Эндюренс

У Сириуса болела голова так, словно её ночью использовали вместо бладжера. Он ощущал пульсирующую тяжесть, сухость во рту, липкий пот на шее и — поверх всего — густой, приторно знакомый запах. Не свежий, а будто засохший в ткани, смешанный с его потом и дымом камина. Ремус. Он вдохнул глубже, и в животе что‑то неприятно дёрнулось. На секунду ему показалось, что прошлого дня не было, что это просто очередной дурной сон, спровоцированный тревожными новостями, беспокойством за друзей и слишком крепким огневиски. Потом он попытался пошевелиться и понял, что мантия накинута не так, как обычно, ремень сбит, рубашка наполовину расстёгнута и вывернута. Он резко сел, зажмурившись от боли. Комната была пустой. Тайная каморка за гобеленом — их с Джеймсом запасной штаб — сейчас казалась слишком тесной. Старый диван, пара кресел, оставленная вчера бутылка на столике, несколько карт, раскиданных по полу. Никаких свидетелей. Никакого Ремуса. Сириус машинально провёл ладонью по шее, словно проверяя, не оставил ли там сам себе следы. Кожа горела. Пальцы тихо ныли, будто он весь день висел на метле, и он вспомнил, как вчера сжимал кого‑то — слишком сильно, слишком жадно. О, Мерлин. Воспоминания возвращались кусками. Как мозаика, которую кто‑то бросил на пол, и теперь надо разбирать, прилагая усилия, чтобы понять, где чьи руки, чьё дыхание, где чья просьба остановиться. Тёплое тело, запах течки, который ударил по мозгам, смешанный со страхом. Его собственный голос: хриплый, почти чужой, шепчущий «ещё чуть‑чуть», пока где‑то на дне сознания уже орал другой — трезвый, злой: «Стоп. Сейчас же». Он помнил именно этот момент — как будто кто‑то дёрнул ручник изнутри. Ремус — дрожащий, спутанный, с расширенными зрачками; его запах всё ещё бьёт в нос, а он сам, матерясь, натягивает на него рубашку. Он дошёл до края. И остановился. Не потому что не хотел. И от этого было не легче. Альфа внутри не был доволен. Наоборот — выл, как запертая собака, которой показали кусок мяса и отобрали. В глубине тела жило не тупое удовлетворение, а скомканный, больной голод, поверх которого легла тяжёлая, липкая вина: Ты всё равно зашёл слишком далеко. Ты мог сломать его. Ты почти сломал. Он выругался вслух. И дальше куски ночи пошли уже в другом порядке. Он помнил, как тащил Ремуса по коридору — почти на себе, потому что ноги у того подгибались не только от течки, но и от близкого полнолуния. Помнил, как запихнул его в кровать, как достал дрожащими руками фляжку и почти силой влил в него зелье подавления, чувствуя, как запах течки постепенно тускнеет, становится слабее, терпимее. Ещё немного, ещё глоток, вот так, умница, дыши, Рем, пожалуйста… Он лежал на своей кровати, слушая как выравнивается дыхание Ремуса. Ждал пока тот провалится в тяжёлый, вязкий сон. Сириус лежал и заставлял себя думать, потому что если бы перестал, мог бы просто выбраться из-за дурацких штор и лечь рядом и не думать уже ни о чём.

***

Он не лёг. Встал. Вышел, аккуратно закрыв за собой занавески. Спальня казалась слишком тесной. Воздуха не хватало. Он помнил, как стоял посреди общей комнаты, не зная, куда деть руки, и в какой‑то момент просто повернул к лестнице вниз. К лазарету. К Помфри. Коридоры были темнее обычного — поздняя ночь, портреты зевают. У дверей лазарета он постоял добрых пять минут, прежде чем решился. Вариант оставить записку провалился сразу: рука дрожала так, что слова вышли бы больше похожими на руны. Он всё‑таки тихо постучал. Помфри открыла почти сразу, как будто и не спала. — Мистер Блэк? — голос был удивлённый и уже раздражённый. — У вас есть догадки, который сейчас час? — У меня есть догадка о том, что мистер Люпин, возможно, скоро меня убьёт, — сообщил он, цепляясь за сарказм, как за спасательный круг. — Но до этого момента, возможно, вы бы хотели знать, что у него… — он сглотнул, — …началась течка. И полнолуние. Одновременно. Помфри вздохнула и опустила голову. — Я предполагала, что это случится, — холодно сказала она. — Я давала ему зелье. И вам, между прочим, тоже, если я правильно помню. Он дёрнул плечом. — Я… — он попытался подобрать формулировку, в которой не пришлось бы использовать слов «держал», «целовал», «почти». — Я был рядом. Он… чуть не свалился по дороге до башни. Я дал ему зелье. Он уже спит. Но… — он искоса глянул в сторону внутренней части лазарета, — если утром вы увидите, что он… я не знаю… — Мистер Блэк, — сказала Помфри таким тоном, что ему захотелось спрятаться под ближайшей койкой, — вы представляете себе, сколько лет я работаю в этой школе? Думаете, я ни разу не имела дела с омегами в течку? — Представляю, — буркнул он. — Я просто… не хочу, чтобы он был… один с этим. — Он никогда не бывает «один с этим», — отрезала она. — Он отказывается от помощи. Но он никогда не один. Она просканировала его взглядом ещё раз. — Вы пахнете, как каморка для квиддичных мётел, — заметила она. — И сдаётся мне, собираетесь совершить какую-то глупость. Так что марш спать, мистер Блэк. Утром вы будете жалеть о своём героизме. Он хотел что‑то возразить, но махнул рукой. — Да, мадам, — ответил он неожиданно серьёзно. — Я уже жалею. Он ушёл, не дожидаясь дальнейших выговоров. И, конечно же, не пошёл спать. Джеймс поймал его в коридоре. — Бродяга? — шёпотом забормотал Джеймс, чтобы не разбудить портреты. — Ты куда сорвался? — Подышать, — коротко ответил Сириус. — И выпить. За гобеленом их ждало убежище — старый диван, пара кресел, пара потрёпанных колод, бутылка огневиски, припасённая на случай очень удачного матча или очень большой жопы. — Мы давно не проигрывали матчей, — заметил Джеймс, когда Сириус молча вытащил пробку из бутылки. — Это жопа, — согласился Сириус и сделал первый глоток. Огневиски обжёг горло, приятно и больно. На секунду стало легче: всё сузилось до тепла в груди и шершавого стекла в пальцах. Он плюхнулся на диван, откинулся, закрыл глаза. — Хочешь рассказать, что случилось? — осторожно спросил Джеймс, присаживаясь напротив и беря вторую кружку. — Или мы играем в «слушаем и не осуждаем»? — Ты не умеешь осуждать, Поттер, — фыркнул Сириус. — Для этого нужно быть моей мамой. — Могу потренироваться, — серьёзно сказал Джеймс и изобразил нечто среднее между строгой Минервой и возмущённой миссис Юфимией. — Сириус Орион Блэк, сколько раз я говорила тебе… — Не называй моё полное имя, мы же не на пытках, — поморщился Сириус. Он сделал ещё один глоток, уже более жадный, и поставил бутылку на стол так резко, что та звякнула. — Ладно, — сказал Джеймс мягко. — Но ты выглядишь так, как будто на тебя сел гиппогриф. И потом ещё раз. И ещё. — Было похоже, — мрачно согласился Сириус. — Только гиппогриф пах лучше. Джеймс поднял бровь. — Это метафора или я пропустил какой‑то очень специфический урок по уходу за магическими существами? Сириус усмехнулся, но быстро сник обратно. — Я облажался, — сказал он. — По‑крупному. — Новость дня, — кивнул Джеймс. — Вопрос в деталях. Он потянулся, забрал у него бутылку, отлил себе немного в кружку и вернул назад. — Ты ведь не полез бы напиваться, если бы это было что‑то из серии «я подменил Филчу швабру на живую гномью ёлку», — продолжил он. — Значит, что‑то хуже. — Намного хуже, — сказал Сириус, крутя бутылку в руках, наблюдая за тёмной жидкостью. — Я едва не перешёл черту. С омегой. Джеймс присвистнул. — Какой омегой? — осторожно спросил он. — С Гриффиндора? Или из тех, кто даже имени твоего не знает? — Из тех, кто, к сожалению, очень хорошо знает моё имя, — пробурчал он. — И кто заслуживает лучшего, чем… вот это, — он неопределённо махнул рукой, показывая на себя, огневиски и весь бардак вокруг. Поттер нахмурился, но не стал давить. — Ты говоришь так, будто это был не секс, а почти… — он замялся, подбирая слово, — …нападение. — Почти, — честно сказал Сириус. Он откинулся назад, смотря в потолок. — Течка, война на горизонте и я — идиот… прекрасный коктейль, правда? — усмехнулся он. — Я оказался рядом. И вместо того, чтобы уйти, решил, что контролирую ситуацию. Джеймс сжал пальцы на кружке. — Бродяга… — начал он. — Я не сделал того, о чём ты сейчас подумал, — резко перебил Сириус. — Остановился. В последний момент. Вытащил себя за шкирку так, что до сих пор мышцы ноют. Дотащил её… — он скривился, сам споткнувшись на местоимении, — …его… — тут же поправился, — …до кровати, влил зелье, пошёл к Помфри, как примерный студент. Всё по инструкции. Он коротко усмехнулся. Джеймс выдохнул, часть напряжения ушла с плеч. — То есть ты, с одной стороны, повёл себя, как кретин, — подытожил он. — С другой — остановился и всё‑таки сделал правильно? — Ненавижу, когда ты резюмируешь мою жизнь одним предложением, — буркнул Сириус. — Да. Он провёл рукой по лицу. — Я видел, как на меня смотрела эта омега, — продолжил он глухо. — Со смесью… доверия и гормонов, блять, ебись это всё. Я знал, что ещё чуть-чуть и я просто воспользуюсь ситуацией. — Но ты остановился, — повторил Джеймс упрямо, словно вбивал это ему в голову. — Да, — отрезал Сириус. — И знаешь, что самое отвратительное? — он усмехнулся. — Часть меня всё равно орёт, что я упустил своё. Что должен был довести до конца, пометить. Звучу как мамаша. — Очаровательная семейка, — поморщился Джеймс. — Прямо реклама контрацептивов. — Я похож на них, — тихо сказал Сириус, сжал кулак и хрипло засмеялся. — Никто не должен расти так, как мы с Регулусом, — вырвалось у него. — С этим «ты обязан», «ты принадлежишь», «ты — продолжение фамилии». Никто. Ни один ребёнок. Никто. — Так ты как раз сделал всё наоборот, — заметил Джеймс. — Ты отступил. — После того как довёл до того, что отступать уже было больно обоим, — огрызнулся Сириус. Он потянулся к бутылке, Джеймс не стал мешать. — Я не хочу быть ещё одним Блэком, который влезает в чужую жизнь и клеит на неё свою печать, — продолжил Сириус, уже смотря в сторону. — По‑моему, ты уже доказал обратное, — возразил Джеймс. — «Ещё один Блэк» не пошёл бы к Помфри. Он бы со спокойной душой сделал вид, что всё в порядке, и дальше ходил бы с довольной мордой. — Браво, Джеймс, — скривился Сириус. — Прекрасная оценка моих моральных качеств. — На большее ты не напрашивался, — фыркнул Джеймс. — Слушай, — он наклонился вперёд, — ты сейчас пытаешься записать себя в монстры. Но правда в том, что монстр бы не сидел здесь и не пил потому, что остановился. Он бы пил, потому что его поймали. Сириус молчал. В пальцах у него тихо звякнуло стекло. — Ты боишься, что она… — Джеймс снова запнулся, путая местоимения, — …что этот омега теперь залетит? — спросил он уже совсем шёпотом. Сириус дернулся, будто его ударили. — Я боюсь всего, — честно сказал он. — Что залетит. Что не залетит. Что возненавидит меня. Что сделает вид, будто ничего не было. Что проснётся завтра и поймёт, что я — худшая идея его жизни. Он криво улыбнулся. Джеймс закатил глаза. — Бродяга, — устало сказал он, — я не знаю, что там у тебя за омега и почему ты упрямо говоришь «омега», а не имя, — он поднял руки, показывая, что не требует ответа, — но одно я вижу точно. Ты можешь быть идиотом, можешь быть безответственным, можешь быть ревнивым ублюдком, но насильно ты никого не трахаешь. Не такой ты. — Ты слишком веришь в людей, Джейми, — фыркнул Сириус. — А ты слишком веришь, что обречён быть похожим на свою семью, — парировал Джеймс. — Знаешь, что самое смешное? — Просвети, — устало сказал Сириус. — Сейчас ты переживаешь за то, что не сделал, — ответил Джеймс. — Это довольно странный профиль для насильника. — Прекрати использовать слова, которые я не хочу слышать трезвым, — пробормотал он. — Так ты и не трезвый, — напомнил Джеймс. — И, если честно, я всё равно не уйду, пока ты не допьёшь хотя бы до стадии сна забвения. Он откинулся на спинку кресла, закинул ноги на столик, как ни в чём не бывало, и щёлкнул пальцами, подзывая к себе колоду карт. — Давай так, — предложил он. — Каждые твои три проигранные раздачи — ты делаешь глоток и перестаёшь ненавидеть себя на пять минут. Выиграешь — я завтра объясняю Макгонагалл, почему ты спишь на Трансфигурации. — Отличная сделка, — хмыкнул Сириус. — Я буду нарочно проигрывать. — Ты всегда выигрываешь, — вздохнул Джеймс. — Но спасибо за шанс. Они раскинули карты. Через пять минут стол был завален королями, тузами и какими‑то странными танцующими джокерами, которых Сириус, конечно, случайно подсунул. — Это не та колода, — подозрительно прищурился Джеймс, когда его карты в третий раз подряд сложились в проигрышную комбинацию, ещё и показали ему средний палец. — Это та колода, — невозмутимо ответил Сириус. — Просто она меня любит больше. — Ты изменяешь мне с картами, — трагическим шёпотом сказал Джеймс и приложился к кружке. — Предательство. Карты на столе довольно дёрнулись, один из джокеров показал Джеймсу язык и спрыгнул под диван. Сириус фыркнул, щёлкнул пальцами — джокер послушно вернулся на стол и устроился у него в веере, как ни в чём не бывало. — Видишь? — развёл руками Блэк. — Они просто знают, где весело. — Да, да, все к Сириусу, у него и огневиски, и моральный кризис, и шоу с картами, — проворчал Джеймс, но уголки губ уже поползли вверх. — А я так, приложение. Он перетасовал колоду и сунул её Сириусу. — Завтра ты всё равно будешь делать вид, что ничего не случилось, — сказал Джеймс уже тише. — Так что давай хотя бы сейчас честно признаем... Он положил карты на стол. — Завтра у нас будет обычный день, — продолжил Поттер. — Макгонагалл, Слизнорт, Рейкпик, чьи‑то идиотские шутки. Я буду, как всегда, с тобой против всех остальных бед. — Самоуверенный придурок, — буркнул Сириус. — Твой самоуверенный придурок, — спокойно ответил Джеймс. Сириус сделал ещё один глоток и, наконец, почувствовал, как тяжесть в голове чуть сдвигается в сторону сна. — Если когда‑нибудь у меня будут дети, — пробормотал он, уже наполовину проваливаясь, — я… не дам им вырасти… так, как мы. — Для начала попробуй не убиться до этого момента, — отозвался Джеймс. — А насчёт детей… — он хмыкнул, — на это интересно будет посмотреть. — Ты будешь их крёстным, — пробормотал Сириус в подушку дивана. — Если тебя к тому моменту не убьёт Лили за опоздания на свидания. — Вот ради этого и стоит жить, — серьёзно сказал Джеймс. Сириус не ответил. Огневиски потянуло вниз, в темноту, где не было ни запахов, ни слов, ни чужих рук, которые он едва не держал слишком крепко. Там, хотя бы на пару часов, было не так страшно.

***

Просыпаться было хуже, в тесной комнате, на видавшем виды диване, в своей мятой мантии, с картами, раскиданными по полу, и пустой бутылкой под ребром. Он не чувствовал себя победителем. Скорее — человеком, который сам выкинул снитч. — Твою мать, — пробурчал он в пустоту. Омега. Течка. Полуоборванное «почти». Оборотень. Война. И он, идиот, который всё равно довёл всё до опасной точки, а потом решил, что «раз остановился и влил зелье, значит, всё будет в порядке». Он вспомнил чьи‑то слова — может, Лили, может, ещё кого‑то: «Дети — это ответственность». В его голове это всегда звучало как приговор. Дети — это цепи. Это маленький Сириус, который стоит под чёрными гобеленами и слушает лекции о важности чистой крови. Это Регулус, который смотрит снизу вверх так, словно всё ещё верит, что старший брат сможет его вытащить. У него нет права. Ни на детей, ни на семью. Ни на то, чтобы кого‑то связывать с собой навсегда. Но вчера ночью, в тесной, душной спальне, его инстинкты спорили с этим очень громко. И выиграли бы, если бы он не дёрнул себя назад в последний момент. Он выругался снова, уже беззвучно, поднялся и, шатаясь, начал приводить в порядок одежду. Он остановился у двери, снова вдохнул. Запах Омеги стал слабее, но всё ещё витал вокруг — тёплый, мягкий, с медовыми нотами. От одного этого у него закололо в ладонях. Хотелось вернуться на диван, вдохнуть глубже и просто… забыться. Вместо этого он толкнул дверь плечом и вышел в холодный коридор. Сначала найдёшь его. — Он почти приказал себе. — Потом… потом разберёшься, что говорить.

***

Ремус проснулся от того, что кто‑то щёлкнул языком прямо у его уха. — Ну, ну, мистер Люпин, — знакомый голос мадам Помфри был смесью строгости и беспокойства. — Как всегда, вы решили, что одной ночи после полнолуния вам достаточно, чтобы снова бегать по замку? Он моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд. Белые простыни, запах зелий и чистых бинтов, лёгкий привкус цемента в воздухе — лазарет. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что тело не ломит так сильно, как обычно, а в голове стоит совершенно неуместный запах — не больничных зелий, а поезда, старых дров и грозы. Сириус. Чьи‑то руки, слишком сильные, но вместе с тем дрожащие. Зубы на шее. Шёпот у уха, от которого хотелось одновременно убежать и прижаться ближе. Он на секунду зажмурился, не позволяя лицу выдать его. — Я не бегаю, — ответил он, сделав голос ровным. — Я лежу. Весьма прилежно. — Очень смешно, — фыркнула Помфри, проверяя его пульс. — Вы из тех, кого надо держать здесь под замком. Иначе вы окажетесь где‑нибудь в подземельях через час после трансформации, обсуждая политику с привидениями. Она наклонилась ближе, морщась. — Вы пахнете… странно, — пробормотала она, но, к счастью, тут же списала это на изготовленные ею же зелья. — Наверное, я переборщила с настойкой коры. Как вы себя чувствуете? Он быстро пересчитал: полнолуние было позавчера. Течка началась раньше, чем должна была, сдвинутая стрессом и зельем. Зелье подавления он пил… позавчера утром, потом вечером — уже нет. Вчера — точно нет. Потому что он идиот. Потому что ему казалось, что всё под контролем. — Уставшим, — спокойно сказал он. — Как обычно. Помфри прищурилась, но кивнула. — Давление в норме. Пульс… чуть учащён, но это не удивительно. Вы не послушались моих рекомендаций после последней трансформации? Он ответил не сразу. Внутри, поверх привычной после‑полнолуния вялости, странно перекатывалась лёгкая тошнота. Голова кружилась, будто он резко встал, хотя он ещё лежал. Это просто истощение. — Я был в башне, — сказал он, выбирая слова. — А потом… стало плохо. И я решил, что лучше дойти до спальни, чем валяться на полу. Это было одновременно не совсем ложью и не совсем правдой. Он дошёл до спальни. Только после того, как… после. Образы всплыли снова. Сириус, запах, руки. Его собственный голос, сорванный, хриплый, шепчущий «не останавливайся» в тот момент, когда в голове уже крутилось «это ошибка, это катастрофа, остановись». — Вы сделали правильный выбор, — удовлетворённо сказала Помфри. — В следующий раз сделайте его чуть раньше и идите сюда, чтобы мне не пришлось леветировать вас через весь замок. Она выпрямилась. — Через час можете уходить, если не будет ухудшения. Я принесу вам ещё одно укрепляющее зелье.

***

Сириус нашёл его не сразу. За те полтора часа, что он носился по замку, успел побывать в башне, где Джеймс и Питер обсуждали какой‑то новый вариант заклинания для карты; в Большом зале, где завтрак давно закончился и остались только крошки и перья; в коридоре возле кабинета Макгонагалл, где его чуть не схватил Филч. Каждый раз, когда он не находил Ремуса там, где тот «должен был быть», что‑то внутри сжималось. Словно кто‑то навязчиво шептал: «Он ушёл. Он понял, что ты сделал. Он ушёл». В лазарете ему повезло. Помфри как раз собиралась выдворить Ремуса «в мир», снабдив его очередным списком запретов и укрепляющих зелий. — Мистер Блэк, — сказала она, увидев Сириуса в дверях. — Передаю лично в руки. — Мне? — Сириус изобразил невинность так искренне, как только мог. — Я пришёл… эм… морально поддержать пострадавшего товарища. Ремус, сидящий на краю кровати и застёгивающий мантию, бросил на него короткий взгляд. В этом взгляде не было привычной мягкой иронии. Только усталость и… ещё что‑то. — Не волнуйся, — сухо сказал он. Помфри поморщилась, вынужденная терпеть эти подростковые драмы Как только они вышли за дверь лазарета, Сириус подошёл к Ремусу ближе, и остановился, не зная, куда деть руки. Вчера они нашли себе применение слишком быстро. Сегодня мест для них будто не осталось. — Как ты? — спросил он и тут же поморщился. — Дурацкий вопрос. — Уставший, — ответил Ремус. Голос был ровный, слишком аккуратный. — Как обычно. Он застегнул рубашку до горла и только тогда посмотрел на Сириуса прямо. — Насчёт вчера, — начал Сириус. — Я… — Я помню, — спокойно перебил его Ремус. — И да, ты остановился. Это прозвучало как констатация факта, не похвала. — Этого может быть недостаточно, — выдохнул Сириус. — Я всё равно зашёл слишком далеко. Я не… — он запнулся, — …не хочу, чтобы тебе рядом со мной было страшно. — Меня пугаешь не ты, — сказал Ремус. — Пугает то, что я рядом с тобой слишком легко забываю о собственных границах. Они помолчали. — Я не хочу делать вид, что ничего не было, — тихо сказал Ремус. — Это было. И это… было хорошо. И при этом — очень плохо с точки зрения здравого смысла. — Согласен, — хрипло сказал Сириус. Ремус выдохнул, опираясь рукой о стену, как будто примерял на себя слова, которые собирался сказать. — Мне нужна пауза, — наконец произнёс он. — Не истерика, не драма «мы больше не друзья». Просто… пауза. Без повторений. Без случайно опять так вышло. — Пауза, — повторил Блэк. — Мы не зайдём за эту грань, пока… — Люпин пожал плечами, — пока вокруг так много всего, что может пойти не так. Сириус помедлил и кивнул. — Ладно, — сказал он. — Тогда так: если я начну вести себя как идиот, ты имеешь полное право дать мне по лицу. — Я и так имею, — сухо заметил Ремус. — Но договоримся: ты следишь за своими инстинктами, я — за своими. И некоторое время мы… не экспериментируем. Сириус криво улыбнулся. — То есть официально: никакого секса, — уточнил он, будто ему надо было услышать это вслух, чтобы мозг перестал придумывать лазейки. — Никаких «почти». Никаких «давай только поцелуемся». Ремус чуть отвёл взгляд. — Никаких почти, — подтвердил он. — Пока мы не будем уверены, что можем выдержать последствия. Любые. В этом «любые» ясно читался невысказанный «вязка», но он не произнёс слово вслух. Сириус нервно хмыкнул: — Отлично. Не нажимайте красную кнопку. — Что‑то вроде, — согласился Ремус. — И ещё… — он поднял на него глаза, уже мягче. — Не исчезай, ладно? Пауза — не значит, что я хочу тебя меньше видеть. Это значит, что я не хочу снова оказаться прижатым к стене и мокрым. Сириус чуть вздрогнул, но кивнул. Ремус сделал шаг в коридор, и мир на секунду качнулся. Он вцепился в стену. — Всё нормально? — Сириус автоматически подался вперёд, но остановился в полушаге, будто наткнулся на невидимую черту. — Голова кружится, — коротко сказал Ремус. — Ничего нового. Он выпрямился сам, без опоры на Сириуса, довольно демонстративно. — Мне нужно на занятия, — добавил он. — Если я не приду, Макгонагалл решит, что я умер, и начнёт раздавать мои конспекты сиротам. — Могу помочь, — неуверенно предложил Сириус. — Справлюсь, — отозвался Ремус. Потом всё‑таки остановился, уже в дверях. — Сириус? — А? — Спасибо, что остановился, — тихо сказал он. — Это… многое меняет. И ушёл, не оглядываясь. Сириус остался в коридоре, глядя ему вслед и чувствуя, как где‑то глубоко внутри альфа‑часть рычит от недовольства, а что‑то человеческое наконец делает первый нормальный вдох за сутки. — Пауза, значит, — пробормотал он. — Ладно. Посмотрим, кто из нас её выдержит. Он стукнул затылком о холодный камень и пошёл искать, где можно убить в себе возбуждение хотя бы до следующей перемены.

***

Это случилось на перемене после зельеварения. Коридор возле подземелий был полон студентов — смесь мантии разных цветов, запахов и голосов. Ремус стоял у стены, держа в руках стопку книг для четверых. Он упрямо не позволял никому помогать, хотя руки у него чуть дрожали от усталости. Сириус уже вёл к нему Джеймса, собираясь обсудить что‑то про тренировку, когда увидел, как фигура в чёрной мантии из тени подземелий отделилась и направилась прямо к Ремусу. Снейп. Он подошёл слишком близко. Как всегда. Взял часть стопки из рук Ремуса с видом, как будто делал одолжение миру. — Ты опять тащишь за всех, Люпин, — его голос прозвучал мягко‑ядовито. — Остальные гринфиндорские герои, наверное, слишком заняты, чтобы поднять пару книг. Ремус чуть заметно напрягся, но не отодвинулся. — Я справляюсь, — спокойно сказал он. Снейп наклонился ближе, возвращая ему один из учебников. Их пальцы на секунду соприкоснулись. Короткое, почти случайное касание. У Сириуса внутри щёлкнуло. Он не успел даже осознать, как оказался рядом. Его запах метнулся вперёд, тяжёлый, грозовой, предупреждающий. Несколько ближайших студентов инстинктивно отступили, даже не поняв почему. — Отстань от него, Снейп, — голос у Сириуса был холодный, как лёд. Снейп медленно повернул голову. В его глазах мелькнуло что‑то похожее на удовольствие. — Я всего лишь помогаю твоему… — он чуть презрительно скосил глаза на Ремуса, — …другу не уронить его бесценные книги. Но, конечно, ты видишь угрозу в каждой тени, Блэк. Сириус кипел. В буквальном смысле — он чувствовал, как кожа под мантией становится горячей. — Ты просто заносчивый слюнтяй, — процедил он. — Угроза от тебя всё равно что от дохлой змеюки. Ремус тихо втянул воздух. Его запах чуть дрогнул — тревога, раздражение, усталость. Снейп прищурился. — Как трогательно, — протянул он. — Альфа и его… — он снова чуть наклонил голову, будто принюхиваясь... Сириус едва удержался, чтобы не сорваться. Кто‑то позади нервно хихикнул. Джеймс шагнул вперёд, но Ремус остановил его взглядом. — Уверяю тебя, Северус, — спокойно сказал Ремус, — никому вреда не будет, если ты свалишь куда подальше. Сириус почувствовал, как внутри что‑то разрывается. Собственнический инстинкт бился, требуя: «Притяни его, прижми, дай всем понять…» Но взгляд Ремуса был предельно понятен: «Ещё слово — и ты сделаешь хуже мне». Он проглотил десяток оскорблений, которые так и просились на язык. — Ползи в свои подземелья, — только и сказал он. Снейп посчитал разумным взмахнуть мантией и уйти, оставив после себя полосу едкого, маслянистого запаха зелий и гнева. Когда он исчез за поворотом, Сириус перевёл дыхание. Его запах всё ещё был тяжёлым, густым и липким. Ремус посмотрел на него. — Рад, что вы пораньше, — тихо сказал он. — Я честно говоря устал держать эту стопку. Сириус фыркнул. — Он… — он махнул рукой в сторону исчезнувшего Снейпа, — …слишком близко стоял.Я просто… — Сириус запнулся, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Просто не люблю, когда… — когда кто‑то другой к тебе прикасается, — договорил он про себя. — Когда? — спокойно уточнил Ремус. Сириус сжал губы. — Когда он, — выдавил он. — Нюниус, знаешь ли, не самый приятный человек. Ремус отдал учебники, перехватил свои книги поудобнее, кивнул и ушёл к лестнице, ведущей наверх. Вечером, когда башня затихла, а Джеймс уснул, уткнувшись лицом в подушку, Сириус сидел на подоконнике в общежитии, смотрел на тёмное озеро и пил что‑то, что Питер ему подсунул со словами: «совсем чуть‑чуть, чтобы согреться». Бутылка была почти пустой. Мысли о вчерашней ночи не уходили. Они ходили по кругу: запах, руки, слова. Вина. Страх. И где‑то на самом дне — картинка, которую он пытался оттолкнуть. Он сделал ещё глоток, поморщился. Внутри всё равно было холодно. В этот момент дверь в общежитие хлопнула, и на пороге появился Регулус. То есть — не появился, конечно. Регулуса не могло быть в гриффиндорской башне. Но воспоминание о нём иногда приходило так отчётливо, что Сириус почти видел его — худого мальчишку с тёмными волосами и глазами, которые всегда смотрели на него так, словно он был одновременно героем и предателем. — Ты опять бежишь, — сказал в его голове Регулус. — Toujours, Sirius. Сириус выругался, швырнул пустую бутылку в стену (та, к счастью, была зачарована и ничего не разбилось) и сполз ниже к подоконнику. — Свобода, — пробормотал он. — Вот чего я хотел, помнишь, Джеймс? — Он повернул голову. Джеймс что‑то невнятно промычал во сне. — Свобода от семьи, от этих чёртовых гобеленов, от всех их «ты обязан». А теперь… — он засмеялся, горько. — Теперь я сам хочу, чтобы кто‑то принадлежал мне. Слова вырвались сами: — Это же чушь, — сказал он уже кому‑то несуществующему. — Никто не принадлежит никому. Мы же не… — он махнул рукой, — …не вещи. Но образ Ремуса, втиснутого между диваном и его руками, не уходил. — Я облажался, — честно сообщил он темноте. — По‑крупному. Он уткнулся лбом в стекло и вдруг отчётливо вспомнил другое Рождество. Бывший дом, стены, запах Регулуса. Здание на Гриммо пахло не Рождеством, а пылью, сыростью и старыми проклятиями. Где‑то на втором этаже визжала мать, в гостиной трещал камин, в котором горели не еловые поленья, а какие‑то подозрительно тёмные. Сириус стоял у стола, опираясь руками о спинку стула, и пытался не обращать внимания на то, как врезается в плечи чёрная мантия с серебряной вышивкой. Вино в бокале было дорогим, густым — оно не грело, а только подчёркивало холод в доме. — Ты ведёшь себя, как enfant gâté, — холодно сказала мать. — О, мы начали официальную часть? — вежливо поинтересовался Сириус. — Я думал, это ещё разогрев. Отец сделал вид, что его здесь нет. Это была его любимая роль. Регулус сидел в кресле у камина, с книгой на коленях. Книга была всего лишь поводом не смотреть на брата и родителей. Он выглядел так, будто хотел исчезнуть в подушках. — Ты позоришь нас, — продолжала мать, игнорируя сарказм. — Ты позоришь наш род, нашу историю. Ты ведёшь себя как… — она искала слово пообиднее, — …comme un chien de ruelle. — Дворняга, — с готовностью подтвердил Сириус. — Спасибо, это нравится мне больше, чем «сын». Она взвилась: — Tais‑toi! — рявкнула. — Ни один Блэк не смеет… — Быть собой? — подсказал он. — Опоздала. Я уже. Регулус дёрнул плечом, но не поднял глаз. Книга у него в руках чуть смялась по корешку. — Ты мог бы хотя бы на Рождество не устраивать спектаклей, — тихо сказал он вдруг. И продолжил по‑французски, быстро, чуть шепелявя от напряжения: — Pour une fois, Sirius… tais‑toi, s’il te plaît. Сириус посмотрел на него. На секунду захотелось действительно замолчать. Ради него. Мать перехватила взгляд. — Посмотри на своего брата, — почти с торжеством сказала она. — Regulus est un vrai Black. Послушный, достойный, знает своё место. А ты… — А я — плохой пример, — кивнул Сириус. — Да‑да. Прямо слышу, как ты вышиваешь это на семейном гобелене. — Ты ещё будешь счастлив, если он пойдёт по нашим стопам, — сухо сказал отец, впервые вмешавшись. — У него будет всё, что положено. Сила. Защита. Влияние. — И цепь, — отозвался Сириус. — Не забудьте про цепь. Серебрянную, с гербом. Очень пойдёт к мантии. Мать резко поставила бокал. — Tu n’es pas un enfant, Sirius, — процедила она. — Ты обязан понимать. Ты альфа, ты носишь нашу фамилию, ты несёшь ответственность… — Я никого никуда не «несу», — отрезал он. Регулус поднял на него глаза. В них было что‑то между мольбой и злостью. — Arrête, s’il te plaît, — выдохнул он. — Пусть она перестанет, Рег, — по‑английски сказал Сириус, уже не глядя на родителей. — Только ты делаешь вид, что это нормальный семейный ужин. — Tu es insupportable, — прошипел Регулус. — Ты всё разрушаешь. Toujours. — Могу уехать, — бросил Сириус. — Будет вам прекрасное Рождество с идеальным сыном. Портреты визжать от радости не перестанут. — Ты никуда не поедешь, — отрезал отец. — Ты останешься дома. Сириус рассмеялся — чуть хрипло. — Regarde bien, — сказал он Регулусу, наклоняясь к нему. Тот уставился на него, сжав губы. — Un jour, je vais sortir d’ici, — тихо добавил Сириус. — Et, si jamais j'ai un enfant, il ne verra jamais cette maison. Мать что‑то завизжала в ответ, но он уже не слушал. Кровь стучала в висках так громко, что слова превращались в шелест. Позже, уже дома у Поттеров, всё было другим: запах пирогов, нормального дерева в камине, Лично сваренного Флемонтом Поттером глинтвейна и твёрдой руки Джеймса на плече. Сириус сидел на кухонном столе, болтая ногой, и пил из кружки, а не из бокала. У них было много традиций, но «чокаться дорогим вином, как на похоронах» в них не входило. — И как прошло Рождество у лучших представителей старой аристократии? — спросил Джеймс, садясь рядом и вытягивая ноги так, что пятками упёрся в шкаф. — Очаровательно, — хмыкнул Сириус. — Меня снова пытались завербовать в ряды «настоящих Блэков». С лекцией о чистой крови, чести и том, как правильно стоять рядом, пока тебя не сожрали. — И ты снова провалил вступительный экзамен, — предположил Джеймс. — С треском, — подтвердил Сириус и сделал глоток. На этот раз глинтвейн был домашний, мягче, но грел лучше. — В какой‑то момент мне сказали, что я веду себя как «дворняга из переулка». — Ну это хотя бы честно, — заметил Джеймс. — В переулках веселее. — И что настоящий Блэк должен «нести ответственность», — передразнил Сириус с пафосом. — За фамилию, за детей, за продолжение рода. Tu dois donner un héritier, Sirius. Прекрасная романтическая перспектива. Джеймс поморщился. — Я ничерта не понимаю по французски. — Именно, — сказал Сириус. — Я сидел, смотрел на Регулуса, который почти святой по их меркам, и думал: если у меня когда‑нибудь будет ребёнок, я скорее сожгу гобелен, чем приведу его в тот дом. Он постукивал по кружке пальцами. Джеймс подтолкнул его плечом. — Значит, не приведёшь, — просто сказал он. — У тебя же уже есть план: сбежать от них к нам и кормить ребёнка пирогами моей мамы. В худшем случае — моими. Сириус фыркнул. — В худшем случае ребёнок умрёт от отравления, — заметил он. — Хотя, с другой стороны, это всё равно лучше, чем вырасти Блэком. — Вот и договорились, — кивнул Джеймс. — Никаких гобеленов, никаких лекций про кровь, брр. Если у тебя будут дети — они будут расти среди добрых волшебников, у которых максимум требований — не ронять метлу на кошку. Сириус посмотрел на него, потом в кружку. — Если у меня будут дети, — повторил он тихо. — Большое «если». Где‑то на самом дне этой мысли сидело что‑то, похожее на страх. Он тогда списал его на алкоголь. Сейчас понимал — это было именно то, что не давало ему дышать после ночи с омегой. Он вернулся из воспоминания в тесную комнату гриффиндорской башни, к пустой бутылке и тёмному окну. — Никто не должен расти так, как мы, — повторил он шёпотом уже в настоящем. — Ни один ребёнок. Особенно мой. В ту же ночь Ремус сидел в библиотеке. Не потому, что ему нужен был ещё один учебник. И не потому, что ему было спокойно среди запаха бумаги и тишины — хотя это тоже. Он сидел за дальним столом, перед ним лежал французско‑английский словарь, и он в очередной раз пытался вспомнить, как именно произнёс Сириус те слова вчера. Это было самой странной частью ночи — когда всё уже случилось, дыхание выровнялось, а Сириус довёл его до спальни. Блэк что‑то пробормотал, уткнувшись лицом ему в шею, на французском — быстро, смазанно. Ремус тогда только хмыкнул: — Перестань использовать язык, которого я не понимаю, чтобы меня оскорблять. Сириус засмеялся и повторил, чуть отчётливее. Что‑то с «mon» и ещё парой слов. Теперь, крутя в пальцах перо, он пытался их отыскать. — Mon… — пробормотал он, скользя по страницам. — Mon dieu — не то. Mon cher… — он не был уверен, что Сириус способен использовать «дорогой» без иронии. — Mon loup… — он задержал палец. — Волк. Замечательно. Очень тонкая шутка. Mon… — снова всплыла в памяти интонация, тёплая, хриплая, слишком искренняя для пьяного человека. — Mon cœur, — вдруг вынырнуло из глубин памяти. Он замер, глядя на слово на бумаге. Душа. Он откинулся на спинку стула, закрыл глаза. В груди что‑то неприятно сжалось. «Нельзя», — снова сказал он себе. — «Нельзя привязываться ещё сильнее».