Эндюренс

За окнами сыпался вязкий снег — не красивыми хлопьями, а мокрым крошевом, которое липло к стеклу и превращало мир за ним в серое марево. Ремус шёл по третьему этажу и считал шаги. Двадцать семь до лестницы. Двадцать девять до поворота. Тридцать четыре до двери в пустой кабинет, который он заранее проверил днём. Он заранее проверил всё: убедился, что окно захлопывается без скрипа, что замок на двери реагирует на простое Коллопортус, что там нет ни одного лишнего запаха, который мог бы спровоцировать что-то, с чем он сейчас совершенно не хотел иметь дело. Он даже спрятал там запасную фляжку с тем, что Лили сварила в начале месяца — густая, чуть горькая жидкость, которая должна была помочь. Он остановился на секунду у окна, упёршись ладонями в холодный подоконник. Камень приятно отрезвлял через ткань перчаток. Дыхание вырывалось из груди чуть чаще, чем следовало после обычной прогулки по коридору. Слишком жарко. Хогвартс, зимой, в каменном коридоре — и слишком жарко. Он ненавидел этот признак больше других. В висках стучало: не привычная тупая боль от недосыпа, не тяжесть после полнолуния, а вязкое, разрастающееся «поздно», которое он узнавал каждым нервом. Как будто в доме за его спиной уже начался пожар, а он всё ещё стоял на пороге и делал вид, что увидел свечу. Если бы Лили была здесь… Он сжал зубы так сильно, что челюсть хрустнула. Снейп две недели назад сказал сухо: — Я не обязан тратить свои ресурсы на твои мелкие физиологические неудобства. Снейп и его запах — острый, мерзко чистый, с химической ноткой — до сих пор отдавался в памяти, как привкус дешёвого зелья на языке. Лили была в отъезде со Слизнортом, на каких‑то встречах, о которых Джеймс говорил шёпотом, и её привычный запах ромашки и свежей бумаги исчез из коридоров. Зелья, которое он пил последние дни, было сварено им самим: Питеру пришлось украдкой добывать ингредиенты, а Ремус сам балансировал рецептуру, стараясь вспомнить, как это советовала делать Лили. Получилось… терпимо. Не достаточно терпимо. Поэтому он сейчас стоял в коридоре, чувствуя, как под кожей прокатывается волна за волной, и понимал, что цикл сорвался. Что полнолуние, стрессы и бессонные ночи сложились в кривую, которую он не просчитал. Надо просто дойти до комнаты, — сказал он себе. — Закрыться. Выпить всё, что осталось. Переждать. Он оттолкнулся от подоконника и сделал ещё три шага. На четвёртом воздух вокруг него изменился. Словно кто‑то резко развернул невидимый веер, и все фоновые запахи — камня, старых гобеленов, пыли из библиотек, далёких кухонь — отступили. На первый план вылезло то, что он старательно давил все последние дни: сладковатый, тянущий, слишком узнаваемый аромат, который сейчас начал густеть и тяжело оседать на коже. Нет. Слово прозвучало у него в голове ясно, почти вслух. Он остановился, вцепился пальцами в край мантии на груди, будто мог физически удержать запах внутри. Зелье покалывало под кожей — слабый, раздражённый сигнал. Оно ещё пыталось делать вид, что работает. Но там, глубже, уже разворачивалось что‑то, что не слушало ни инструкций в учебниках, ни аккуратно выверенных дозировок. Он сделал ещё два шага, осторожно, как по льду. — Ремус! Голос ударил в спину, как оглушающее заклинание. Он знал этот тембр, эту слишком живую интонацию, даже если бы его разбудили среди ночи после самого тяжёлого полнолуния. Он медленно развернулся. Сириус бежал по коридору. Мантия расстёгнута, галстук полузавязан, волосы падали на лицо и плечи. В руках — два свитка, один явно Джеймса, судя по почерку. На лице — пара свежих синяков от утренней стычки. Его запах он почувствовал первым. Холодный, с металлической искрой, с чем‑то ночным, широким, давно знакомым — запах альфы, который Ремус привык распознавать из сотни других. Но сегодня в нём было ещё что‑то: тонкая, едва ощутимая нота чего-то подавленного и застрявшего на границе, уже давившего на виски. — Ты где пропал? — выдохнул Сириус, подступая ближе, чем обычно. — Макгонагалл клялась, что ты ушёл с её факультатива полчаса назад, Джеймс уже разрабатывает теорию заговора, что тебя похитили слизеринцы… Он осёкся. Не потому что Ремус ничего не ответил — такое случалось. Не потому что Люпин выглядел уставшим — он всегда выглядел уставшим в конце месяца, а потому что, сделав ещё шаг, он вдохнул. Запах сбил с ног. Тёплый, густой, пряный слой аромата, который он знал, но никогда ещё не чувствовал так. Смешанный с привычной тихой нотой старых книг, слабой тенью полнолуния и тонким привкусом паники. У Сириуса перехватило дыхание. Он почти физически почувствовал, как в груди что-то щёлкнуло, меняя режимы. Как в крови поднимается жар, в пальцы просачивается дрожь. Гон. Не в полную силу, не по расписанию, но достаточно, чтобы на секунду стало трудно дышать. — Чёрт, — сказал Сириус почти беззвучно. Ремус стоял у стены, чуть опираясь плечом о камень. Лицо — бледное, скулы впали, губы искусаны. Пот выступил у висков, волосы слиплись тонкими прядями. Зрачки расширены, взгляд цепляется за Сириуса так, словно тот единственный чёткий силуэт, который он способен различить. — Всё нормально, — сухо сказал Люпин, что само по себе было отличным признаком того, что всё — совсем не нормально. — Иди к Джеймсу. Я просто… Он осёкся, потому что в этот момент новая волна запаха прокатилась по коридору. Как если бы кто‑то распрыскал флакон духов в закрытой комнате. Сириус почувствовал, как пальцы сжали свитки до боли. Инстинкты подняли голову — не осторожно, не предупредительно, а резко, как зверь, который вдруг почувствовал кровь. Увести отсюда. Закрыть дверь. Убедиться, что никто другой не вдохнёт это. Никто не подойдёт. Он почти шагнул вперёд, потом резко остановился, с усилием удерживая себя на месте. Стиснул зубы так, что они больно скрипнули. — Рем, — голос сорвался. Он откашлялся, попробовал снова. — Ремус. Смотри на меня. Тот и так смотрел. Слишком пристально. — Тебе плохо? — спросил Сириус, и это был самый тупой вопрос в его жизни, но мозг пытался цепляться за любые слова, чтобы не идти туда, куда рвался остальной организм. Ремус выдохнул. Воздух вышел из лёгких с лёгким стоном, который был совершенно не сексуальным и всё равно ударил Сириусу по башке. — Да, — честно сказал Ремус. — Немного. Сириус почувствовал, как у него по спине прошёл холодок, смешавшись с жаром, который уже валил с ног. — Зелье? — выдавил он. — Ты пил его сегодня? — Пил, — коротко. — Оно… не очень. Он не стал уточнять, что «не очень» значит «почти не работает». Что оно сбилось после последнего полнолуния. Что он пытался до последнего сделать вид, что успеет дойти до пустой комнаты, закрыться, убрать заклинанием из воздуха все запахи и не превратиться в ходячую опасность. Сейчас было поздно. Сириус сделал шаг, хотя каждая клетка в теле кричала, что это ужасная идея. Он чувствовал, как сжимается грудь от кислородного голода, как в животе поднимается тугой, неприятный ком желания, смешанный с чем‑то очень похожим на страх. — Куда ты шёл? — спросил он. — В пустой кабинет, — ответил Ремус, слишком быстро, почти механически. — Третий этаж, левое крыло, бывший класс по прорицаниям. — Один? — А как ты себе представляешь, — голос Ремуса дрогнул, — что я приведу туда компанию на такой… вечер? Его попытка сарказма провалилась. Слова прозвучали слабо, хрипло, слишком честно. Сириус вдохнул опять. Этого нельзя было делать. Гон настигал медленно, но уверенно, как прилив. Он ощутил знакомое давление внизу живота, растущее, цепкое, и желание — абсолютно не романтическое, животное — зацепить пальцами запястье Ремуса и не отпускать. Сириус испугался, вдруг кто‑то ещё выйдет из соседнего класса, учует запах. Альфа, не знакомый ему, или, хуже, один из тех, кто уже смотрел на Ремуса слишком долго в большом зале. Холодный коридор, открытая территория. Омега в начале течки, зелье не работало. Идея о «ком‑то другом» заставила его желудок болезненно сжаться. — Ты один не дойдёшь, — сказал он, и в голосе прозвучало то, чего он сам от себя не ожидал. — Уже нет. Ремус попытался возразить, но вместо слов вырвался короткий, рассеянный выдох. По коже пробежала дрожь, пальцы на мантии сжались сильнее. — Сириус… — Блэк посмотрел вверх, прямо в глаза, и там было слишком много всего: стыд, страх, раздражение, и под всем этим — отчаянное, болезненное облегчение, от того, что это именно он. — Пошли, — сказал он. Они шли молча. Точнее, молчал Ремус. Сириус периодически проглатывал какие‑то фразы на полпути, потому что каждая казалась слишком глупой. Он шёл на полшага позади, хотя инстинкт рвался вперёд — закрыть, заслонить собой, сделать так, чтобы его запах был единственным, что чувствует омега рядом. Он опять почти ударился о стену собственного сознания. Он не имел права думать о нём так. Не сейчас. Не здесь. Не при таком раскладе. Ремус держался молодцом — или, по крайней мере, пытался. Шёл ровно, плечи чуть напряжены, шаг размеренный. Но Сириус, знавший каждую его мелкую привычку, видел, как чуть дрожат пальцы, как он иногда слишком глубоко вдыхает. У дверей в кабинет руки у Ремуса предали его впервые. Пальцы промахнулись мимо ручки, так, как он никогда не промахивался. Он выругался вполголоса и попытался снова, но в этот момент по спине у него прошла новая волна жара, и он дёрнулся. Сириус поймал его ладонь, прежде чем она соскользнула вниз. Тёплая, слишком горячая кожа, быстрый пульс под подушечками пальцев. Но этого хватило, чтобы инстинкты взревели. Мой. Слово вспыхнуло и расплылось, как чернила в воде. — Дай, — глухо сказал Сириус, забирая инициативу. Он поднял палочку, выдохнул: — Алохомора. Дверь поддалась. Внутри было темно и тихо. Старые парты, сдвинутые к стенам, покрытые тонким слоем пыли. Большое, в рост человека, окно, сейчас закрытое тяжёлой шторой. В углу — тот самый стол, под которым Ремус спрятал фляжку. Сириус запер дверь за ними, произнёс короткое Коллопортус, усилил замок ещё одним, более сложным заклинанием. Дверь отрезала их от остального мира. Его сразу накрыла плотная волна запаха. Здесь, в ограниченном пространстве, без сквозняков коридора, аромат омеги Ремуса стал почти материальным. Он висел в воздухе, как тёплый пар, прилипал к коже, к горлу изнутри. Сириус почувствовал, как коленки на секунду стали ватными. Ремус опёрся ладонями о ближайшую парту, тяжело дыша. Плечи под мантией ходили вверх‑вниз. В тишине было слышно только его дыхание — и то, как у самого Сириуса участился пульс. — Фляжка… — выдавил Ремус, кивнув в угол. — Там ещё немного. Может… Он не договорил. Они оба знали, что «может» уже не спасёт. Зелью нужно было время и стабильное состояние, а не хаос гормонов и сбитый цикл. Оно могло чуть смягчить углы, но не отменить того, что уже началось. Тем не менее, Ремус сделал движение в ту сторону. На втором шаге его перетряхнуло. Словно кто‑то схватил его изнутри и потянул обратно. Тепло, которое до сих пор было фоном, вспыхнуло, резко поднялось в паху, внизу живота, раскатилось по позвоночнику. Ноги на секунду отказались слушаться, грудь сжалась. — Блять, — прошипел он сквозь зубы, опираясь рукой о край стола. Сириус оказался рядом почти мгновенно. — Сядь, — сказал он. Ремус хотел возразить, но стул оказался под ним раньше, чем он успел разобрать фразу. Старое сиденье отдавало холодом, но через минуту и оно стало казаться тёплым. — Сириус… — он снова попытался построить из слов что‑то рациональное. — Тебе надо уйти. Это была та часть его, которая всё ещё пыталась оставаться в контроле. Учебник в голове, аккуратно выписанные пункты: при первых признаках течки, при отсутствии достаточного количества зелья, при невозможности обеспечить полную изоляцию — немедленно сообщить в лазарет, закрыться, предупредить… Здесь сейчас не было лазарета. Не было мадам Помфри. Не было никого, кроме них двоих, и стен, и запаха, который с каждой минутой становился плотнее. — Поздно, — тихо сказал Сириус. — Если я уйду, ты всё равно останешься в этом. Один. Это… Он запнулся, потому что инстинкты отлично подсовывали ему варианты, как именно это может закончиться, если кто‑то почувствует запах из коридора. Он сдавил кулаки. — Это хуже, чем если я останусь. В глазах Ремуса мелькнуло что‑то между облегчением и ужасом. Он выдохнул, опуская голову. — Я ненавижу это, — сказал он глухо. — Ненавижу, что тело решает за меня. Странно, как от этих слов у Сириуса внутри вдруг что‑то щёлкнуло, перестроилось. Это был не вопрос только гона и течки. Не только альфа и омега. Это был Ремус — человек, который всю жизнь боролся за право считать себя больше, чем стопкой своих диагнозов, своих стигм. Оборотень. Омега. Ученик. Мародёр. Друг. И сейчас он сидел на стуле, сцепив пальцы так, будто хотел удержать на месте собственные кости, и признавался, что снова оказывается заложником собственной биологии. Сириус подошёл ближе. Он чувствовал, как внутри него продолжается тот же конфликт — между чем‑то тёмным, древним, цепким, что подсказывало: Сделай его своим, забери, спрячь, и тем, что он сам выстроил за годы — понимание, что люди не вещи, что свобода — не пустой звук, что любовь — это не клеймо, а выбор. Он положил ладонь Ремусу на плечо. Осторожно. Так, будто дотрагивается до кого‑то раненого. — Смотри на меня, — повторил он. Ремус поднял глаза. В них было всё то же — жар, растущая, неконтролируемая потребность, страх. Но под этим — что‑то ещё. Тонкая, почти незаметная ниточка доверия, которая тянулась между ними с первого курса, через все шутки, все ночные вылазки, все полнолуния. — Я никуда не уйду, — сказал Сириус. — Но… мне нужно услышать от тебя. Не от твоих гормонов. От тебя. Ремус вскинул бровь — привычная, почти рефлекторная реакция, которая на секунду вернула его старый, спокойный облик. — Ты хочешь, чтобы я сейчас прочитал лекцию по секс просвету? — хрипло спросил он. Сириус фыркнул. — Нет. Я хочу, чтобы ты сказал, что хочешь меня здесь. Не потому, что тебе плохо. Не потому, что я первый, кто попался под руку. Потому что это я. Пауза растянулась. Ремус закрыл глаза на секунду. Вдохнул. Выдохнул. Когда он снова заговорил, голос дрожал, но слова были чёткими. — Я хочу, чтобы ты остался, — сказал он. И подбирал дальше слова морщась, смотрел прямо на него, не отводя взгляда. — Пожалуйста, не уходи. Сириус склонился чуть ниже, пальцами осторожно сжимая его плечо. — Если ты скажешь — я остановлюсь, — тихо сказал он. — Даже если мне будет хуже, чем на выматывающей тренировке по квиддичу. Даже если… Он осёкся, потому что язык вдруг стал слишком тяжёлым. — Я не собираюсь делать с тобой то, о чём ты потом пожалеешь, — закончил он. Ремус усмехнулся. — Ты уже делал, — напомнил он тихо. — Не один раз. В голосе не было обвинения. Скорее — констатация. Воспоминания о резких словах, о сорвавшихся шутках, о ревности, которая раз за разом закладывала мины под их дружбу. Про всё остальное. — Тогда давай сегодня попробуем иначе, — ответил Сириус. Он протянул руку вперёд, ладонью вверх. — Можно? Ремус посмотрел на эту руку так, словно там лежало нечто, способное изменить его жизнь. Потом положил свою поверх. — Можно, — сказал он. Ремус пересел на край старого пыльного стола, пальцы вцепились в холодный деревянный край так, что ногти побелели. В горле сбивался каждый вдох, превращался в короткий, прерывистый свист. Жар. Волна начиналась где‑то глубоко внизу и медленно поднималась вверх, заполняя грудную клетку, плечи, потом голову. Каждый раз — словно новый этап отключения сознания. Логика отступала, оседая на задворках мозга мутной тяжёлой пылью, а тело… тело становилось отдельной, непокорной субстанцией. Ремус сжал бёдра, пытаясь подавить пульсацию, этот внутренний зуд, который было невозможно унять никаким нормальным движением. Школьная мантия казалась ему сейчас непробиваемым коконом, давила на плечи, обжигала там, где касалась кожи. Он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки ещё десять минут назад, но это не помогало. Горло было влажным от пота, воротник прилип к шее, и это ощущение — мокрой ткани на гиперчувствительной коже — заставляло его подрагивать. Свет в комнате был тусклым, от одной старой свечи на потолке. Она вырезала из темноты только их двоих — его, сидящего на столе, и Сириуса, стоящего перед ним. Парты были сдвинуты к стенам, образуя узкий коридор. В воздухе висела пыль и запах старых книг, древесной смолы, но всё это Ремус уже почти не чувствовал. Он чувствовал только один запах. Сириус. Он обволакивал, тянулся к нему сильными порывами. Смесь чего‑то дикого, лесного и… своего. Только своего. При каждом вдохе этот запах входил в него глубже, и на секунду становилось легче — жар отступал, зуд стихал, пустота внизу живота заполнялась чем‑то тёплым и плотным. Но потом, через мгновение, становилось хуже. Гораздо хуже. Тело требовало не просто запаха, а его источника. Контакта. Слишком жарко, — промелькнуло в голове сухой, отстранённой мыслью. — Это течка. Зелье провалилось. Надо остановиться. Он посмотрел на Сириуса. Сириус стоял так близко, что их ноги почти соприкасались. Сейчас он был выше, шире в плечах, и даже в этом тесном пространстве его движения оставались живыми, порывистыми — как будто энергия рвалась наружу через каждую мышцу. Длинные чёрные волосы, чуть растрёпанные, падали на глаза. Его взгляд был прикован к Ремусу, цепкий, почти чёрный из‑за расширенных зрачков. Лицо в синяках. И его руки… руки дрожали. Ремус видел это. Сириус одной рукой опирался о стол рядом с его бедром, пальцы барабанили по дереву, а другая рука лежала на его плече, в том месте, где мантия открывала тонкую полоску кожи на шее. Каждый нерв на том участке кричал, выгибался, тянулся к этому прикосновению. Сириус сделал глубокий вдох. Ремус увидел, как его глаза на секунду затуманились, словно он тоже захлебнулся запахом. Затем Сириус отстранился — всего на полшага, но это расстояние сразу стало физической болью. Ремус почувствовал, как его тело невольно выгнулось вперёд, пытаясь сохранить контакт. Не уходи, — хотелось сказать, но слова застряли в горле, превратившись в беззвучный стон. Сириус отошёл и упёрся лбом в стену, закрыл глаза. Его дыхание стало частым, прерывистым, громким в тишине комнаты. Мой, — промелькнуло в голове Ремуса не его мыслью, а каким‑то чуждым пониманием, прочитанным в напряжении позы Сириуса. — Не отпустить. Только я. Сириус повернул голову, открыл глаза. В них была яростная, почти животная борьба. Я не имею права давить на него только потому, что он омега. Скажет нет — остановлюсь. Я остановлюсь. Ремус понял это. Понял и почувствовал приступ той же вины — вины за свою слабость, за эту потребность, которая превращала его в зависимое, жалкое существо. Но под виной, глубже, пылало что‑то другое. Не просто течка. Жар накатил новой волной, на этот раз с такой силой, что Ремус выгнул спину, почти соскользнув со стола. Его пальцы отпустили деревянный край и вцепились в джинсы на коленях. Ткань была грубой, но это не имело значения — важно было хоть что‑то сжать, хоть как‑то удержать себя от того, чтобы просто рухнуть вперёд и прижаться к Сириусу всем телом. — Пожалуйста, — вырвалось у него наконец, голос был низким, разбитым, почти не его. — Не уходи. Сириус замер. Затем медленно, словно каждое движение требовало от него невероятного усилия, вернулся. Он заполнил пространство между ними, встал так, что его бёдра оказались вплотную к краю стола, между расставленных ног Ремуса. Его руки опустились: одна на стол, другая на талию Ремуса, чуть ниже, где под мантией чувствовался край джинс. — Рем, — сказал Сириус, и его голос был грубым, перегруженным. — Скажи. Скажи, что хочешь меня. Не вообще альфу. Не просто… это. Именно меня. Ремус закрыл глаза. Внутри всё рвалось. Волна жара добралась до головы, затуманила мысли. — Я хочу, — начал он, и слова казались ему чужими, но правдивыми. — Я хочу, чтобы это был ты. Сириус вдохнул резко, словно сдержав удар. Его пальцы на талии сжались сильнее. — Если будет плохо… если я перейду грань… скажи нет, — выдохнул он. — Скажи, и я остановлюсь. Ремус открыл глаза. Сириус был так близко, что он мог видеть каждую деталь — тёмные круги под своими собственными глазами отражались в его взгляде, расширенные почти до чёрного зрачки, тонкая полоска крови на нижней губе, которую он прикусил минуту назад. Он видел борьбу в Сириусе. Видел страх. Видел желание. И всё это смешивалось в нём самом, создавая новый, невыносимый вид боли — боли от близости, от невозможности принять её полностью. — Я скажу, — ответил он, это было обещание. Но затем добавил, потому что надо было добавить, потому что это было правдой: — Но сейчас… сейчас я не скажу. Не останавливайся. Сириус замер на мгновение, и его взгляд переплавился. Он наклонился. Первое прикосновение было не поцелуем. Это было касание: Сириус прижал свои губы к углу его рта, к той самой полоске крови, и Ремус ощутил тепло, влажность, вязкость крови и запах Сириуса. Ремус выгнулся ещё больше, его руки поднялись сами, без команды, и вцепились в мантию на плечах Сириуса. Под ней он чувствовал напряжённые мышцы. Сириус отстранился на сантиметр, проверил его глазами. Здесь? — спросил его взгляд без слов. — Так? Ремус ответил, потянулся вперёд сам, на этот раз уже целясь в губы Сириуса. Его собственные губы были сухими, потрескавшимися, но когда они встретились с губами Сириуса, всё стало влажным, горячим, живым. Поцелуй начался медленно, но он не мог оставаться таким. Тело Ремуса уже вело его, уже требовало большего. Его язык коснулся нижней губы Сириуса, и он почувствовал ответ — резкий, почти агрессивный язык Сириуса, изучающий его рот. Сириус захватил его рот, его дыхание, его пространство. Пустота внизу живота напомнила о себе, сжалась, ожидая большего. Пальцы Ремуса в мантии Сириуса сжались так сильно, что ткань затрещала. Сириус оторвал губы, но не отстранился. Он перехватил его руками: одна осталась на талии, другая поднялась к шее Ремуса. Прикосновение голых пальцев к голой коже было электрическим. Ремус вздрогнул всем телом, его ноги, расставленные по обе стороны от Сириуса, сжались, колени упёрлись в его бёдра. — Да, — выдохнул он. — Да. Сириус вдохнул его запах глубоко, так глубоко, что его глаза на секунду закрылись. Когда он открыл глаза, в них была уже не борьба, а безотчётная потребность. Мой, — промелькнуло в его взгляде, и Ремус увидел это, почувствовал это на уровне более глубоком, чем сознание. Тело Сириуса прижалось к Ремусу. Он чувствовал каждую мышцу, каждое движение Сириуса. Чувствовал тепло, жар, который был другим, не его внутренним жаром, а жаром живого тела рядом. И он чувствовал давление — там, внизу, где Сириус был твёрдым, почти болезненно напряжённым. Ремус выгнул спину ещё больше, почти отрываясь от стола, задвигал бёдрами, неосознанно, пытаясь найти больше контакта, больше давления там. Его руки отпустили мантию Сириуса и метнулись на его плечи, на его шею, вцепились в длинные чёрные волосы. Рука на талии Ремуса опустилась ниже, прошла по его боку, по внешней стороне бедра и затем, резко, почти грубо, впилась в его задницу через мантию. Пальцы сжали ткань и кожу под ней. — Рем, — сказал Сириус, его голос теперь был прямо у его уха, горячий, влажный от дыхания. — Скажи ещё раз. Скажи, что это ты выбираешь. Не только течка. Ремус пытался собрать мысли. Они разлетались, как пикси. Но одну он смог поймать. — Я выбираю, — выжал он из себя, каждое слово требовало усилия. — Я выбираю тебя. Не только из‑за этого. Не только сейчас. Сириус издал низкий стон. Его рука на заднице Ремуса сжалась ещё сильнее, затем начала двигаться — не просто держать, а прощупывать через ткань, и каждое движение отправляло новые волны жара прямо в центр пустоты внутри Ремуса. Ремус не мог больше сидеть. Его тело требовало большего контакта, большего давления, большего… всего. Он соскользнул со стола полностью, и теперь он стоял, но неустойчиво — его ноги были слабыми, дрожали, и он почти рухнул вперёд, на Сириуса. Сириус принял его вес, его тело, обхватил его руками: одна осталась на заднице, другая перешла на спину, прижимая его так близко, что мантии спутались, и тёмная ткань стала единым целым. Ремус вдыхал его каждую секунду, и каждый вдох приносил новую волну облегчения. Он чувствовал, как его собственный запах менялся, становился тяжелее, слаще, смешивался с запахом Сириуса, создавая новый, невыносимо интимный аромат, который заполнял маленькую комнату. Сириус начал двигаться, ритмично тереться бёдрами. Он двигался так, что его член, его напряжение оказывались прямо там, где пустота внутри Ремуса была самой острой. Ремус начал двигаться в ответ, выгибаясь, подставляясь, ища больше давления, больше контакта. Его руки теперь были вокруг шеи Сириуса, пальцы впились в волосы так сильно, что это должно было быть болезненным, но Сириус только издал низкий стон и прижал его ещё ближе. — Я не… не могу остановиться, — выдохнул Сириус прямо в его шею. — Если ты не скажешь… — Не говори, — перебил его Ремус низким, тёмным, почти нечеловеческим голосом. Сириус замер на секунду, затем его движение стало более агрессивным, более прямым. Он повернул Ремуса — не сильно, но достаточно, и теперь его член тёрся о задницу Ремуса. Одной рукой он продолжал держать Ремуса за задницу, другую опустил между их тел, к тому месту, где мешали мантии. Ремус почувствовал его пальцы на ткани, прямо под которой пульсировала его дырка. И это было недосягаемо и мучительно. — Сними, — сказал Ремус, слова вырывались почти бесконтрольно. — Сними это. Сириус посмотрел на него — его глаза были теперь полностью чёрными, расширенными до предела. В них читалось не просто согласие, а что‑то более глубокое — понимание, что это был шаг за черту, шаг в неизвестность. Но он не отказался. Застёжки были сложными, волшебными, но Сириус не использовал магию — он использовал свои пальцы, дрожащие, но сильные. Он расстегнул первую застёжку, затем вторую. Ткань расходилась медленно, тяжело, но когда к мантии упала рубашка, Ремус почувствовал не облегчение, а новую волну жара — теперь воздух комнаты касался его кожи напрямую, и этот воздух был холодным, пыльным, но это не имело значения. Сириус не снял свою рубашку полностью — он просто расстегнул её, позволив ей распахнуться. Ремус вздрогнул, его тело выгнулось так сильно, что он почти потерял равновесие. Сириус держал его, не позволяя упасть, но его движения не останавливались. Кожа на груди Ремуса была бледной, почти белой, с тонкими коричневыми шрамами, старыми и новыми, и когда холодный воздух коснулся её, она покрылась мелкой дрожью. Сириус опустил голову, и его губы коснулись кожи у солнечного сплетения. Руки Ремуса в волосах Сириуса сжались так сильно, что он почувствовал натяжение, но Сириус не остановился. Он двигался дальше: его губы прошлись по груди Ремуса, по шрамам, по рёбрам. Пустота внутри теперь не просто пульсировала — она кричала. Она требовала заполнения не просто контактом, а чем‑то более конкретным, более физическим. Ремус чувствовал, как его тело готовилось, как оно менялось под воздействием течки, и это изменение было мучительным, но и приятным. Сириус поднял голову, его глаза встретились с глазами Ремуса. — Ты… ты готов? — спросил он, и его голос был разбитым, полным боли и желания. — Я не знаю, — честно ответил Ремус. Он не знал. Он знал только, что если Сириус остановится сейчас, он умрёт. Не физически, но что‑то внутри умрёт. — Но не останавливайся. Сириус вдохнул глубоко, словно принимая решение. Его руки переместились: одна осталась на спине Ремуса, другая опустилась на его бёдра, ухватилась за край джинс и потянула вниз. Ремус не понял, как выпутался из них, следующим, что он почувствовал была тёплая рука. Пальцы прошли по внутренней стороне бедра. Ремус выгнулся, его ноги дрогнули, и он почти рухнул на Сириуса полностью, но его удержали. Пальцы на внутренней стороне бедра двигались дальше, ближе к центру, к его пульсирующей дырке. Сириус замер. Затем его рука преодолела последний сантиметр, и его пальцы коснулись края. Ремус застонал, почувствовал, как всё внутри сжалось, приготовилось. Сириус почувствовал это — его пальцы почувствовали ответ тела Ремуса. Его другая рука на спине Ремуса опустилась ниже, на его задницу, и теперь он крепко держал его двумя руками, почти полностью контролируя положение. — Я не могу… не могу больше ждать, — выдохнул Сириус, и его слова были не просьбой, а признанием. — Рем, если я… Сириус повернул Ремуса так, что теперь они стояли боком к столу, и затем одним движением, почти грубым, поднял его и положил на стол. Ремус лежал на нём теперь обнажённый и готовый. Сириус стоял над ним, между его расставленных ног, которые теперь свисали с края стола, колени упирались в его бёдра. Он смотрел на него и опустил руки на свои собственные брюки, расстегнул их одним резким движением. Ремус любовался мускулистым телом под расстёгнутой рубашкой. Брюки упали на пол и Блэк небрежно стряхнул их в сторону. Ремус увидел его член и сам дёрнулся от возбуждения, выгнул спину, отрываясь от стола, и его руки протянулись к Сириусу, чтобы притянуть ближе. Сириус опустился на него, его тело накрыло Ремуса. Его губы вернулись к нему с жарким поцелуем. Ремус ответил на поцелуй с такой же силой, открывая рот, позволяя Сириусу войти глубже, захватить больше. Его руки ощупывали плечи Сириуса, его грудь, мышцы под тонкой тканью рубашки. Сириус оторвался от его губ, опустил голову ниже и лизнул сосок. Он прошёлся языком и поцелями по шрамам, по рёбрам, по центру груди. Ремус чувствовал, как из него всё сильнее течёт вязкая смазка, как мышцы вокруг дырки сокращаются. Сириус поднял голову, его глаза встретились с глазами Ремуса. — Я вхожу, — сказал он, это было предупреждением. — Если будет больно… — Будет не больно, — ответил Ремус, и он не знал, правда это или ложь, но он сказал это, потому что его тело говорило это. — Будет не больно. Сириус закрыл глаза на секунду, словно собираясь с силами, затем открыл их. Его руки опустились на бёдра Ремуса, пальцы были горячими, дрожащими, но сильными. Они подбирались по внутренней стороне бёдер, ближе и ближе к истекающей смазкой дырке. Сириус нащупал её пальцами и осторожно пропихнул один внутрь. Ремус закричал, а Сириус почувствовал, как сладко Рем сжимает внутри его пальцы. Он двинул рукой на пробу, пытаясь подготовить, и Ремус почувствовал, как его тело открывается, как оно принимает в себя еще один палец. — Теперь, — сказал Сириус, и его слова был почти стоном. — Теперь. Он приставил головку ко входу и медленно начал толкаться, придерживая Ремуса за бедра, будто боясь, что тот сам насадится слишком глубоко. Ремус, обычно сдержанный и аккуратный, сейчас цеплялся за него без стеснения — ногтями, зубами, как будто боясь, что его попытаются оторвать силой. Ремус вытягивает ногу и прижимается к нему бедром, цепляется ногой за талию будто пытаясь прижаться сильнее. Сириус немного улыбнулся и начал наращивать темп, дразня, выходя полностью и вновь врываясь внутрь. Смазка капала на пол между его ног. Спустя несколько протяжных стонов Ремуса, Сириус собрал часть смазки пальцами и протолкнул её внутрь вместе со своим членом. Ремус заскулил и начал дрожать ещё сильнее. В какой‑то момент они почти упали — стол под ними сдвинулся, заскрипел, Ремус захохотал коротко, нервно, но не отстранился. Сириус думал только о том, что не должен отпускать себя, только не сейчас, не до конца. Он знал, что может. Что тело знает, чего оно хочет. Что достаточно ещё пары движений — и уже не будет пути назад. Он остановился сознательно, за полшага до оргазма. Тело протестовало, гнало дальше, подсказывало, как именно нужно двигаться, какие слова говорить. Он глухо выругался и сменил ритм, сместив фокус — на руки, на рот, на то, чтобы дать Ремусу получить удовольствие, не переходя границу, за которой уже начнётся «после», о котором придётся думать месяцы. Это всё равно было слишком. Для них обоих. Когда всё закончилось, Ремус сидел, опираясь плечом о стену и тяжело дышал. Щёки всё ещё горели, волосы прилипли к лбу. Мантия, которой он прикрылся, съехала на одно плечо. Сириус стоял рядом, опираясь ладонью о стол, пытаясь убедить собственные ноги, что на них можно стоять. Запах в комнате постепенно остывал. Запах Ремуса — всё ещё сильный, но уже не рвущийся наружу так яростно, и его собственный — утихающий, хотя гон всё ещё ворчал где‑то внутри, недовольный тем, что его оборвали на полпути. Ты сделал правильно, — сказал он себе. Часть его была не согласна. — Ты жив? — глухо спросил он. Ремус фыркнул. — Относительно, — ответил он. Голос был хриплым, но в нём появилась знакомая сухость. — Если я завтра не умру от стыда, то да, вполне. Он провёл рукой по лицу. — Прости, — добавил он после паузы. Сириус дёрнулся. — За что? Ремус посмотрел на него устало. — За то, что втянул тебя в это, — сказал он. — Ты не обязан был… — Я обязан был не уйти и не оставить тебя одного, пахнущего так, шляться по пустым коридорам, — перебил его Сириус. Голос сорвался на повышенный тон, и он проглотил остаток фразы. — Если бы тебя нашёл кто‑то другой… Он не договорил. Картинки, которые вспыхнули в голове, были слишком яркими. Ремус отвёл взгляд. — Я знаю, — тихо сказал он. — Поэтому я рад, что это был ты. Эти слова попали туда, где у Сириуса и так всё горело. Рад, что это был он, а не кто‑то другой. Что именно он стал тем, кого он позвал, кому сказал пожалуйста, не уходи. Вместе с этим облегчением пришла волна вины. Ты всё равно сделал что‑то, что он может счесть насилием. Он прокрутил в голове каждую секунду: где он мог нажать сильнее, где мог не услышать, где мог перепутать да с мне больно. — Если ты… — он заставил себя заговорить. — Если ты будешь считать, что я воспользовался ситуацией… скажи об этом сейчас. Или потом. Но скажи. Ремус посмотрел на него долго. — Я умею думать, — сказал он наконец. — Иногда. И достаточно трезв, чтобы отличить желание от паники. Да, течка подтолкнула. Да, зелье провалилось. Но я всё это время мог сказать нет. Я не сказал. Он развёл руками. — Может я сам не мог сказать всего, что хотел, если тебе от этого легче, — не без горечи добавил он. Сириус поморщился. — Мне от этого не легче, — честно сказал он. — Но… спасибо, что сказал. Ремус опустил взгляд на свои руки. — Это было… — он замолчал, подбирая слово. — Слишком. — В плохом смысле? — осторожно спросил Сириус. Он боялся ответа так, как не боялся ни одного другого собственного провала. Ремус покачал головой. — В любом, — сказал он. — Слишком хорошо. Слишком страшно. Слишком реально. Я… Он прикусил губу. — Я впервые почувствовал, что кто‑то принимает во мне всё это, — он обозначил круг рукой — себя, воздух, запах, — целиком. Омегу. Оборотня. Все мои… дефекты. — Он скривился. — Это… страшно. Сириус сел рядом, на край стола, достаточно близко, чтобы соприкоснуться плечами. — Мне тоже страшно, — выдохнул он. — Страшно, что я могу тебя потерять. Из‑за чего угодно — войны, собственной глупости или каких-нибудь мерзких типов. Ремус фыркнул. — Ты говоришь, как будто у тебя есть план, — заметил он. — Иногда я устраиваю такие вылазки, что удивительно, как меня ещё не посадили, — попытался пошутить Сириус. Он повернул голову и посмотрел на него. — Сегодня я был там, где хотел быть. В глазах Ремуса мелькнула тень. — До тех пор, пока не придут последствия, — тихо сказал он. — Ты думал о них? Сириус замер. Конечно, думал. Часть его — та, которая знала о том, что мужская беременность для омег возможна, что война забирает всех без разбора, что ребёнок сейчас — это не просто маленький человек, а ответственность, которую он не уверен, что выдержит. Он задумался об этом уже в тот момент, когда их дыхания начали синхронизироваться, когда он почувствовал, что находится в шаге от той точки, за которой тело уже сделает всё остальное само. Задумался — и отдёрнулся. — Да, — сказал он честно. — Поэтому я остановился. Ремус закрыл глаза, выдохнул с заметным облегчением. — Спасибо, — сказал он. — Я идиот, но не настолько, — буркнул Сириус. — Я еще не готов… — он запнулся, потому что слово дети так и не прошло через горло, — ну, ты понял. Ремус кивнул. — Я тоже, — тихо сказал он. — И всё равно… — он коснулся своей груди, — где‑то здесь останется воспоминание о том, как легко всё могло выйти из‑под контроля. И как легко мы можем это повторить. В более… неподходящих условиях. Ремус мог представить это: снег, запах крови, магия, гудящая в костях, временное убежище, в котором нет ни замков, ни второй фляжки зелья. — Тогда надо научиться останавливаться, — сказал Сириус. — Даже там. Тем более там. Он произнёс это с такой уверенностью, будто думал, что им это всегда удастся. Уходили они осторожно. Ремус настоял на том, чтобы сначала привести себя в порядок — насколько это возможно. Сириус отвернулся, когда тот поправлял одежду. Не потому, что не хотел смотреть — наоборот. Но он чувствовал, что если сейчас позволит себе ещё одну секунду лишней близости, инстинкты решат, что это приглашение ко второму раунду. Он использовал пару простых очищающих чар, переместил лишний жар в камень пола насколько мог. Запах всё равно оставался — его не скроешь до конца. — Сможешь дойти до башни? — тихо спросил он у двери. Ремус кивнул. — Сумею, — сказал он. — Сейчас… проще. Он выглядел измотанным до предела. Но уже не таким, как в коридоре — не на грани срыва. Его взгляд стал чуть яснее, голос — твёрже. Он всё ещё пах омегой в течке, но теперь это был запах, который не кричит на всю школу, а тихо держится ближе к коже. — Если почувствуешь, что становится хуже — хватай меня за руку, — сказал Сириус. — Даже если я буду посреди коридора, в полном зале, спорить со Снейпом. Плевать. Ремус скривился при имени Снейпа. — Он будет в восторге, — сухо заметил он. — Пусть выражает свой восторг где‑нибудь в другом месте, — фыркнул Сириус. — Ты важнее. Эти слова вырвались слишком легко. Ремус на секунду остановился, уже потянувшись к ручке. — Не говори так, — тихо попросил он. — Почему? — Потому что я могу привыкнуть, — ответил он. Они оба понимали, что в этом и была главная опасность.

***

Когда Ремус оказался наконец в своей кровати, за шторами, за защитным заклинаниями, он позволил себе впервые за день расслабиться. Тело ещё дрожало, но уже не от той мучительной смеси боли и желания. Скорее — от переизбытка всего, что с ним произошло. Он уткнулся лицом в подушку, делая глубокий вдох. Поверх всего он все ещё чувствовал свежий, всё ещё не до конца выветрившийся запах Сириуса. Ночной, грозовой, тянущий. Он остался. Мысль была простой, как два плюс два. Он остался, не убежал, не исчез, не накричал, не обвинил. Не сказал, что это было ошибкой. Не посмотрел на него так, как на кого‑то, кого нужно жалеть. Он чувствовал вину — это Ремус видел в его взгляде. Страх — тоже. Но поверх всего этого было ещё кое‑что: готовность принять всё, что шло в комплекте с их странной связью. Не уходи, — вспомнил он свои собственные слова и почувствовал, как внутри всё снова сжалось. Он сделал то, чего боялся: дал инстинктам проломить стену, которую строил годами. И это не казалось катастрофой. Пока. А если бы не война? — спросил он себя. — Если бы не Тёмный Лорд, не список погибших в Пророке по утрам… Ты бы решился на это так же легко? Ответа не было. Он закрыл глаза. Стало холоднее. Он укрылся с головой, пряча лицо в одеяле, и попытался заснуть. Сириус лежал в своей кровати и смотрел в потолок. Тело было уставшим, как после трёх матчей подряд. Гон по‑прежнему чуть тянул где‑то снизу, недовольно, но уже не так остро. Он справился — физически. Не позволил себе пойти до конца. Проблема была в другом. Он прокрутил в голове каждое да, которое услышал. Я хочу, чтобы это был ты. Не уходи. Это было его да. Слова ломали внутри привычные конструкции. Он был воспитан в доме, где да и нет не имели значения — там решали, кому ты принадлежишь, до того, как ты вообще научишься говорить. Здесь ему дали выбор — и он так отчаянно хотел верить, что и сам способен его уважать. Если Ремус однажды скажет нет… сможешь ли ты остановиться? — спросил он себя честно. Он вспомнил свою руку на его талии, его запах, его стон — и действительно испугался. Должен, — ответил он себе. — Иначе ты ничем не лучше тех, от кого сбежал. Он повернулся на бок, закрыв глаза.