Эндюренс

Полнолуние оставило после себя выжженную пустыню в голове, боль в теле и опустошение. Боль приносило всё — кожа, кости, даже воздух, которым приходилось дышать. Больше всего болело там, где не достать руками: под рёбрами, в горле, где застревал хрип. Ремус лежал на узкой кровати в больничном крыле, уткнувшись взглядом в трещину на потолке. Трещина напоминала молнию. Или карту. Одна тонкая ветка, уходила к окну, другая — к двери. По ним можно было бы гулять, как по маршруту, лишь бы не возвращаться в собственные воспоминания. Запахи были приглушены до отупения: чистое бельё, слабый аромат зелий мадам Помфри, чуть приторный запах мазей. Где‑то в стороне — медовый аромат обезболивающего, которым были пропитаны бинты, и поверх всего чужой запах. Прохладный, с металлической искрой, чуть подкопчённый. Он знал этот запах до тошноты. Он старательно делал вид, что не знает. Нейтральный фон, — Ремус вспомнил аккуратные буквы на этикетках флаконов, которые он прятал на дне сундука. Омезелье подавления должно было сглаживать и его собственный запах, и чужие — чтобы не сводить с ума, не провоцировать, не рисковать. В теории. На практике оно стёрло все лишние ноты, оставив лишь те, от которых он и хотел убежать. Люпин шевельнул пальцами, чувствуя, как тянет кожу на тыльной стороне ладоней — царапины ещё не до конца затянулись. Мадам Помфри всегда лечила так, чтобы не оставалось ни следа, но сущность оборотня под кожей спорила с этим подходом, слишком много раз она проворачивала этот трюк, слишком много раз собирала его по кусочкам. Он вспомнил камень под лапами, вкус крови во рту, рёв, который он издал, когда увидел силуэт оленя впереди, и тёмную, слишком смелую фигуру чёрной собаки, которая прыгнула между ним и деревьями. И вместе с этим — совсем другое, более раннее воспоминание, когда был только он сам, в человеческой коже, и трое идиотов, которые решили стать анимагами ради него.

***

Тогда это ещё казалось невозможным. Список того, что им приходилось делать, выглядел как набор издевательств над здравым смыслом: лист мандрагоры под языком целый месяц, не вынимая ни на уроках, ни за обедом, ни ночью. Ремус до сих пор помнил, как в один из вечеров на пятом курсе Джеймс сидел над домашкой по ЗОТИ, беззвучно матерился и слюнявил перо, тщетно пытаясь не выронить зелёный лист. — Если я умру, подавившись этой гадостью, — написал он на клочке пергамента, потому что говорить было нельзя, — я возложу ответственность лично на тебя, Люпин, и на твои инструкции. Ремус тогда аккуратно повернул пергамент и дописал внизу: «Ты не умрёшь». Сириус в это время лежал поперёк дивана в гостиной и изображал мученика, разинув рот с листом мандрагоры. — Ммф ммф мфафф, — пытался он жаловаться, ткнув палочкой в сторону Джеймса. — Тебя никто не заставлял, — ответил ему Ремус вслух. — Мог бы просто… не становиться анимагом. Сириус вытаращил на него глаза так возмущённо, что даже без слов смысл был понятен: как можно такое предлагать. Питер, самый дисциплинированный из троицы, сидел в углу и честно конспектировал «Amato Animo Animato Animagus» на отдельный лист пергамента, переписывая его разными почерками, словно от этого заклинание сработает лучше. Тогда Ремус ещё пытался их отговорить. Говорил, что это опасно, что трансфигурация такого уровня не для школьников, что у них и так хватает проблем. Он ссылался на все возможные авторитеты, кроме главного — собственного страха. Страха, что они не справятся, что покалечатся. Что он станет причиной ещё одной трагедии. Они его, разумеется, не послушали. Настоящая гроза выдалась в самую неподходящую ночь — как обычно бывает с важными вещами. Ливень барабанил по стеклу, молнии полосовали небо над Запретным лесом, а в одной из заброшенных классных комнат, где они прятали свои хрустальные фиалы, творилась форменная катастрофа. — Так, повторяем план, — шипел Джеймс, держа в одной руке палочку, второй — прижимая к груди фиал с кроваво‑красной жидкостью. — В просторное безопасное место — есть. Никто не узнает — если Питер не уронит свой фиал на пол… — Я не уроню, — обиженно пробубнил Питер, цепляясь за свою склянку обеими руками. Сириус стоял, облокотившись о стену, и пытался выглядеть так, словно пьёт кроваво‑красное зелье каждый вторник. — Если я превращусь во что‑нибудь кошмарно величественное, — произнёс он, — прошу, запомните этот момент и расскажите обо мне в легендах. — Если ты превратишься в козла, — мрачно сказал Ремус, который пришёл исключительно для того, чтобы убедиться, что никто не умрёт, — я лично вышью это на твоей форме для квиддича. Он на самом деле надеялся, что всё закончится тем, что зелье окажется испорченным, молния была «не той», или звезда не так встала. Что магия сама вмешается и скажет: «нет, мальчики, давайте без этого». Но, судя по тому, как ровно светилась внутри фиалов густая красная жидкость, магия решила, что пятикурсники, играющие с анимагией, — это нормальная часть вселенского порядка. — Ладно, — выдохнул Джеймс. — На счёт три? — На счёт три, — согласился Сириус. — Может, не надо… — начал Питер. — Один, — сказал Джеймс. — Два, — подхватил Сириус. — Я серьёзно, может, не… — Три. Они почти синхронно прижали кончики палочек к груди и произнесли: — Amato Animo Animato Animagus. Потом залпом выпили зелье. Сначала ничего не произошло. Показалось только, словно кто‑то схватил их за грудки и начал трясти — раз, другой. Ремус ощутил, как у него по спине пробежал холодок: он был слишком близко, чтобы не чувствовать всплески магии. — Ну, может, это всё, — попытался он. — Может, просто… лёгкая аритмия и… Их скрутило почти одновременно. Сириус согнулся пополам, выронив палочку, Джеймс схватился за грудь, Питер пискнул и сел на пол. Кожа под их мантиями будто загорелась, одежда неприятно зашевелилась, как живая, волосы прилипли к лицам. — Не паниковать, — успел выкрикнуть Ремус, вспоминая пункт инструкции, который он прочитал исключительно затем, чтобы знать, на каком этапе бежать за взрослым. — Главное — не паниковать! — Я не паник… — начал Сириус и сорвался на протяжный, очень не‑человеческий скулёж. В следующую секунду там, где стоял Сириус, на полу оказалась крупная чёрная собака с широко распахнутыми глазами. Джеймс, как будто всегда мечтал об этом, превратился в ещё не до конца пропорционального оленя — рога упёрлись в потолок класса. Питер… стал маленьким бледно‑серым крысёнком, который тут же принялся метаться по углам. — Мерлин… — выдохнул Ремус. У него было ровно две секунды, чтобы восхититься — всё получилось, они действительно сделали это, стали анимагами, — прежде чем ситуация превратилась в фарс. Олень, который был Джеймсом, попытался сделать шаг, запутался в собственных длинных ногах и с грохотом впечатался боком в парту. Парта опрокинулась, чуть не придавив крысу-Питера, который спасаясь от катастрофы, рванул прямо к выходу. — Стой! — крикнул Ремус чисто инстинктивно. Крыса, разумеется, его не послушалась. Она врезалась в закрытую дверь и села, потрясённо вертя головой. Собака‑Сириус стоял на месте, растопырив лапы, и смотрел на свои собственные когти с выражением «что. блять. происходит». Потом поднял морду и попытался заговорить. Получился заливистый лай. — Не паникуем, — повторил Ремус, больше для себя. — Всё идёт по плану. Наверное. Инструкция в его голове была чёткой до мерзости: «Для того, чтобы вернуться к человеческой форме, необходимо максимально точно визуализировать свой человеческий вид. Не следует паниковать. С практикой придёт возможность трансформироваться по желанию». Практики не было. Был олень, который снова пытался подняться на ноги, собака, которая начала кружить на месте, пытаясь поймать собственный хвост, и крыса, которая в ужасе забилась под шкаф. — Так, слушайте меня, — сказал Ремус, чувствуя, как внутри поднимается странное облегчение. Это было… смешно. Живо. Абсурдно. — Джеймс, ты… рогатая катастрофа, перестань биться о мебель, сядь! Олень поскользнулся, но всё же ухитрился сложить ноги под собой, как в книжке по магическим существам: неловко, но с достоинством. Глаза у него оставались человечески возмущёнными. — Сириус, — продолжил Ремус. — Перестань кружиться, ты сейчас просверлишь дырку в полу. Сядь. Молодец. Хороший… — он споткнулся на слове, чувствуя, как уши вспыхивают. — …человек. Относительно. Собака фыркнула и демонстративно уселась, уставившись на него. Хвост, однако, продолжал предательски мотыляться из стороны в сторону. — Питер, вылезай, — попросил Ремус, опускаясь на колени и заглядывая под шкаф. — Ты не можешь обратиться обратно под шкафом. Я серьёзно. Крыса возмущённо пискнула, но всё‑таки выползла, дрожа всем телом. — Отлично, — сказал Ремус. — Теперь слушаем инструкцию. Чтобы превратиться обратно, вы должны очень чётко представить себе, какими вы были до этого. Лицо, руки, волосы, всё вот это. И не паниковать. Просто… думайте о себе. Он чувствовал себя идиотом: рассказывать друзьям, как быть людьми, пока те в шкуре животных смотрят на него черными глазами. — Закройте… глаза? — нерешительно добавил он, глядя на собаку и оленя. — Или… ну, сделайте вид. Олень послушно прикрыл веки. Собака тоже, чуть наклонив голову. Крыса… подпрыгнула на месте и, кажется, тоже попыталась «закрыть глаза». — Дышите, — продолжал он, не веря, что всерьёз произносит эти слова. — Вдох. Выдох. Представьте, как вы держите палочку. Как вы сидите в гостиной. Как вас ругает Макгонагалл. Как вы… В комнате повисла напряженная тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием животных. Сначала олень начал мерцать — как мираж над раскалённым камнем. Контуры смазались, рога исчезли, ноги укоротились. Через секунду на полу сидел Джеймс — растрёпанный, с перекошенными очками, но явно гордый. — Я… я сделал это, — выдохнул он. — Ты видел, Ремус? Я был оленем. Настоящим. С рогами. — Я заметил, — сухо сказал Ремус. — Посмотри на потолок. Джеймс послушно задрал голову. Прямо над ним, в штукатурке, зияла свежая трещина, а ещё выше — отпечаток, который при большом желании можно было принять за рогатую диаграмму. — Это… я? — с придыханием спросил он. — Это твой вклад в архитектуру Хогвартса, — уточнил Ремус. — Полагаю, если замок когда‑нибудь рухнет, в отчёте напишут: «Причина — один особо одарённый олень». — Значит, я войду в историю, — удовлетворённо заключил Джеймс и тут же попытался вскочить на ноги. Тело, ещё не привыкшее к отсутствию копыт, не поддержало энтузиазма — он поскользнулся на собственной мантии и с глухим «ух» снова плюхнулся на пол. — Великое возвращение к человеческой форме, — прокомментировал Ремус. — Аплодисменты, фанфары, растяжение лодыжки. Сириус был всё ещё собакой. Он приоткрыл один глаз, посмотрел на Джеймса, на Ремуса, на свои лапы — и, кажется, обиделся, что вся слава достаётся не ему. — Сириус, — сказал Ремус мягче. — Ты можешь. Представь себя. Как ты стоишь на столе в гостиной и вещаешь о том, какой ты потрясающий. Как споришь со Снейпом. Как… Собака издала странный звук — не то чих, не то ругательство. Потом, будто решив, что визуализировать «какой я потрясающий» она готова, рванула вперёд. — Сириус, не смей… — только и успел сказать Ремус. Чёрная туша впечаталась в него с размаху. Он не успел ни увернуться, ни выставить руки — просто рухнул на спину, со стоном ощущая, как из лёгких выбивает воздух. Над ним, упёршись лапами по обе стороны от его груди, нависла собака с ошалевшими глазами. — Сними его с меня! — прохрипел он, одновременно пытаясь отодвинуть голову, чтобы Сириус не начал его вылизывать. Джеймс, уже наполовину поднявшийся, согнулся пополам от смеха. — Гляди, он уже выбрал, к кому бежать в первую очередь, — выдохнул он. — Я даже не обижаюсь. — Я сейчас кому‑то врежу, — простонал Ремус, тщетно пытаясь сдвинуть Сириуса хоть на дюйм. — Сириус, ты тяжёлый. Вспомни, что ты человек. Очень худой человек. Немедленно. Собака моргнула, словно осознала, что вообще‑то собиралась превращаться, а не устраивать нападение. Она издала ещё один протестующий звук, на этот раз более виноватый, и начала меняться сидя прямо на Ремусе. — О‑о‑о нет, только не… — успел подумать Люпин. Лапы вытянулись, шерсть отступила, черты смазались. Через миг на нём самом полулежал Сириус — взъерошенный, полураздетый, с рубашкой, странно слившейся с кожей и тут же снова отделившейся, как только трансформация завершилась. Колено у него упиралось Ремусу в бедро, ладонь — в плечо, дыхание било в лицо. — Мерлин, — выдохнул он, хватаясь руками за грудь… и тут же осознав, на чём именно он сидит. — Ой. — Слезь, — глухо попросил Ремус. — Пожалуйста. Пока мадам Помфри не решила, что мы практикуем какой‑то очень специфический вид целительства. Сириус, кажется, впервые за вечер покраснел. Он поспешно откатился в сторону, чуть не утащив за собой часть мантии Ремуса. — Это было… Это… Я был… Я видел свои лапы. У меня были лапы, — всё‑таки договорил он, сидя уже отдельно. — У тебя и сейчас есть лапы, просто в другой комплектации, — буркнул Ремус, поправляя одежду, но не удержался от улыбки. Питер оставался крысой. Крошечный серый комок сидел посреди комнаты и явно находился в состоянии экзистенциального кризиса. После летающей мебели, рогатых потолков и собачьих атак его собственное превращение выглядело до обидного скромно. — Питер, — позвал Ремус. — Ты — человек. Помнишь? Представь, как ты пишешь шпаргалки. Как прячешься за Джеймсом на ЗОТИ. Как… Крыса, кажется, всхлипнула. Потом тоже дрогнула, расплылась, и на её месте появился Питер — бледный, потный, с растрёпанными волосами, сидящий ровно в том же месте и почти в той же позе. — Я ненавижу это, — сказал он, хватая воздух ртом. — Я… я был таким маленьким. Всё такое огромное. Пол. Стены. Ты, Ремус. — Привыкай, — отозвался Джеймс, уже оправив очки и отчаянно пытаясь выглядеть так, будто падения на пол были частью плана. — Мы ещё не раз так сделаем. — Потрясающе, — простонал Питер. — Я официально самый бесполезный грызун в истории. — Зато самый преданный, — возразил Сириус, всё ещё приходя в себя. — Ты хотя бы не пытался меня забодать. В отличие от некоторых. Он выразительно посмотрел на Джеймса. — Я благородное существо, — обиделся тот. — Если кого и буду бодать, так исключительно ради друзей. Ремус смотрел на них троих — живых, целых, сияющих от адреналина и гордости. На то, как Джеймс тянется к Сириусу, хлопая его по плечу, как Сириус одновременно смеётся и пытается отдышаться, как Питер украдкой трогает свои руки, проверяя, на месте ли пальцы. На трещину в потолке. На перевёрнутую парту. На едва заметные следы от лап и копыт на пыльном полу. В груди у него было странное чувство — смесь паники и… тепла. Тогда он впервые подумал, что, возможно, их идея не такая уж сумасшедшая. Что, возможно, в ту ночь, когда он в очередной раз превратится в монстра, он не будет один. Что рядом с ним будут олень, собака и крыса — нелепые, упрямые, совершенно не знающие меры друзья, которые ради него прошли через месяцы мандрагоровой диеты, слюнявых заклинаний на рассвете и ожидания первой молнии. Он помнил, как тогда, в заброшенном классе, впервые позволил себе сказать вслух: — Вы… идиоты, — и улыбнулся. — Но… спасибо.

***

Сейчас, лежа на больничной койке много полнолуний спустя, с ноющими костями и вкусом крови во рту, он держался за это воспоминание, как за якорь. — Нет, — прошептал он, сам не понимая, кому отказывает. Ремус зажмурился сильнее, пытаясь затолкать обратно вторую сущность: треск веток, запах собственной шерсти, бешеный стук сердца, которое уже не было человеческим. И чужой запах, который пробился сквозь всё — такой же, как сейчас. В ночи он был ярче, плотнее, насыщенный страхом и упрямой решимостью. Рядом кто‑то шевельнулся. — Не умираешь? — ленивый голос прозвучал так привычно, но Ремус всё равно вздрогнул. Он открыл глаза. Сириус сидел на стуле у его кровати, откинувшись спиной к стене, одну ногу закинув на другой стул. Мантию он снял и кинул комом на соседнюю тумбочку. Рукава рубашки закатаны до локтей, на запястье тёмной полосой тянулась свежая ссадина. Волосы спутаны, на шее еле заметный след от чьих‑то когтей или ветки — мадам Помфри, видимо, доберётся до всего этого позже, когда перестанет ворчать. Запах Сириуса перекрывал собой стерильность лазарета, как будто тот привёл с собой кусок ночного леса. Запах альфы. Он с каждым днём чувствовал его всё сильнее через омезелье подавления. — Разочарую тебя, — хрипло ответил Ремус. — Пока нет. Голос звучал чужим — слишком низким, с хрипотцой, будто он орал всю ночь, не переставая. Что, по сути, было недалеко от правды. — Ну и отлично, — сказал Сириус. — Потому что если ты решишь умереть без моего разрешения, я обижусь. — Это страшнее смерти, — пробормотал Ремус, и попытался улыбнуться. Он взял за правило сводить всё к шутке, когда становилось слишком больно. Шутки были как третье одеяло — бесполезны против настоящего холода, но хорошо дарили иллюзию тепла. Сириус, кажется, это знал. Он чуть наклонился вперёд, опираясь предплечьями о колени. — Как ты? — спросил он уже тише. Без привычной храбрости. Ремус подёрнул плечом — движение вышло неуклюжим, мышцы отозвались тупой болью. — Как обычно, — сказал он. — Ничего нового. Немного потрепало, слегка порезало, пара веток решила познакомиться с моим лицом поближе… Всё как обычно. — Всё как обычно, — повторил Сириус. — Конечно. Ремус отвёл взгляд, снова уткнувшись в трещину на потолке. Нельзя было смотреть слишком долго. Не только потому, что запах Сириуса делал воздух плотным, тяжёлым. Просто слишком многое читалось в его лице — в тенях под глазами, в том, как напрягалась линия челюсти, когда он думал, что Рем не видит. — Ты не обязан здесь сидеть, — тихо сказал Ремус, стараясь, чтобы голос звучал бодрее. — Серьёзно. Мне лучше, мадам Помфри в этот раз даже не привязала меня к кровати. Можешь идти… праздновать, или спать, или… что там обычно делают здоровые, нормальные люди. Люди, которых не нужно уводить в Запретный лес под стаей анимагов, чтобы они не перегрызли кому‑нибудь глотку, — добавил он про себя, но вслух не сказал. Сириус фыркнул. — О, прости, — отозвался он. — Я забыл, что моё присутствие столь мучительно. Сейчас же уйду, оставлю тебя наслаждаться обществом свежих простыней и мази от шрамов. Он поднялся со стула — резко, почти театрально, — и сделал шаг к двери. В животе у Ремуса что‑то дёрнулось. Паника, как от слишком яркого света, включённого без спросу. Глупо. Он сам только что предложил ему уйти. — Сириус, — сорвалось, прежде чем он успел прикусить язык. Тот остановился. Пауза тянулась. Потом Сириус медленно обернулся. На лице у него уже не было улыбки, даже кривой. Только усталость, которой в семнадцать лет в нормальном мире быть не должно. — Я шучу, Лунатик, — сказал он, и голос смягчился. — Расслабься. Я никуда не уйду. Откуда вообще идея, что я сделаю то, что ты просишь? Он вернулся и снова плюхнулся на стул, приняв ту же позу, будто и не уходил оттуда. Ремус чувствовал, что улыбается. — Привычка, наверное, — сказал он. — Люди… обычно уходят. Слова сами вырвались. Он тут же пожалел. Сириус замолчал. Ненадолго. — Какие люди? — осторожно спросил он. Ремус пожал плечами, так, будто это не заслуживает конкретики. — Разные, — ответил он уклончиво. — Те, кому надоедает заботиться о том, что нужно прятать. О том, что лучше держать подальше от других. Ради безопасности. Ради приличий. Ради всего остального списка прекрасных причин. Он попытался усмехнуться. — Не волнуйся, я не предъявляю претензий, — добавил он. — Я… привык. В воздухе что‑то изменилось — едва ощутимо, но для него, натренированного ловить ноты запахов, это было громче крика. Альфа‑аромат Сириуса чуть сгустился, стал плотнее, тяжелей, в нём появилось что‑то острое, как вкус металла на языке. Сириус выпрямился, перенося локти с колен на подлокотники стула, словно ему их внезапно стало тесно. — Прекрати, — сказал он негромко, но в голосе не было ни капли весёлости. Ремус моргнул. — Что именно? — спросил он невинно. — Делать вид, что от тебя надо прятаться, — буркнул Сириус. — Как будто ты… не знаю… опасный артефакт из кабинета Дамблдора. Он сжал пальцы в кулаки, так что суставы побелели. — Я — оборотень, — спокойно напомнил Ремус. — И… ты знаешь. Он не произнёс «омега». Это слово застряло где‑то в горле. На бумаге в медкарте оно выглядело просто, а вслух казалось лишним. Тем более при Сириусе. Сириус чуть дёрнул плечом. Он не мог честно сказать, что не думал об этом. После той ночи с поцелуем в гостиной, вина и слишком громкого смеха он пару раз ловил себя на том, что вспоминает, как пахла кожа у Ремуса на шее, как дрогнуло дыхание. Как под омезельем вдруг проступила мягкая нота, не похожая на бету. Он списал это на воображение. На алкоголь. На то, что мозг сам дорисовывает то, чего желает. Сейчас, когда запах пробивался сквозь зелье снова — уставший, сбивчивый, но чётко омежий, — списывать становилось труднее. — Ты — Ремус, — сказал он, и это получилось куда проще, чем разбираться в категориях. — Человек, который на ЗОТИ отвечает лучше, чем весь наш курс, включая ботаников из Равенкло. Который встаёт в пять утра, чтобы закончить эссе по трансфигурации. Который, между прочим, первый лезет туда, где всё взрывается. Он мотнул головой. — Всё остальное — это… графы в медицинской карточке, — добавил он. — Не ты. Это прозвучало не пафосно, а почти раздражённо, будто его лично оскорблял сам факт, что кто‑то может сводить Рема к строкам в анкете. Люпин коротко фыркнул. — Великолепное резюме, — сказал он. — «Работоспособный, взрывоопасный, прилагается набор осложнений». — Самое ценное, что у нас есть, — упрямо сказал Сириус. — И да, я сейчас не про взрывы. Ремус засмеялся, но получилось не смешно, а глухо. — Слушай, — сказал он. — Давай хотя бы не будем делать вид, что со мной не… сложно. Мы оба знаем, что это не прогулка в лес с пикником. — С тобой… не скучно, — поправил Сириус. — Под этим я могу подписаться кровью. Он хотел было добавить что‑то вроде «и я справляюсь», но это уже звучало бы как клятва. А он клятв сейчас боялся — слишком много вокруг людей, которые раздают их направо и налево. Он вспомнил Регулуса, хмурого всё чаще возвращавшегося с чужими словами во рту. Друзья‑слизеринцы, в чьих шутках стало слишком много яда. Письма из дома, в которых мать восторженно описывает «правильные знакомства младшего сына». Сириус отмахнулся от этого почти грубо. Он не собирался сравнивать ту липкую, требовательную «преданность» и то, что чувствовал здесь, в душном лазарете, где пахло зельями и Ремусом. Его глаза сверкнули. — И да, я буду сидеть здесь, сколько захочу, — добавил он, возвращаясь к тому, что мог контролировать. — Не ради приличий. Не ради жалости. А потому что мне… нормально здесь. С тобой. Внутри у Ремуса всё странно сжалось. Хочу быть рядом. Он отвернулся, уткнувшись взглядом в край простыни. — Звучит так, будто у тебя серьёзные проблемы с выбором места для отдыха, — тихо сказал он. — Есть же, например, гостиная. Кресла. Камин. Люди без… хвоста. Без меня — хотел сказать он, но не сказал. Сириус шумно выдохнул. Тяжёлый вдох рядом. — В гостиной Джеймс сейчас спорит с Лили, Питер, наверняка, доедает всё, что можно, а кто‑нибудь тренируется бросать подушки друг в друга, — перечислил он. — Здесь как‑то… тише. Он пожал плечами. — И ты менее уклончив, когда тебя держат зельями за горло, — добавил он, пытаясь вернуть разговору лёгкость. Тяжёлый вдох рядом. — Лунатик, — сказал Сириус медленно, будто пробуя слово на вкус. — Если ещё раз назовёшь себя чем‑то вроде… «лишнего», я… Он запнулся. Что он сделает? Откусит ему руку в отместку? Разорвёт свою метлу пополам? …поцелую, промелькнуло в голове у самого Сириуса, и он тут же мысленно выругался. Нет. Не туда. Он резко откинулся назад, вцепившись пальцами в подлокотники. Он пытался относиться к этому, как к чему‑то простому. Как к инстинктам, к химии, к подростковому мозгу, который окончательно поехал. «Нравится целоваться с другом» — окей, бывает. «Тянет к нему сильнее, чем к кому угодно ещё» — гормоны. «Чуть не сорвался на уроке, когда к ним слишком сильно приставали слизеринцы» — ну, альфа, что взять. Про «омегу» он честно старался не думать. Бета — так бета, говорил он себе. Просто очень… не бета. Но каждую ночь, когда он видел, как Ремус, дрожа, напяливает на себя старую рубашку перед полнолунием, как тщательно проверяет фляжку с омезельем, чтобы ни капли не пролилось, — в груди поднималось что‑то совсем другое. Не химия. Не удобное объяснение. Страх. Древний, тупой страх, что однажды его вытеснят. Что кто‑то окажется нужнее. Ближе. Безопаснее. Что однажды Ремус скажет эти же слова — «ты не обязан быть рядом» — кому‑то другому. И тот кто‑то другой останется. Мысль ударила, как падение с метлы без чар. Физически. Где‑то под рёбрами. Если он однажды выберет не меня… ты должен будешь выдержать. Улыбнуться. Сказать, что рад, — вспыхнуло воспоминанием из ночи после матча, когда он, не в силах уснуть, смотрел в потолок своей спальни и слушал чужое храпение. Сейчас ему казалось, что он наврал себе тогда. Нагло и бездарно. Выдержать? Конечно. Он же Блэк. Они выдерживают. Они ломаются тихо, за закрытыми дверями. Регулус помахал ручкой снова — молчаливый за ужином, с новыми значками на мантии, с письмами от «уважаемых семей» в кармане. У него тоже были свои «обязанности». Своё «нужно быть рядом» — только с людьми, от которых Сириусу хотелось выть. Но мысль о Ремусе, сидящем вот так же на чужой кровати в лазарете и говорящем кому‑то другому «ты не обязан сидеть со мной», вызывала реакцию, которая никак не укладывалась в семейные инструкции. Хотелось рычать. Ставить метки. Вгрызаться чужие руки, которые посмеют коснуться. Альфа, — язвительно подсказал внутренний голос. — Поздравляю. Ты официально стереотипный кобель. Он скривился. — Знаешь, — отозвался он вслух, словно продолжая прежний разговор. — Если уж говорить про обязанности… У меня, кажется, давно уже появилась одна. Следить, чтобы ты не решил героически умереть в одиночестве, потому что «не хочется никому мешать». Ремус позволил себе короткую усмешку. — Удобная обязанность, — сказал он. — Сам назначил — сам выполняешь. — Именно, — согласился Сириус. — Так что, извини, но ты застрял со мной. За ширмами мелькала мадам Помфри, что‑то бормоча себе под нос и переставляя флаконы. Где‑то далеко гулко ударили башенные часы. Мир сужался до одного узкого пространства вокруг кровати, стула и двух запахов, смешанных чуть сильнее, чем следовало бы. Ремус чувствовал, как омезелье подавления под кожей то ли истончается, то ли просто устаёт. Его собственный запах, который он привык держать задушенным, как незваную собаку, тихо просачивался наружу. Мягкая, чуть пряная нота, которая всегда казалась ему слишком навязчивой, слишком говорящей. Он втянул воздух, злобно надеясь, что Сириус не заметит. Сириус заметил. Конечно. Ноздри его едва заметно дрогнули, плечи чуть напряглись. Что‑то древнее, тупое, альфа‑инстинктивное тут же отозвалось — желание податься ближе, накрыть, защитить. Абсолютно идиотское, совершенно неуместное в школьном лазарете под зорким взглядом мадам Помфри. Он с усилием остался на месте. — Ты пахнешь… — начал он и тут же понял, что это худшее начало фразы в истории худших фраз. — Не продолжай, — быстро попросил Ремус, закрывая глаза. — Пожалуйста. Сириус заткнулся. На удивление послушно. Ремус некоторое время просто дышал. Вдох — выдох. Считать удары сердца, а не годы до следующей войны. Считать вздохи, а не шрамы. — Я всё равно всегда буду тем, кого нужно прятать, — сказал он вдруг, будто продолжая собственную мысль где‑то посередине. Голос звучал спокойно. Сириус ощутил, как в груди поднимается то самое, знакомое с детства чувство — когда отец говорит ровно и холодно, а внутри всё кричит. Только теперь оно было другое. Адресованое не себе. — Перестань, — повторил он. — Ты говоришь так, будто… будто ты — это только твоя ликантропия. Только твой запах. Только твои… — он махнул рукой, подыскивая слово, — особенности. — Это то, что видят сначала, — тихо возразил Ремус. — То, что заставляет людей держаться на расстоянии. Остальное можно даже не показывать, если честно. Он чуть сжал простыню пальцами. — Ты видел, как на меня смотрят родители первокурсников, когда узнают, кто такой «тот странный мальчик, который иногда исчезает»? — спросил он. — Или как учителя обходят тему в сочинениях? «Некоторые существа обладают… особенностями». Некоторым существам нельзя доверить обычную жизнь. Он усмехнулся. — Я существую в сносках, — подытожил он. — В оглавлениях старых книг. Сириус ощутил, как в нём что‑то рвётся. — Ты не сноска, — выдохнул он. — Ты, блять, целая история. Ремус хмыкнул, не поднимая взгляда. — Это плохая метафора, — заметил он. — У историй бывают счастливые концовки. — У нашей будет, — упрямо сказал Сириус, и сам удивился, насколько серьёзно прозвучали слова. — Я… не знаю, как, но… чёрт, Лунатик, если кто и заслуживает нормальной жизни, то это ты. Не Джеймс со своим манией геройства. Не я с моими… выходками. Даже не Питер со всеми своими переживаниями. Ты. Он замолчал, словно сам испугался сказанного. Ремус впервые за вечер повернул голову и посмотрел на него прямо. Глаза у него были усталые, под ними залегли темные круги, но взгляд оставался ясным. В этом была его странная сила: даже на грани истощения он умудрялся видеть всё слишком ясно. — Ты идеализируешь, — мягко сказал он. — Я не святой, Сириус. И не герой. Я… просто пытаюсь не быть угрозой. Сириус фыркнул. — Ты угроза, — сказал он. — Для моего психического равновесия, как минимум. Ремус моргнул. — Это комплимент? — осторожно уточнил он. — Да, — отрезал Сириус. — И головная боль. Они оба почти одновременно усмехнулись. Мадам Помфри, видимо, решив, что они достаточно живы, чтобы шутить, перестала так часто заглядывать к ним за ширму. Где‑то на соседних кроватях кто‑то тихо посапывал. Усталость тянула его вниз, как болото: стоило на секунду перестать сопротивляться — и веки тут же норовили опуститься. Хотелось просто провалиться в сон, без снов, без леса, без клыков. Но каждая попытка закрыть глаза приносила с собой вспышки — чёрная собака, скачущая впереди, олень с крысой на рогах. — Сириус, — позвал он спустя ещё какой‑то неопределённый промежуток. — Мм? — отозвался тот. — Если… — он запнулся, подбирая слова. — Если в следующий раз… я вдруг… — он попытался пошутить, но голос предательски дрогнул, — решу всё‑таки отгрызть тебе руку… Ты уйдёшь? Он пытался сделать вопрос легким. Не вышло. Сириус посмотрел на него долго, так, будто взвешивал что‑то очень тяжёлое. — Нет, — сказал он наконец. Ремус вздохнул. — Ты ужасный кандидат на роль ответственного сопровождающего, — заметил он. — Зато честный, — ответил Сириус. — И… — он дёрнул плечом, будто скидывая с него невидимый груз, — я лучше пусть буду рядом и получу по морде от тебя, чем буду лежать в башне и ждать, пока часы дотикают до рассвета. Понял? Ремус закрыл глаза. — Понял, — тихо сказал он. Ремус чувствовал, как тело тяжелееет, веки становятся невыносимо тяжёлыми. Где‑то на границе сознания мелькнули мысли о недописанном эссе по Зельеварению, о том, что Макгонагалл опять будет делать вид, что не знает, почему он опоздал на завтрашний урок. О том, что Джеймс, скорее всего, уже строит план новой выходки, чтобы отвлечь всех от срочного отъезда Марлин Маккинон к родителям. Слишком много запаха. Слишком много слабости. Слишком много Сириуса рядом. Это всё равно временно, — попытался он успокоить себя. — Как всё. Как Хогвартс. Как юность. Он уйдёт. Они все уйдут. А ты останешься… ничьим. Эта мысль была привычной, как старый шрам. Он сказал, что останется. Глупо верить. Но мозг отказывался спорить. Пальцы у него сами собой чуть дрогнули, смещаясь к краю простыни. Ему вдруг отчаянно захотелось чего‑то осязаемого. Доказательства, что он всё ещё здесь, в этом мире, в этом теле, а не где‑то между деревьями в ночном лесу. Словами просить он не стал. Сириус, который всё это время сидел слишком прямой, словно боялся дотронуться без разрешения, заметил движение. Его собственные пальцы едва заметно сжались в ответ. Не делай глупостей, — отозвался привычный внутренний голос. — Это не пьяная ночь после матча. Ты в лазарете. Ты трезвый. Он трезвый. Это… будет по‑настоящему. Он вдохнул глубже. Запах омеги — мягкий, чуть пряный, уставший — обволок его, как тепло от камина. Зелье подавления уже не справлялось на сто процентов. Омезелье никогда не было рассчитано на то, чтобы выдерживать ещё и полнолуние. Сириус поднял руку — медленно, как будто каждый сантиметр давался с боем, — и осторожно накрыл пальцы Ремуса своей ладонью. Не сжал. Не потянул на себя. Просто лёг сверху, как тяжёлая, тёплая перчатка. Кожа под пальцами была горячей, с шероховатостями от заживающих царапин. Ремус едва заметно дёрнулся, но не забрал руку. — Это не обязанность, — почти шёпотом сказал Сириус, сам не понимая, слышит его Ремус или уже проваливается в сон. — Я… просто хочу. Ремус не ответил. Может, потому что уже спал. Может, потому что на ответ не осталось сил. Запах его стал глубже, ровнее — сон сгладил острые ноты. Вдох — выдох. Сириус ловил этот ритм, как в полёте ловил движение ветра. Он почувствовал, как пальцы Ремуса, под его ладонью, в последний раз чуть сжались — словно подтверждая, что он не против. Внутри у Сириуса что‑то закрутилось. То, что раньше можно было списать на пьяный импульс, на ночь, на «случилось само» — больше не поддавалось оправданиям. Он был трезв. Он понимал, что делает. И всё равно делал. Привязался, — сухо констатировала часть его, которая любила ставить диагнозы. Он посмотрел на их сцепленные руки — чужую, тонкую, покрытую бледными рубцами, и свою, слишком сильную для таких костлявых пальцев. На секунду ему захотелось сжать сильнее, поставить метку, объявить миру, что этот человек — его. Он не сделал этого. Он просто сидел, чувствуя, как тяжелеют собственные веки, но не позволяя себе уснуть первым. Оставался на вахте, как сам себе и пообещал. Где‑то за стенами лазарета шумел Хогвартс: студенты бегали по коридорам, кто‑то ругался из‑за домашних заданий, кто‑то строил планы на каникулы, кто‑то обсуждал слухи о войне, понижая голос. Время тянулось к тому дню, когда всё это рухнет.

***

Разбудил его не свет и не боль, а звук. Где‑то совсем рядом знакомо возмущённо шипели: — Мадам Помфри, это безобразие! Это дискриминация старших курс… Ай! Кто‑то получил по затылку рукой — по звуку, очень профессионально. Ремус моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд. Белый потолок. Трещина‑молния. Зашторенные окна. Чьи‑то силуэты у его кровати. И тяжесть на руке. Он опустил взгляд. Их пальцы всё ещё были сцеплены. Его — с тонкими, но сильными пальцами Сириуса, который успел устроиться на стуле так, словно провёл в нём не одну ночь: голова чуть свесилась вперёд, волосы падали на лицо, плечо неловко упиралось в край кровати. Невозможно было понять, когда тот всё‑таки вырубился, но он определённо заснул так, не разжав хватки. Запах был везде. Немного смазанный ночной усталостью, чуть приглушённый лазаретом, но всё равно слишком явный. Он сидел на коже, на простыне, на подушке. Ремус не сразу понял, что ощущает его запах не только носом — будто тот впитался в кожу, под ногти, в линию запястья, где их ладони соприкасались. — Я настаиваю, — не унимался Джеймс где‑то за ширмой. — Мы как ближайшие родственники… — Вы как ближайшие занозы гриффиндора, — отрезала мадам Помфри. — Никаких толп у постели. Я уже пустила сюда одного, и, поверьте, этого более чем достаточно. Ремус едва успел осознать, что «один» — это, видимо, Сириус, когда ширма резко отъехала в сторону. — О, — сказал Джеймс. Это было странное «о» — не торжествующее, не испуганное, а… довольное, как будто он увидел подтверждение какой‑то собственной теории. За его плечом торчала голова Питера, который, судя по виду, ещё не до конца проснулся и явно ожидал увидеть что угодно, кроме этой сцены. Мадам Помфри застыла на секунду, прижав к груди поднос с зельями. Картина была, действительно, показательна: Ремус, бледный, но живой, с растрёпанными волосами, и Сириус, спящий, уткнувшись подбородком в край матраса, и их руки, сцепленные так, словно так и должны были быть. — Мсье Блэк, — через мгновение произнесла мадам Помфри таким тоном, каким обычно объявляла диагнозы. — Просыпаемся. Она поставила поднос на стол и слегка щёлкнула палочкой у него над ухом. Сириус дёрнулся, вздрогнул всем телом и почти автоматически сильнее сжал пальцы Ремуса, прежде чем открыть глаза. — Я не сплю, — хрипло сообщил он в пространство и только потом понял, что что‑то не так. Взгляд сфокусировался. — О. Он посмотрел на их руки, потом на Ремуса, потом на аудиторию у кровати — мадам Помфри, Джеймс, Питер. Щёки у него едва заметно порозовели, но он не отдёрнул ладонь. — Прекрасно, — вздохнула мадам Помфри. Она всё‑таки мельком скосила взгляд на сцепленные пальцы, но ничего не сказала. Лишь добавила, уже мягче: — Если вы закончили изображать из себя мебель, мистер Блэк, уступите мне место, я должна осмотреть мистера Люпина. Сириус нехотя разжал ладонь и отодвинулся, уступая место. Джеймс, конечно, не мог упустить момент. — Так, — начал он шёпотом, который слышно было, наверное, даже в подземельях Слизерина. — Раз меня не пустили ночью, я хотя бы утром посмотрю, жив ли ты. Жив, вижу. И, судя по обстановке, не одинок. Он выразительно посмотрел на Сириуса и почти незаметно поднял бровь. Питер, растерянно мигнув, пробормотал: — Я принёс… э… шоколад, — и извлёк из кармана помятую плитку. — Вы молодец, мистер Петтигрю, хотя бы кто‑то думает о правильном восстановлении, — одобрила мадам Помфри и одним взглядом выгнала обоих подальше от кровати. — Пять минут, не больше. Потом — вон. Ремус позволил ей сделать все необходимые диагностические чары: свет палочки пробежался по рёбрам, по плечам, по лицу. Шрамы тянули, но больше не жгли. В голове шумело, но уже не так. Всё это время он чувствовал, как тёплый взгляд сверлит висок — Сириус стоял в полуметре. — Похоже, вы всё‑таки собираетесь жить, мистер Люпин, — заключила мадам Помфри. — Чему я, разумеется, рада. Костерост — три раза в день, мазь — два. И никаких геройств ближайшие сутки. Если увижу вас на тренировке по квиддичу — сделаю из вас учебное пособие в лазарете на месяц. — Да, мадам, — послушно ответил он. — И никаких шумных компаний, — добавила она, буравя взглядом троицу. — По одному, коротко, без крика. Мистер Поттер, это относится в первую очередь к вам. — Я как мышка, — заверил её Джеймс. — Вы как грозовая туча, — отрезала она и ушла к следующей кровати. Только когда её шаги удалились, Джеймс позволил себе выдохнуть и выдать: — Ну вы и напугали нас, честное слово. — Джеймс, — предупредил его Ремус. — Что? — тот сделал невинные глаза. — Я ничего. Просто констатирую факт: кто‑то тут всю ночь сидел у чьей‑то кровати, держал кого‑то за руку, а кого‑то, между прочим, выгнали, как подозрительную личность. Питер кивнул с запозданием. — Я три раза просился, — пожаловался он. — Она сказала, что «там и без вас хватает шума». Я думал, ты орёшь во сне. — Спасибо за поддержку, — буркнул Ремус. — Я бы орал, — честно признался Джеймс. — Но вообще… — он на секунду посерьёзнел, — рад, что вы оба целы. Он на секунду сжал плечо Ремуса, вторым плечом легонько толкнул Сириуса — и, заметив, как тот уже открывает рот для какой‑то реплики, поспешно поднял руки. — Ладно, ладно, мы уйдём, — сказал он. — Дадим вам… как там она сказала… «тишины». — И по пути ты не забудешь, что ты мне обещал про отработку по трансфигурации, — добавил Питер. — Не забуду, — вздохнул Джеймс. — Я живу, чтобы выполнять ваши просьбы, дорогие мои. Они ушли, всё ещё переговариваясь и толкая друг друга плечами. Сириус молчал. Ремус тоже. Он медленно повернул голову, снова глядя на трещину в потолке, и только после этого позволил себе осторожно вдохнуть глубже. Да. Запах никуда не делся. Он думал, что утром будет неловко. Что Сириус отдёрнет руку, сделает вид, будто ничего не было, пошутит про «опеку над особо опасной фауной» — и всё вернётся на место: шутки, ссоры, привычная дистанция, которую они то сокращали, то снова растягивали. Но тот ничего не отыгрывал. Не делал вид, что случайно заснул рядом. Просто был. Слишком близко, слишком спокойно, будто это — часть их нормального, странного, ненормального уклада. И именно это, наверное, пугало больше всего. Не поцелуи после вина. Не запахи. Не оборотень внутри. Мысль о том, что к его руке, к его запаху, к нему по утрам — хочется привыкнуть. А привыкать было опасно. Он выдохнул и, не глядя, медленно подвинул пальцы ближе к краю кровати — не для того, чтобы снова схватить, а просто чтобы коснуться. Чисто проверить. Сириус молча двинулся навстречу. Как будто это тоже было чем‑то… ожидаемым.