Эндюренс

С матча прошло несколько часов, адреналин уже сошёл, оставив после себя только приятную усталость в мышцах и гулкую пустоту в голове. Пара старшекурсников играла в шахматы у дальнего окна, фигуры шептались и ругались, но тихо. Кто‑то из младших дремал, уткнувшись носом в учебник по чарам. Большинство уже разошлись спать — после холода трибун тёплые кровати казались лучшей магией на свете. Огонь в камине лениво перебирал поленья, вспыхивая то золотым, то красным. Пахло дымом, старым деревом, шерстью ковров и чем‑то сладким — кто‑то из шестикурсников оставил на низком столике початую бутылку вина после недавней маленькой победной вечеринки. Рядом валялись пустые бокалы и бесстыдно раскрытая колода карт. Фон бет здесь всегда был густым — Гриффиндор притягивал маглорожденных, а у них почти все беты по умолчанию. Древние волшебные семьи, тяготеющие к Слизерину, в которых чаще рождались омеги и альфы, пахли букетами феромонов. Маглорожденным доставались ровные, нейтральные запахи — стабильные, безопасные, те, от которых не срывает крышу. Поэтому слизеринцы чаще попадали в больничное крыло: омеги в первый день течки должен лежать там и глотать подавители. Дальше — как хочешь: в собственной спальне, на зельях, на силе воли или зельях. Гон у альф по тем же лекалам: сутки под присмотром мадам Помфри, а дальше ты официально «здоров и свободен» делать глупости. Формально Ремус должен делать тоже самое раз в два‑три месяца. В реальности полнолуния опережали график попадания на больничную койку. Ремус сидел в своём привычном кресле, книга лежала раскрытой на коленях. Он почти не видел букв — перед глазами всё ещё стояли обрывки матча, снег в волосах Джеймса, оглушительный рев трибун, тёмная фигура Пожирателя на трибуне для преподавателей, мелькнувшая в воображении и так и не ставшая реальной. У камина, растянувшись поперёк дивана, как будто это было царское ложе, которое ему по праву принадлежит, лежал Сириус. Одна нога закинута на подлокотник, мантия небрежно сброшена, рубашка расстёгнута на одну лишнюю пуговицу. Волосы ещё чуть влажные после душа, тёмные, блестящие в свете огня. Он лениво вертел палочку в пальцах. Рядом с ним, на краю дивана, сидел Джеймс — но головой, всем телом он уже был где‑то рядом с Лили. Он то и дело посматривал на часы, поднимал глаза на лестницу к девчачьему общежитию, будто Лили могла внезапно спуститься только потому, что он этого очень хотел. — Она не придёт, — не поднимая головы, заметил Ремус. — Очень смешно, — пробормотал Джеймс, не отрывая взгляда от портрета. — Она могла бы хотя бы спуститься и сказать, была ли это гениальная игра или «Поттер, ты снова чуть не убился». — Ты сам прекрасно знаешь, что она скажет, — заметил Ремус, перевернув страницу, на которой ничего не прочитал. — «Поттер, в следующий раз думай головой, а не метлой». — Ага, — подхватил Сириус, усмехнувшись. — И добавит: «Но это было чертовски эффектно, так что я, к сожалению, всё ещё в тебя влюблена». — Она уже спит, — пробормотал Ремус, перевернув страницу. — Никакие твои невербальные привороты не разбудят её. — Откуда ты знаешь, спит она или нет? — тут же вскинулся Джеймс, но без настоящей злости. — Может, она там сидит у окна, думает обо мне, пишет в дневнике «о, какой Джеймс всё‑таки замечательный…» — …и как бы его придушить подушкой за то, что он опять опоздал на Зелья, — лениво добавил Сириус, не меняя позы. Джеймс всё-таки оторвался от двери, скривился, но глаза чуть смягчились. — Она так не говорит. — Потому что у неё вкус, — отозвался Ремус. — В отличие от тебя, когда ты выбираешь момент для героических пике. Сириус хмыкнул и потянулся за бутылкой вина на столике. Налил себе на пару пальцев в оставшийся бокал, сделал глоток. — Момент был идеальный, — возразил Джеймс. — Ты видел, как у Снейпа челюсть отвисла, когда я поймал снитч? Наверняка уже пишет в дневнике: «Дорогой дневник, сегодня я снова проиграл Гриффиндору». — У Снейпа нет дневника, — сказал Ремус. — У него есть только список людей, которых он хочет проклясть. — И мы там почётно на первых местах, — удовлетворённо заключил Сириус. — По крайней мере, я. — Ты, Блэк, там с жирной обводкой, — согласился Джеймс. — Я так, на полях. Он приподнялся, потянулся к столу и черкнул палочкой по воздухе. Над столиком вспыхнула крохотная дымчатая фигурка с длинным носом и жирными чёрными волосами, которая пыталась поймать крошечный золотой шарик и всё время промахивалась. Каждый раз, когда шарик ускользал, фигурка возмущённо взмахивала мантией. — Ты ужасен, — заметил Ремус, но уголки губ дрогнули. — Это ещё мягко сказано, — с удовлетворением сказал Сириус. — Подожди. Он щёлкнул пальцами, и к дымчатой фигурке присоединилась вторая — уменьшенная копия самого Джеймса с метлой и громоздкими очками. Мини‑Поттер бесстыдно показывал мини‑Снейпу язык и кружил вокруг него кругами. Ремус уже хотел что‑то сказать — и в этот момент портрет Полной Дамы рывком распахнулся. В гостиную вошёл Северус Снейп. Он появился так, словно воздух вокруг него чуть похолодел. Мантия в меру аккуратная, волосы всё те же — слишком длинные, слишком жирные. На руке — стопка пергаментов и конспектов. Взгляд — сразу на угол с шахматами, где обычно сидели несколько ребят из его компании. Сейчас там пусто. На полшага он задержался, когда увидел дымчатые фигурки над столом. Мини‑Снейп как раз в этот момент снова промахнулся по снитчу и получил дымчатым мячиком по носу. Мини‑Поттер издевательски рассмеялся. — О, — протянул Сириус, даже не делая вид, что ему неловко. Он махнул палочкой, мини‑иллюзии исчезли с лёгким хлопком. — Смотри‑ка, живьём. Джеймс фальшиво кашлянул: — Срочная материализация объекта исследования. Снейп не ответил. Только губы чуть дёрнулись — не то от презрения, не то от привычного усилия удержать себя в руках. — Вам, кажется, уже сказали, что использование визуальных иллюзий для унижения однокурсников — повод для выговора, — холодно произнёс он. — Или вы вновь были слишком заняты тем, чтобы рассматривать собственные отражения? — Моё отражение всегда прекрасно, — беззаботно откинулся на подушки Сириус. — А ты мог бы, между прочим, расслабиться. Матч уже закончился, твой факультет официально пережил ещё одно поражение. — Мой факультет переживёт, — тихо сказал Снейп. — Не уверен насчёт вашего. Тон был почти нейтральным, но слова прозвучали как удар. На секунду даже Джеймс напрягся, сжав пальцы на подлокотнике. Ремус почувствовал, как внутри что‑то кольнуло. Война. Опять. — Зато у нас есть прекрасный опыт падений, — криво усмехнулся Сириус. — Мы будем падать красиво. Джеймс вскинулся: — И приземляться тебе на голову, Нюниус. Снейп слишком резко повернулся, чтобы уйти из гостиной — стопка пергаментов в руке качнулась. Пара листов выскользнула, спланировала на пол. Вместе с ними соскользнула и палочка — ударилась о каменный пол и покатилась прямо к камину. Перед тем как кто‑то успел отреагировать, Сириус уже проследил её взглядом. — Осторожно, — протянул он с ядовитой вежливостью. — А то ещё сломаешь. Жалко будет твою единственную радость в жизни. Он чуть двинулся, будто собираясь наступить на палочку. Ремус поднялся раньше, чем успел подумать. Одним быстрым движением он оказался между Сириусом и палочкой. Наклонился, поднял её с пола — знакомый вес дерева в руке, чуть чужой, чуть неприятный. Снейп остановился в шаге от него. — Держи, — спокойно сказал Ремус, протягивая палочку рукоятью вперёд. Он чуть наклонил голову. На секунду их взгляды встретились. В глазах Снейпа мелькнуло удивление, раздражение, ещё какой‑то трудно считываемый оттенок. Он взял палочку так, будто боялся, что она исчезнет. — Благодарю, — произнёс он с формальным холодом. Но Ремус уловил, как пальцы у того чуть дрогнули. — Не переживай, Сев, — не выдержал Джеймс. — Люпин сегодня добрый ко всем. Даже к тем, кто проигрывает по жизни. — В отличие от некоторых, я умею проигрывать с достоинством, — отрезал Снейп. Он задержался ещё на мгновение, будто что‑то хотел добавить, но передумал. Развернулся, прошёл к коридору, не оглядываясь. — Ты слишком мягкий, — заметил Сириус, глядя на Ремуса с дивана. — В следующий раз он сам наступит нам на горло. Джеймс фыркнул, но в его взгляде, скользнувшем по Ремусу, было что‑то задумчивое. Как будто он отметает сцену в уме, откладывая её куда‑то «на потом». Питер ушёл ещё час назад, жалуясь на усталость и предстоящую контрольную. Бой шахматных фигур у окна давно стих, игроки разошлись. Снаружи к стеклу медленно липли редкие снежинки. Ремус перевернул ещё одну страницу. — Ты даже не читаешь, — сказал Сириус. Ремус поднял голову. — Я перелистываю страницы. Формально это считается чтением. — Формально, — протянул Сириус, переворачиваясь на бок. — А фактически ты уже пять минут смотришь в одну и ту же точку и делаешь вид, что тебя здесь нет. Он щёлкнул пальцами. Кончик палочки вспыхнул крошечным «Люмосом», полоска света легла прямо на страницу. — Видишь? — усмехнулся он. — Ни одна мышца на лбу не дрогнула. Тревожный симптом. Ты становишься похож на Снейпа, когда тот уходит в свои котлы. — Прекрати, — сказал Ремус. — Я всё ещё моюсь. Он закрыл книгу, положив ладонь поверх обложки. — Много времени проводишь, изучая меня? — добавил он. — Я вообще много времени трачу на тебя, — без тени шутки ответил Сириус. — Почему‑то я не видел, чтобы ты так же тщательно изучал свои учебники, — заметил Ремус. — Учебники не воют волком и не упражняются в сарказме со мной, — отозвался Сириус. Он протянул руку и постучал пальцами по подлокотнику кресла. — Иди сюда. — Я уже здесь, — сказал Ремус. — Нет, — Сириус поморщился. — Ты на два метра дальше. Ремус промолчал. Он мог бы сказать, что просто любит своё кресло, что ему удобно, что спина всё ещё ноет после полнолуния. Но это всё была бы половина правды. — После сегодняшнего дня, — продолжил Сириус, — твоё кресло вполне может обойтись без тебя. А я — нет. Ремус чуть дольше, чем следовало, задержал взгляд на огне. Пламя отражалось в металле каминной решётки, в стекле окон. — Это не аргумент, — тихо сказал он. — «Мне плохо без тебя» не даёт тебе права таскать меня за поводок. Сириус фыркнул. — Поводок? Ты драматизируешь, Лунатик. — Ты сегодня рычал на рейвенкловца за то, что он попросил у меня перо, — напомнил Ремус. — А вчера — на хаффлпаффку за то, что она спросила, как у меня дела. Я жду, когда ты начнёшь шипеть на мадам Помфри. — Мадам Помфри не строит тебе глазки, — парировал Сириус. — Она единственная, кто может подтвердить, что у меня нет проблем, — сухо заметил Ремус. — Это, по‑твоему, не квалифицируется как интимные отношения? — Мне не нравится, когда на тебя смотрят, — признался Сириус. — Ты выбрал странный объект для дружбы, — сказал Ремус. — Лунатик-заучка, который по определению привлекает внимание, даже когда пытается исчезнуть в стене. — Я выбрал тех, кто за меня горой, — резко сказал Сириус. — Весь набор. Пакетное предложение. На этом можно было бы усмехнуться. Ремус не усмехнулся. — И считаешь, что с тех пор на нас табличка «занято»? — тихо спросил он. — Для всего остального мира? Сириус поднялся, опираясь локтем на спинку дивана, и посмотрел на него сверху вниз. — Для тебя — да, — сказал он. — Извини, если никто не выжег это тебе на лбу. — Ты говоришь как твоя чистокровная сестричка, — отозвался Ремус. — «Я выбрала кровожадного бедуина, так что все остальные могут катиться к бесам». — Мои сёстры не выбрали бы оборотня, — мрачно заметил Сириус. — В этом мы с ними всё‑таки различаемся. Зелье в крови ощущалось уверенно, но он всё равно ясно чуял Сириуса: острый запах металла и озона после матча, тёплая, почти домашняя нотка под ним. Вся его природа тянулась вперёд, как светлячок на свет, и приходилось удерживать её за шкирку. — Ты не выбирал меня, Сириус, — сказал он наконец. — Ты выбрал опасную идею. Я шёл в комплекте. — Не обесценивай мой хороший вкус, — раздражённо бросил Сириус. — Я слишком долго тебя изучал, чтобы списывать всё на случайность. Он резко откинулся обратно, потом почти сразу снова подался вперёд. — Ты стал слишком важным для меня, Люпин. Ремус поднял взгляд. — И что ты хочешь, чтобы я с этим сделал? — спросил он. — Извинился? Сириус сжал губы. — Я был с тобой в каждое полнолуние последние сколько лет? — спросил он. — Кто таскал тебя в лазарет, когда ты не мог идти? Кто держал щит, когда по нам швыряли неучебными проклятиями? — И всё это даёт тебе… — Ремус чуть наклонил голову. — Долю в моих будущих решениях? В голосе не было злобы. Только чистая, болезненная точность вопроса. Сириус вскочил. — Не выворачивай, — резко сказал он. — Я не… я не считаю тебя вещью. — Но говоришь как тот, кто боится, что его вещь утащат, — мягко ответил Ремус. — Это и есть собственничество. Он видел, как у Сириуса дернулась скула. Как пальцы сжались в кулак. — Ты наш, Мародёр, — вырвалось у того. — Мы столько раз ставили на кон свою шкуру ради тебя… — И я — ради вас, — перебил Ремус. — Это называется «быть командой». Секунду они просто смотрели друг на друга. Камин потрескивал. Часы тикали. Где‑то наверху кто‑то громко чихнул и выругался. — Ты говоришь так, будто я монстр, — глухо произнёс Сириус. — Как будто я собираюсь поставить на тебе метку. — Ты говоришь так, будто очень хочешь, но боишься признаться, — спокойно сказал Ремус. — Потому что сам метки ты ненавидишь. На себе. На родителях. На брате. Взгляд Сириуса дёрнулся. Он сделал шаг вперёд. — Ты стал слишком важным для меня, — повторил он уже почти шёпотом. — И да, мне не нравится, что мир вокруг тебя делает вид, что имеет к тебе доступ. Ремус почувствовал, как сердце ударило о ребра. — Мир ничего не делает, — тихо сказал он. — Люди просто существуют. Разговаривают. Живут. Ты не можешь вычеркнуть всех, чтобы успокоить свои инстинкты. — Свою паникующую альфу, — криво усмехнулся Сириус. — Я знаю. Он дёрнул плечом, будто стряхивая с него невидимое прикосновение. — Но ты — часть моего мира, — добавил он, уже без улыбки. — И я не собираюсь делать вид, что это не так, только потому что тебе удобнее притворяться. Он схватил Ремуса за запястье. Пальцы крепко, почти грубо обхватили кожу, но под этой грубостью чувствовалась дрожь. Ремус замер. Кончик палочки автоматически впился в его ладонь. Он уловил, как его собственный запах, до этого тщательно приглушённый, чуть дрогнул, поднявшись тонкой, едва уловимой волной. Запах Сириуса стал ещё резче. Металл, озон, опасность. И под этим — что‑то пронзительно тёплое, почти нежное, что Сириус никогда не назвал бы вслух. — Отпусти, — тихо сказал Ремус. — Нет, — так же тихо ответил Сириус. Они стояли почти вплотную. Дыхание Сириуса едва касалось его щеки. Ремус видел каждую ресницу, тонкую белую полоску старого шрама у угла губ — результат какой‑то давней драки, о которой Сириус рассказывал с хохотом. — Ты не имеешь права решать, с кем мне разговаривать, куда ходить, — продолжил Ремус, не отводя взгляда. — Как будто я… привязан к тебе. Плечи Сириуса напряглись. — Может, ты и привязан, — выдохнул он. — Может, мы все здесь на привязи. К Хогвартсу. Друг к другу. Он сделал ещё шаг. Вторая рука легла на ворот мантии Ремуса, сжала ткань. Ремус чувствовал, как под мантией ускоряется пульс. Каждый вдох приносил с собой только Сириуса. Вся комната будто отступила, потускнела. — Ты… — он попытался подобрать слово. — Ты не имеешь права… — Я знаю, — перебил Сириус. Глаза у него были слишком светлыми в огненном свете. — Но это не отменяет того, что я чувствую. И он поцеловал его. Поцелуй не был случайным. Не промахом, не неловким соприкосновением губ, которое можно потом списать на алкоголь или усталость. Он был резким, трезвым, почти злым. Сириус потянул его на себя, сминая ткань мантии на груди. Его рот был горячим, настойчивым. Руки — одна на вороте, вторая скользнула на спину, между лопаток, притягивая ближе. Ремус сперва застыл — на долю секунды, вечность. Потом ответил. Не так жадно, как мог бы. Не так беспомощно, как хотел бы. Сдержанно, аккуратно — но ответил. Губы приоткрылись, пальцы невольно вжались в рубашку Сириуса, ощущая под тканью быстрый, напряжённый вдох. Запахи смешались. Острый электрический аромат Сириуса залезал под кожу, его, мягкий, тянущий запах Ремуса пробился через заслон зелья тонкой, упрямой нотой — как если бы сама природа отреагировала быстрее разума. — Пойдём, — выдохнул Сириус ему в губы, почти не отстраняясь. Ремус не успел спросить «куда». Сириус уже разворачивал его, пятясь к тёмному участку стены между книжным шкафом и лестницей. Там, где свет от камина почти не доставал, где их силуэты терялись в полумраке. Спина Ремуса мягко, а потом уже не очень мягко ударилась о холодный камень. Сириус навалился корпусом, уничтожая всё оставшееся между ними пространство. Ладони легли на бока, скользнули под полы мантии, нашли ткань рубашки, кожу под ней. Пальцы были горячими, чуть грубыми. Большие пальцы прошлись по рёбрам, будто пересчитывая их, остановились на тонкой линии шрама под ребром. Ремус дёрнулся — не от боли, от того, насколько живым стало всё сразу. Кожа горела, в груди что‑то коротко, хрипло сорвалось. Он перекинул одну руку Сириусу за шею, вцепился в волосы, притягивая ближе. Поцелуй углубился. Сириус сместился ниже, поцеловал его в угол рта, в линию челюсти, в тонкую кожу под ухом. Там, где пульсировал самый предательский пульс. Зубы едва коснулись кожи. Не по‑дружески. Ремус коротко, глухо выдохнул. Зелье в крови дрогнуло, как если бы кто‑то стукнул по стеклу изнутри. Его запах прорвался сильнее, тёплой волной — сладковатой, тянущей. Он чувствовал, как подкашиваются колени. Сириус вскинул голову, втянул воздух — слишком жадно, как зверь, поймавший след. Глаза на секунду потемнели. — Чёрт, — прошептал он. — Ремус… Одна рука скользнула вниз по его боку, крепко сжала бедро, прижимая его к стене сильнее. Колено Сириуса просунулось между его ног, создавая опору и одновременно — проблему. Ткань брюк тонко застонала от трения. Ремус почувствовал, как глухое, тяжёлое тепло собирается внизу живота. Тело откликалось быстрее мыслей: таз сам собой чуть подался вперёд, навстречу давлению, губы снова нашлись. Второе «нет» застряло где‑то между горлом и языком. Сириус целовал его уже почти без пауз. Сбивчиво, неаккуратно. Как будто боялся, что если оторвётся — всё исчезнет. Зубы цепляли нижнюю губу, язык настойчиво просил доступа, пальцы на спине сжимались в таком хвате, от которого потом будут синяки. — Сириус… — он попытался сказать. Получилось почти стоном. — Скажи, если хочешь, чтобы я остановился, — хрипло отозвался тот, не отрываясь от его шеи. — Скажи — и я… Он не договорил, потому что в этот момент сам прикусил чувствительную кожу под ухом, оставляя явный след. Ремус задохнулся. Внутри волной накрыло: зелье, стресс, усталость — всё смешалось с инстинктом прибиться к источнику тепла и запаха, раствориться в нём. Волк под кожей поднял голову, узнавая альфу, даже если разум до последнего делал вид, что этого не происходит. Колено Сириуса упёрлось ему между ног чуть сильнее. Мысль «ещё немного — и назад дороги не будет» вспыхнула поздно. Где‑то наверху скрипнула ступенька. Кто‑то из младших, судя по тихому шёпоту, спускался из спален. Смех, короткий, сонный, прокатился по лестнице и отозвался в стене, к которой был прижат Ремус. Люпин увидел их стороны: они, в темном углу гостиной, вцепившиеся друг в друга, как в последний раз. Чужие шаги в нескольких метрах. Рем понял, насколько далеко уже зашёл. Насколько легко было зайти ещё дальше. Этого ужаса оказалось достаточно. Он оттолкнул Сириуса. Не резко, не с силой. Достаточно, чтобы разорвать поцелуй, чтобы между ними снова оказалось пространство — тонкая, хрупкая полоска воздуха. Сириус тяжело дышал. На губах — их общий вкус. В глазах — растерянность и что‑то почти хищное. — Ремус… — сказал он хрипло. — Я… Ремус отвёл взгляд, словно прямой глазной контакт мог что‑то подпалить. — Я не могу, — выдохнул он. Голос хриплый, сорванный, как после долгого крика. — Я не могу позволить себе ещё одну ошибку. Слово «ещё» повисло, как удар. Сириус нахмурился. — Ещё одну? — тихо повторил он. — Что, по‑твоему, было первой? Ремус усмехнулся — коротко, безрадостно. — Моё существование, — сказал он. — Укус оборотня. Моя сущность. Всё сразу. Если я позволю себе забыть, кто я, последствия будут… необратимыми. — Ты меня боишься или себя? — спросил Сириус. На этот раз голос был почти спокойным. Ремус молчал. Внутри всё болело. Он прекрасно знал ответ. Боится обоих. Боится того, как сильно тянет к Сириусу его омега природа, как она чует альфу, даже когда зелье приглушает запахи. Боится того, как легко он мог бы перестать считать, взвешивать, контролировать. Боится собственного желания — не метафорически, а в самом прямом, биологическом смысле. Боится, что однажды проснётся — и уже не сможет заснуть. Он посмотрел на Сириуса. На его сжатые кулаки, на слишком мутный взгляд. — Мне пора, — сказал он. Это был не ответ. И в этом — весь смысл. Он аккуратно вывернул запястье из пальцев Сириуса. На коже осталась красная полоса. Привычка — не отдёргивать руку резко, даже если всё внутри кричит «беги». Ремус поднял свою книгу, не глядя на неё. Обошёл диван, чувствуя на себе взгляд. Каждый шаг отдавался в груди. — Лунатик, — тихо позвал Сириус. Ремус остановился, но не обернулся. — Я знаю, — почти сорванным шёпотом ответил Сириус. — Но от этого проще не становится. Ремус пожал плечами, словно это был пустяк. Сердце при этом билось так, будто пыталось прорваться сквозь рёбра. — Нам обоим придётся научиться жить с этим, — сказал он. — Или не жить. Он пошёл к лестнице в мужское общежитие. Шаги звучали глухо на ковре. За спиной трещал камин. Он не видел, как Сириус опустился обратно на диван, уткнувшись локтями в колени, как провёл руками по лицу, будто пытаясь стереть с него всё, что только что произошло. Не слышал, как тот выдохнул сквозь зубы тихое, почти беззвучное ругательство. Где‑то за стенами замка шёл снег. Где‑то за стенами замка готовилась война.