно твердо. — Я заберу тебя с собой. Если судьба решит вернуть меня в город, ты поедешь в первом классе. Кто знает, может быть, магия того мира окажется милосерднее и вернет тебе человеческое лицо. Но не сейчас. Он горько усмехнулся, глядя в окно на луну. — Для них я — легенда на памятнике. А легендам лучше оставаться в книгах, особенно когда у них одышка и магия барахлит. Да и замок без присмотра оставлять нельзя — вдруг Генри решит вернуться и проверить вазы еще раз? Лиззи довольно вздохнула, ее мурлыканье стало громче, заполняя комнату уютным теплом. Темный продолжал вязать, и в этот вечер в старом замке было почти спокойно — если не считать того, что где-то в лесу всё еще лежал потерянный кинжал, ждущий своего часа