We can be friends?

Воздух на станции был спёртый, пропитанный металлическим запахом крови и пыли. Лампы мерцали, как нервный пульс. Где-то капала вода. Тела гражданских лежали вдоль стен — некоторые ещё дышали, но были без сознания. И в этом подземном склепе Сатору Годжо шёл вперёд, даже не замечая турникетов, через которые перешагивал. Его белые волосы растрепались после стычки с Ханами, а повязка на глазах чуть сползла, открывая край левого глаза — светящегося, как расплавленное небо. Он не чувствовал усталости. Адреналин от боя ещё гудел в крови, Шесть Глаз сканировали пространство на километры вперёд, считывая каждый импульс проклятой энергии. Всё было как всегда. Всё было под контролем. Пока он не вышел на платформу. В конце зала, у входа в туннель, стояла фигура. Высокий силуэт. Широкие плечи. Чёрные волосы, собранные в низкий хвост — несколько прядей выбились и лежали на груди. Знакомая поза: руки в карманах, голова чуть наклонена вправо, словно человек рассматривал что-то забавное перед собой. Монашеская ряса. Золотое шитьё на воротнике. Сердце Сатору пропустило удар. Не метафорически — буквально. Шесть Глаз за долю секунды обработали информацию: проклятая энергия иная. Сигнатура души — чужеродная. Мозг замещён. Каждая клетка его существа, тренированная видеть истину, докладывала: это не Сугуру. Но глаза — обычные, человеческие, те, что были под повязкой — видели знакомый изгиб губ. Тени под скулами. Родинку над левой бровью. И они отказывались верить Шести Глазам. — ...Сугуру. Голос прозвучал тихо, хрипло. Не как вопрос — как утверждение. Как будто он пытался заклинанием вернуть мёртвого к жизни одним только именем. Тишина в ответ затянулась, и тогда Годжо сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Фигура в конце платформы не двигалась. Тень от мерцающей лампы скользнула по лицу, открывая знакомые черты полностью: тёмные глаза, спокойная улыбка — та самая, которую Годжо помнил с их последней встречи. Перед тем, как... — Ты же мёртв, — выдохнул он. Получилось почти по-детски. — Я убил тебя. Своими руками. В переулке. Ты сказал мне... ты улыбался и сказал... Он осёкся. Слова застряли в горле. А потом фигура шевельнулась. Безжизненное тело, стоявшее в свете ламп, ожило. Ровные плечи дрогнули, и фигура медленно развернулась на зов. На лице играла та же беззаботная улыбка, что и раньше. Глаза были полуоткрытыми, лицо — непроницаемым и до жути спокойным. Годжо чувствовал, что это маска. Жалкая маска, за которой прячется тварь, играющая с его раненой душой и отчаянием. — Милый. Слово выбилось из уст Кендзяку неестественно, беззаботно. Годжо замер. Мышцы отказали. Воздух в лёгких превратился в стекло. В первый и последний раз его так назвал Гето — «милый», когда умирал на руках Годжо, признаваясь ему. Только один раз. Одно слово. И теперь оно звучало здесь, в гулком метро, произнесённое чужим ртом. Фигура Кендзяку зависла, стоя напротив Годжо в пяти метрах от него. Поезд на соседней линии пронёсся мимо с бешеной скоростью, в нём были куча тел и монстров. Свет из окон мерцал и бил по лицу Кендзяку. Годжо молчал. Смотрел. И где-то глубоко внутри, под слоем шока, под слоем паралича, под слоем Бесконечности, которая сейчас была бесполезна, загоралась ярость. Потому что перед ним стоял не Сугуру. Но тело — тело было его. Годжо стоял в оцепенении. Время застыло густым киселём, каждый удар сердца отдавался в висках глухим набатом. Он смотрел на лицо, которое знал лучше собственного, и не мог отвести взгляд. Вдруг раздался свист — резкий, рассекающий воздух. Из длинного рукава хаори вылетел красный куб, обтянутый плотью, пульсирующий, как живое сердце. Тюремное Царство раскрылось мгновенно — длинные щупальца метнулись вперёд, обвили запястья Годжо и свели их за спиной, сцепляя в жесткий замок. Техника подавления уже начала свою работу: проклятая энергия утекала, как вода сквозь пальцы. На лице Кендзяку просияла неестественная улыбка. Она растягивалась всё шире и шире, нарушая человеческие пропорции, пока не стала похожа на трещину в фарфоровой маске. — Как меня это забавляет, — протянул чужак. Голос звучал в тишине станции неестественно громко. Он потянулся к своей голове. Пальцы Гето — те самые длинные, изящные пальцы, которые Годжо помнил на своём плече, на рукояти меча, на чашке чая — легли на стежки, пересекающие лоб. Раздался треск, похожий на раскалывающийся арбуз. Магические нити начали расходиться, разъединяя лобную и теменную части черепа, как крышку старинной шкатулки. Внутри показался паразит — чужой мозг. Белый, изуродованный, вросший корнями в ткани. Но вдруг левая рука Кендзяку дёрнулась. Вытянулась струной вверх — неестественно, против воли. Фаланги пальцев сомкнулись на собственном горле железной хваткой, впиваясь в трахею. — Кх... кхх... — Кендзяку захрипел, закашлялся. Внутри шла битва между истинным хозяином тела и паразитом. Мышцы на лице Гето сводило судорогой — половина лица ещё хранила жуткую усмешку, но вторая половина, словно отдельно, исказилась мукой. — Какой упёртый, — процедил Кендзяку сквозь стиснутые зубы, с видимым усилием отдирая собственную руку от горла. Кадык дёрнулся, на коже остались красные следы. — Сугуру... — снова прошептал Годжо. Это был не крик. Не приказ. Почти молитва. Его единственный глаз, видимый сквозь прорезь сжимающегося куба, был прикован к лицу Гето. Шесть Глаз давно всё поняли, но сердце отказывалось принимать то, что видел разум. Там, под слоем чужой воли, ещё что-то теплилось. Что-то родное. Что-то, что пыталось вырваться. Совладав с телом, Кендзяку поправил хаори — спокойно, небрежно, будто ничего не произошло. Захлопнул «шкатулку», возвращая черепные пластины на место. Швы затянулись, оставив лишь едва заметный рубец. Он вновь устремил взор к незавершённому делу — к Годжо, закованному в путы Тюремного Царства. — Закрытие врат, — издевательски пропел он. И помахал рукой на прощание — тем самым жестом, которым когда-то Сугуру махал ему со школьного крыльца. Щупальца сжимались, запечатывая Годжо в четырёх стенах маленького кубика. Сквозь сужающуюся щель всё ещё был виден его глаз — неестественно широко раскрытый, голубой, сияющий. Единственное, что осталось от сильнейшего мага в этом подземном склепе. Куб закрылся. На платформе станции B5F осталась только фигура в тёмно-синем хаори, эхо шагов и одинокая слеза, скатившаяся по щеке Гето. Кендзяку не заметил её. Или сделал вид, что не заметил.