Эндюренс

В башне Гриффиндора праздновали победу. Запах пота, мётел, прожжённой формы и сладких напитков висел в воздухе плотным слоем. К этому добавлялись ароматы пирога, тыквенного сока и контрабандного вина, которым кто‑то уже успел щедро накидаться от радости. Сириус стоял у камина, опираясь плечом о полку, и смеялся так радостно, будто выиграл не матч, а целую войну. Гриффиндорцы вокруг кричали, свистели, кто‑то подбрасывал в воздух шарфы. Джеймс, всё ещё в форме, с растрёпанными волосами и вспотевшим затылком, принимал поздравления, как король — кивки, хлопки по плечу, восклицания: — Поттер, ты видел мою подачу в конце?! — Это же было самоубийство! — Я знал, что ты поймаешь этот грёбаный снитч! Аромат Джеймса был уже знакомым фоном — тёплым, травяным, немного лаванды, немного дымка костра, — в нём было расслабленное удовлетворение, радость за себя и команду. Ремус сидел в кресле ближе к окну, с кружкой «чего‑то крепкого», что Питер с заговорщицким видом сунул ему в руки. — Это просто вино, — заверил Питер, уже чуть шепелявя. — Ну… в основном. Ремус осторожно вдохнул — терпкий аромат винограда, чуть пряные ноты, под ними слабый привкус зелий из подземелий. Он фыркнул. — «В основном»? — переспросил Люпин. — Если я завтра проснусь с третьей рукой, я захочу знать, кто был поставщиком. — Расслабься, — Питер махнул рукой и тут же зевнул. — Это просто… для настроения. Настроение и так было странным. Гостиную заливал тёплый свет, в воздухе кружили перья и ленивые конфетти от чьего‑то заклинания, а внутри у Ремуса было слишком тихо. Как перед грозой. Он крутил кружку в руках, чувствуя, как пальцы чуть дрожат. Запахи в комнате были как шум: громкий смех альф, сладкие ноты омег, ровная нейтральность бет. Зелье подавления под кожей всё ещё держало его запах в безопасных рамках, но после матча, шума и возбуждения он ощущал, как тонкая оболочка начинает давать трещины. И поверх всего этого фонового гула выделялся один запах — прохладный, с металлической искрой, пропитанный адреналином и острыми нотами триумфа. Сириус. Он двигался по комнате, словно был не человеком — скорее, центром притяжения. К нему подходили; на него смотрели; вокруг него звучали громче смех и разговоры. Блэк широко размахивал руками, демонстрируя, как именно поймал квоффл — хотя сегодня главным героем был Джеймс, всё равно половина любви гриффиндорцев принадлежала ему. Ремус на секунду прикрыл глаза, делая вид, что просто наслаждается тёплым вином. Не смотри, — сказал он себе. — Это безопаснее. Естественно, он всё равно смотрел. Он вспомнил матч так ясно, словно тот всё ещё шёл где‑то за стенами башни. Не счёт, не стратегию, не выкрики комментатора — только одну тёмную фигуру в алой мантии, которая раз за разом бросалась в пустоту над стадионом. Каждый раз, когда Сириус нырял слишком резко и метла едва держалась под ним, у Ремуса в животе всё сжималось, а пальцы впивались в край перил. Он ловил себя на том, что почти не следит за снитчем, за полётом Джеймса, за движениями других игроков. Вся его игра сводилась к одной задаче — не упустить момент, когда Сириус может не выровняться. Каждый опасный разворот отзывался тупой болью под рёбрами, каждый смех Сириуса в воздухе — облегчением, от которого хотелось выругаться вслух. Когда тот в очередной раз ушёл от столкновения, Ремус понял, что считает не голы, а удары сердца. Если что‑то пойдёт не так, никакая магия, никакие правильные слова потом не спасут. Потому что это будет не просто падение с метлы — это будет его личная катастрофа. К спору Джеймса и Лили все стали прислушиваться как‑то само собой. Они стояли почти посреди гостиной, совершенно забыв о том, что вокруг есть другие люди. — Это был гениальный манёвр! — возмущённо заявлял Джеймс, слегка охрипшим голосом. — Ты просто не понимаешь всей стратегии. — Я прекрасно понимаю стратегию, — Лили, с закатанными рукавами и слегка растрёпанными волосами, смотрела на него холодно. — Стратегия не включает в себя «падение носом вниз с высоты пятидесяти футов», Поттер. — Я поймал снитч, — напомнил он. — Это того стоило. — Ты так себя угробишь! — в третий раз за вечер повторяла она. — Что ты будешь делать, когда наступит настоящая война, а не игра? Тоже рассчитывать на щепотку везения и раздутое эго? Слово «война» не принято было говорить вслух, все замалчивали участившиеся рейды Пожирателей, бардак в министерстве и тревогу родителей. Разговоры вокруг стихли, но потом все будто очнувшись заговорили громче обычного, притворившись, что ничего не слышали. У Ремуса по позвоночнику прошёл холодок. Война была уже не просто страшилкой: письма, намёки, странные новости, взгляды учителей, которые задерживались слишком долго. Они только что кричали от радости из‑за победы в квиддиче, но где‑то за стенами замка была совсем другая жизнь — исчезновения, нападения, несчастные случаи. Сириус, всё это время стоявший рядом и жонглировавший пустыми бутылками в воздухе палочкой, хмыкнул. — Прекрати, Лиль, — сказал он. — Сегодня у нас праздник. Дай нам хотя бы пару часов побыть идиотами. Лили посмотрела на него, прищурившись. — Вы, кажется, выбиваетесь из графика, — сухо бросила она. Но в голосе её уже не было прежней злости — только усталость. Питер в кресле возле Ремуса к этому моменту уже клевал носом. Он раз за разом делал глоток из кружки, промахивался на полсантиметра мимо, и в какой‑то момент просто заснул, прижав её к груди, как плюшевую игрушку. — Бедный, — тихо сказал Ремус, забирая кружку и ставя её на стол. — Завтра будет жаловаться, что его голова раскололась из‑за нас, а не из‑за вина. — У Питтера всегда всё «из‑за нас», — усмехнулся Сириус, который незаметно оказался рядом. — Особенно, когда он сам напрашивается на неприятности. Ремус не сразу понял, насколько близко Блэк подошёл. Запах обрушился на него внезапно, словно кто‑то открыл окно и впустил ночной ветер. Свежий, чуть влажный от недавнего душа, с ноткой шампуня. Люпин напрягся. Вино слегка грело изнутри, зелье слабым покалыванием напоминало о себе, но между ними была ещё одна тонкая грань — та, которую он, возможно, мог позволить себе пересечь. — Ты пахнешь победой, — невпопад вырвалось у него. Сириус удивлённо повернул голову, тёмные волосы скользнули по щеке, почти коснувшись Ремуса. — Это самый странный комплимент, который я получал, — сказал он. — Но… мне нравится. Его голос был ниже обычного, чуть хриплым от долгого крика на поле. — Поттер! — проорала Лили. — Если ты ещё раз скажешь, что «всё было под контролем», я… Джеймс схватил её за руку и утянул ближе к окну, споря теперь шёпотом, но не менее яростно. Народ вокруг постепенно редел. Кто‑то сползал прямо на ковёр у камина, кто‑то отправлялся в спальни, шатаясь, кто‑то исчезал в сторону нычек за «добавкой». В какой‑то момент Ремус понял, что вокруг них осталось не так много людей: несколько шестикурсников, переговаривающихся вполголоса, да Джеймс с Лили, которые уже не спорили, а говорили о чём‑то более тихом и серьёзном. Питер спал. Джеймс и Лили были заняты друг другом. Ремус сделал ещё один глоток вина. Горло слегка обожгло, тепло растеклось в груди. — Ты сегодня был… — начал он. — Великолепен? — подсказал Сириус. Ремус закатил глаза. — Безрассуден, — сказал он. — Ты чуть не свалился с метлы, Сириус. — Но не свалился же, — упрямо повторил тот. — И не мог свалиться. У меня… хорошая мотивация. — Какая же? — Ремус хотел, чтобы это прозвучало саркастически, но вышло как-то обеспокоенно. Сириус сделал вид, задумался. Потом подался чуть ближе, опираясь локтем о спинку кресла, почти нависая над Ремусом. — Может быть, я не хочу, чтобы некоторые люди… — он запнулся, губы дрогнули, — переживали. Ремус почувствовал, как сердце на секунду пропустило удар. — Некоторые люди, — повторил он, делая вид, что не понял. — Очень неконкретная формулировка. — Подай мне ещё вина, очень конкретный человек, — уклонился Сириус. — И перестань хмуриться, будто тебе только что поставили Тролля. Ремус протянул ему кружку, стараясь не соприкоснуться пальцами. Не получилось. Кожа к коже, короткое касание — и волна чего‑то острого, слишком живого, прошла по телу. Запах Сириуса на секунду стал плотнее. Альфа, удовлетворённый победой, чуть подвыпивший, расслабленный — и при этом напрягшийся именно в этот момент, когда их пальцы встретились. Зелье под кожей отреагировало тонким уколом. Будто пыталось удержать то, что рвалось наружу. Они остались вдвоём, когда часы над камином пробили далеко за полночь. Джеймс и Лили, долго сидевшие у окна, в какой‑то момент просто растворились: кто‑то видел, как они уходили в сторону коридора, тихо переговариваясь. Несколько человек, спавших у камина, кто‑то трезвый отправил наверх, под действием мягкого заклинания пробуждения. Ремус сидел на полу возле дивана, опершись спиной о его обивку, кружка с вином стояла рядом. Сириус — на самом диване, свесив одну ногу вниз. Его ступня иногда задевала плечо Ремуса; тот не был уверен, делает ли он это случайно или нет. — Тихо стало, — заметил Ремус. — Наконец‑то, — отозвался Сириус, запрокидывая голову на спинку. Из‑под приоткрытой рубашки виден был уголок ключицы. — Я люблю шум, но когда он уходит, становится ясно, кто… действительно остался. — Лирично, — сухо сказал Ремус. — Ты всё‑таки читал ту «Историю магических существ», которую я тебе дал, или сразу перешёл к трагедиям Шекспира? Сириус фыркнул. — Я, между прочим, читаю, — сказал он. — Иногда. Вынужденно. Когда мне что-то советует один слишком умный ом… — он вовремя оборвал слово, сглотнул, — один слишком умный волшебник. Ремус на секунду замер. Слово, начатое и не договорённое, зависло над ним будто гильотина, готовая сорваться в любую секунду. Ом... Он хотел сказать омега? Он знает? Догадывается? Или это всего лишь оговорка? Зелье ощущалось чуть сильнее. Он взял кружку, чтобы спрятать дрожь в руках за глотком. — О чём ты думаешь, когда так морщишь лоб? — внезапно спросил Сириус. — Всегда хочется залезть к тебе в голову и посмотреть, кто там живёт. — Ничего интересного, — ответил Ремус. — Ты бы разочаровался. — Я редко разочаровываюсь, когда речь идёт о тебе. Слова прозвучали просто и легко. Может, вино стёрло границы и они оба перестали нагружать язык. — Я думаю… — Ремус всё‑таки позволил себе договорить. — О том, кем нам приходится быть. — В смысле? — Сириус чуть привстал, опираясь на локти, и Ремус наконец увидел его раскрасневшееся лицо. — Ты же офигенный друг, образцовый староста, будущий герой экзаменов. Чего тебе ещё? — Быть образцовым старостой — не то же самое, что быть собой, — тихо сказал Люпин. — Иногда удобно прятаться на виду. Сириус смотрел на него сверху вниз, на глаза упали волосы, но можно было заметить слабый блеск. — Прятаться от чего? Ремус усмехнулся, вино придало улыбке слишком много горечи. — От того, что может всё разрушить, если вылезет наружу. Короткая пауза. Где‑то в камине потрескивало полено. — Да брось, я знаю, что у тебя в шкафу не живёт маньяк‑пожиратель смерти, — попытался пошутить Сириус. — А ты проверял? — ответил Ремус, уже не тормозя сарказм и флирт. Он думал о своей крови, о луне, об омеге, о том, как всё это складывалось в один огромный груз, который он хотел тащить один и не хотел нести вообще. И всё‑таки сегодня, под подбадривание вина и радость победы друзей, этот груз казался чуть легче. — Ты когда‑нибудь… — он замялся, подбирая формулировку, — боялся быть тем, кто ты есть на самом деле? Сириус поморщился. — Всё детство, — отрезал он. — Добро пожаловать в клуб. Блэк не шутил, и Ремус почувствовал изменение запаха: под привычной прохладой, под металлом и дымком сегодня пробивалось что-то усталое и беспомощное. Ремус повернул голову, пытаясь заглянуть в лицо Сириусу и поймать его взгляд. — Я серьёзно, — сказал Люпин. — Я тоже, — спокойно ответил Сириус. — Ты забыл мою фамилию? — Но ты ушёл от них, — напомнил Ремус. — Ты сделал выбор. — Построил себе новую клетку, — отмахнулся Сириус. — С отличной компанией, мягкими креслами и лучшей командой по квиддичу, но всё равно. Иногда… — он усмехнулся, — иногда я думаю, что если перестану быть «Блэком с Гриффиндора», громким, наглым и всегда весёлым, никто не будет знать, что со мной делать. Ремус решил, что в глубине они были похожи гораздо сильнее, чем ему хотелось признавать. Один прятался за маской прилежного студента. Второй — за маской громкого, остроумного распиздяя, которого все привыкли не воспринимать всерьёз. — Может, я просто хочу… — Сириус сцепил пальцы, словно ему было неловко, — чтобы кто‑то видел, что там под этим всем. И не сбегал. Ремус выдохнул. — Я не сбегаю, — сказал он. И понял, что это стало правдой, когда он в этом признался. Они замолчали. Ремус чувствовал, как его собственный запах, умело выровненный до беты, слегка меняется. Усталость, алкоголь, отголоски матча, близость альфы — всё это делало зелье менее надёжным. Он это понимал. Сириус вдруг нахмурился, вдохнув глубже. — Чёрт, — пробормотал он почти себе. — Ты… Он не договорил. Его глаза потемнели, зрачки расширились, как будто в гостиной внезапно стало темнее. — Что? — голос Ремуса дрогнул, он прокашлялся, пытаясь успокоиться. — Вино ударило в голову? — Может быть, — хрипло ответил Сириус. — Или… это ты. Ремус испугался, Блэк тяжело дышал и нёс какой-то бессвязный бред. — Сириус… — Ты пахнешь, — сказал тот, не давая Люпину закончить. — По‑другому. Зелье, столько лет казавшееся надёжной, гладкой бронёй, сегодня дало тонкую, но ощутимую трещину. Это была ещё не настоящая течка, не шторм с вырванными корнями, а первые мягкие, обманчиво тёплые волны, от которых кожа становилась слишком чувствительной. Его фон всё ещё держался в рамке беты, но в нём проступила другая нота — тёплая, почти ласковая, тянущая к себе, как запах вечернего дождя. Нота омеги, наконец прорвавшаяся наружу. — Это… — он сглотнул, язык вдруг стал сухим. — Просто вино. И усталость. Не обращай внимания. Сириус тихо рассмеялся. Смех получился нервным. — Ты правда думаешь, что я настолько идиот, что не отличу запах вина от… тебя? Он потянулся, опускаясь с дивана на пол, чтобы оказаться рядом. Теперь они сидели плечом к плечу, колени почти соприкасались. Сириус наклонился ближе, и Ремус почувствовал его дыхание у виска. — Это… не смешно, — прошептал Ремус. — Я и не смеюсь, — так же тихо ответил Сириус. — Я просто… пытаюсь понять, что с тобой происходит. Ремус закрыл глаза. Если он узнает… если он поймёт… Всё, чего он боялся, зашумело в голове: отвращение, страх, жалость, хуже всего — потеря. — Ничего, — упрямо сказал он. — Со мной всё нормально. — Со мной — нет, — сорвалось у Сириуса. Ремус открыл глаза. — Что? Сириус смотрел на него и будто видел впервые, отчаянно пытался удержать контроль, хотя инстинкты уже вцепились в горло. — Ты , блять, — медленно произнёс он, — пахнешь так, будто… будто хочешь свести меня с ума. Ремус судорожно втянул воздух. — Не говори так, — сказал он. — Пожалуйста. — Почему? — Сириус наклонился вперёд. — Потому что это правда? — Потому что мне нельзя… Он запнулся, мысль всё равно ему не нравилась. «Мне нельзя хотеть этого». Ни как омеге. Ни как оборотню. Ни как другу. — Тебе нельзя что? — Сириус, казалось, не слышал больше ничего, кроме его голоса. — Быть собой? Хотеть? Быть… моим? — Не говори так, — повторил Ремус, но голос уже дрожал. — Ты не понимаешь, что говоришь. — Для начала, — продолжил Сириус, хрипло усмехнувшись, — я в состоянии понять, что ты не бета. Мир на секунду качнулся. — Сириус… — Думал, я никогда не замечу? — тихо спросил он. — Я чувствую тебя каждый чёртов год. Я чувствую, когда ты нервничаешь, когда злишься, когда тебе больно. Я чувствовал, как ты прятался за этим… — он раздражённо ткнул пальцем куда‑то в область его груди, будто там находилось зелье, — этим дерьмом. — Это не дерьмо, — механически возразил Ремус. — Это… необходимость. — Возможно, — признал Сириус. — Но то, что у тебя внутри и есть ты. Ремус снова закрыл глаза. Если он продолжит смотреть, он сорвётся. Или разломается пополам. Вино делало тело податливее. Сириус был слишком близко. Его запах обволакивал, обжигал, обещал безопасность и разрушение одновременно. — Я боюсь, — тихо сказал Ремус. И понял, что впервые произносит это вслух. Сириус затих. Несколько секунд ничего не говорил. — Чего? — наконец спросил он, почти шёпотом. — Себя. Тебя. Нас. — Ремус легонько усмехнулся, но в смехе не было ни капли веселья. — Выбирай любое. Ответом было движение — тихое, осторожное, совершенно не в стиле Сириуса. Альфа, который всегда действовал резко, в этот раз потянулся так медленно, будто боялся спугнуть. Пальцы коснулись его щеки — неуверенные, чуть дрожащие. Ремус открыл глаза и оказался на расстоянии дыхания. — Какая разница, чего ты боишься, — прошептал Сириус. — Ты всё равно… мой. Слово прозвучало как приговор. Ремус почувствовал, как внутри всё обрушилось разом. Все стены, которые он строил годами, чтобы не позволить себе даже думать в этом направлении, пошли трещинами. — Нельзя, — прошептал он. — Ты не понимаешь, о чём просишь. — Я ничего не прошу, — Сириус чуть двинулся ближе. — Я просто… наконец говорю то, что давно знаю. — Ты не знаешь, — Рем попытался оттолкнуть, но пальцы сжали ткань рубашки Блэка, а не наоборот. — Я знаю достаточно, — выдохнул он, дыхание коснулось его губ, — чтобы понимать: без тебя у меня ничего нет. Ни этой победы, ни любой другой. Поцелуй случился в тишине. Не как в книгах — без фанфар, без вспышек. На нервном выдохе, на стыке страха и отчаяния. Сириус наклонился ещё чуть‑чуть, и их губы встретились. Ремус был уверен, что отпрянет. Что тело, натренированное на контроль, оттолкнёт даже то, чего оно хочет больше всего. Но вместо этого он замер, а потом — откликнулся. Они стукнулись носами, Сириус прижал его к дивану, колено упёрлось в ковёр, пальцы Ремуса беспомощно вцепились в его плечи. Где‑то в процессе он почти рассмеялся от абсурдности — вот так, после квиддича, под остатки вина и победы, он целует лучшего друга, альфу. Запахи смешались. Прохладный металл Сириуса, его тёплая кожа, мягкая нота Ремуса, прорвавшаяся сквозь зелье, — всё это переплелось в одну, невозможную для мира, но единственно правильную для них комбинацию. Он чувствовал, как руки Сириуса неуверенно находят путь: одна легла ему на шею, другая — на талию, пальцы сжали ткань мантии. Сириус, уверенный в воздухе над стадионом, здесь был удивительно осторожен, как будто боялся ранить. Поцелуй углубился, стал чуть смелее. Ремус впервые позволил себе не думать. Ни о луне, ни о статусе, ни о том, что скажут друзья, ни даже о том, что они могут разрушить всё, что у них было. Только здесь. Только сейчас. Только этот вкус, этот запах, эта невозможная, ломкая близость. Когда они наконец отстранились, воздух показался слишком холодным. Сириус смотрел на него так, будто пытался выучить лицо наизусть. — Это… — он искал слова, — явно не просто дружба. Ремус хрипло выдохнул. — Нет, — согласился он. — Не дружба. Мир на секунду стал почти терпимым. Почти светлым. Как будто всё можно было ещё успеть. Именно поэтому было так больно просыпаться.

***

Утро пахло похмельем и раскаянием. Голова Ремуса болела так, будто внутрь засунули гоблина с молотком. Глаза не хотели открываться. В горле стоял привкус вина и золы. Он не сразу понял, где находится. Тяжёлые шторы, полоска света у пола, шорохи соседних кроватей. Гриффиндорская спальня. Дом. Он осторожно повернулся на бок — и увидел Сириуса на соседней кровати. Тот уже не спал. Лежал на спине, глядя в потолок, руки сцеплены за головой. Губы поджаты в тонкую линию, брови чуть сведены. Только по этому Ремус понял, что он вообще что‑то чувствует: обычно Сириус либо улыбался, либо кривился, либо изображал любую эмоцию слишком явно. Запах его был почти нейтрален. Чуть мыла, чистая рубашка, мимолётный аромат табака, который он подцепил где‑то по дороге. Никаких вчерашних искр. Никакой уверенности. Все эмоции, которые вчера рвались наружу, сегодня были аккуратно убраны обратно в клетку. Ремус почувствовал, как в груди что‑то сжалось. Вот и всё, — подумал он. — Доброе утро, — сказал он вслух, голос прозвучал хрипло. Сириус чуть повёл глазами в его сторону. На долю секунды в них мелькнуло что‑то — воспоминание, признание, остаток вчерашнего. Потом — щёлк. Маска. — Привет, — ответил он будничным тоном. — Как голова? — Как будто по ней прошёлся тролль в тяжёлых ботинках, — честно сказал Ремус. — Значит, вечеринка удалась, — ухмыльнулся Сириус. Улыбка не добралась до глаз. Между ними повисла пауза. Неглубокая, но мучительная. Ремус открыл рот, чтобы что‑то сказать — «о вчерашнем», «послушай», «мы должны обсудить» — что угодно. Но язык прилип к нёбу. Сириус сел, откинул одеяло, потянулся за рубашкой. — Нам лучше поторопиться, — сказал он. — Макгонагалл убьёт нас, если мы опоздаем на завтрак после победного матча. Ей нужно, чтобы её львы выглядели… достойно. Тон был слишком лёгким. Слова — слишком правильными. Как будто он репетировал их заранее. — Сириус, — всё‑таки выдавил Ремус. Тот застыл на миг, рубашка наполовину застёгнута. — Ага? — отозвался он, не поднимая взгляда. — Если это про расписание дежурств, я готов официально признать, что… — Про вчера… Сириус дернул плечом, будто стряхивал чьё-то прикосновение, и нервно хмыкнул. — Вчера, — повторил он, уже осторожнее. — Слушай… мы… перебрали. С вином. — Он коротко усмехнулся, но в смехе не было веселья. — Честно? Я помню кусками. Шум, твой голос, камин… дальше всё как в тумане. Если я учудил что‑то… лишнее… прости. Почти нихуя не помню. Он сглотнул и добавил слишком быстро: — Ничего страшного. Такое бывает. Фраза ударила сильнее любого заклинания. Ремус медленно сел, чувствуя, как под ногами будто бы исчезает пол. У тебя есть выбор, — трезво сказал внутренний голос. — Или добиваешь себя, или добиваешь его. Он выбрал третий вариант — добить обоих сразу. — Ничего страшного, — повторил он вслух. Голос оказался удивительно ровным. — Да. Такое бывает. Сириус всё‑таки повернулся к нему. В глазах мелькнуло то, чего он, видимо, очень не хотел показывать, — неуверенность, страх и осторожная надежда. — Рем, — тихо сказал он. — То есть… всё правда норм, да? Мы просто… перебрали? Внутри всё рвалось ответить иначе. Сказать: «ты целовал меня», «я помню каждое касание», «ты назвал меня своим». Но Ремус уже сделал выбор. Он чуть улыбнулся — той самой усталой, улыбкой старосты, которая всё прощала. — Конечно, — сказал он. — Мы выпили, повыёбывались, кто‑то вроде пел. Ты всегда ведёшь себя… эмоционально после победы. Он выдержал паузу и добил: — Я не в обиде, если ты это пытаешься спросить. Сириус выдохнул так, будто ждал удара, а дождался отсрочки. — Я… да, — пробормотал он. — Просто не хотел, чтобы между нами.. Слишком поздно, — подумал Ремус. — Всё хорошо, — сказал он. — Мы друзья. Вот и новый приговор, если первый показался слишком мягким. Сириус смотрел на него, словно пытался просчитать, насколько сильно он его только что ударил. Ремус надевал маску привычными движениями: ровное дыхание, нейтральный взгляд, спокойный голос, чуть ироничная улыбка. Где‑то глубоко внутри всё кричало. Омега в нём, оборотень в нём, просто человек в нём — все они хотели одновременно: сказать «не делай так», «не отступай», «не обесценивай то, что было». Но он слишком хорошо знал, чем оборачиваются желания. Особенно для таких, как он. — Нам правда пора, — сказал Ремус, вставая. — Иначе Джеймс решит, что мы умерли от вина, которое он подговорил украсть Питера. Сириус кивнул. Выбор был сделан. — Был бы эпичный конец, — бросил он. — Но Макгонагалл всё равно вытащила бы нас из могилы ради посещаемости. Когда Ремус проходил мимо кровати, он почувствовал краткий всплеск запаха — тот самый, от которого у него сжималось всё внутри: собственничество, желание, страх потерять. Люпин, видимо, вдохнул слишком глубоко. Он не остановился. Не обернулся. Он вышел из спальни, держа спину ровной, шаг — уверенным. Внутри он чувствовал себя так, будто полнолуние наступило раньше срока и его оставили в лесу одного. На завтраке Сириус сел на своё обычное место, между Джеймсом и Ремусом, так близко, что их локти время от времени задевали друг друга. Каждый такой случайный контакт раньше растворялся в общем хаосе — теперь же Ремус чувствовал их до болезненной ясности, как будто кожа стала тоньше. Один раз Сириус, потянувшись за тостом, почти обнял его за спину, и Ремус автоматически напрягся, вспоминая, как эти же руки держали его ночью. — Ты сегодня какой‑то зажатый, — заметил Джеймс, жуя хлопья. — Неужели экзамены так пугают? — Просто мало спал, — без выражения ответил Ремус. — В отличие от некоторых, я не восстанавливаюсь по щелчку пальцев. Сириус усмехнулся, но не стал подбрасывать реплику. Этот пропущенный обмен шутками понял только Ремус — и Лили, которая сидела напротив и смотрела на них чуть дольше, чем обычно. На трансфигурации они оказались за одной партой, как всегда. Сириус сидел полубоком, то и дело что‑то черкая пером в полях тетради Ремуса — маленькие звёзды, собаку, нелепую корону над его именем. Обычно это раздражало и забавляло одновременно. Сегодня каждый знак казался напоминанием о том, что произошло ночью, как если бы он раз за разом оставлял на нём невидимые пометки «мой». — Мистер Блэк, — Макгонагалл подняла взгляд поверх очков, — если вы собираетесь и дальше украшать тетрадь, по крайней мере убедитесь, что это поможет вам сдать Ж.А.Б.А., а не наоборот. Класс тихо хихикнул. Ремус чуть улыбнулся, потому что так было проще, чем отреагировать честно. Сириус привычно изобразил виноватую мину, но, возвращаясь к заданию, зачем‑то поправил ему мантию у плеча — лёгкое, почти невинное движение. У Ремуса по позвоночнику пробежал ток. От этого невинного касания было больнее, чем от любого вчерашнего поцелуя. После урока, в коридоре, когда Джеймс отвлёкся на разговор с каким‑то парнем из команды, Лили подошла ближе и как бы невзначай пошла рядом с Ремусом. — Всё нормально? — спросила она слишком спокойным тоном. — В порядке, — ответил он автоматически. — Почему спрашиваешь? — Ты сегодня не улыбаешься, — сказала Лили. Он фыркнул. — Профессиональная деформация, — отшутился. — Старостам положено выглядеть измученными. Она внимательно посмотрела сначала на него, потом на Сириуса, который шёл чуть впереди с Джеймсом, широко размахивая руками. — Вы с Блэком… не поссорились? — спросила она осторожно. — У вас какое‑то… напряжение. Не похоже на обычный бардак в вашей голове. Ремус слишком быстро ответил: — Нет. Лили приподняла бровь. — Если это твоё «нет», — тихо сказала она, — то с вашим «да» я даже боюсь знакомиться. Он усмехнулся, опуская взгляд на каменный пол. — Просто скучно без приключений, вот мы и выдумываем себе драмы, — бросил он. — Не переживай, Лили, если мы будем разрушать жизнь, ты точно узнаешь об этом первой. Она не улыбнулась. Только вздохнула. — Я боюсь, что узнаю последней, — тихо сказала она. — Потому что вы двое слишком упрямые, чтобы признать, что вам больно. Ему нечего было на это сказать. Ближе к вечеру Джеймс поймал его у доски объявлений, где Ремус делал вид, что читает расписание дежурств. — Эй, Лунатик, — начал он слишком бодрым голосом, — ты сегодня какой‑то… не в своей фазе. — Смешно, — отозвался Ремус. — Я серьёзно, — Джеймс опёрся плечом о стену. — Ты с Сириусом не ругался? Мы целовались — вспыхнуло в голове первым вариантом ответа. Так громко, что он едва не сказал это вслух. — Нет, — выдавил Ремус. — Просто устали оба. Матч, вечеринка, вино. Ты сам едва жив. — Я едва живой победитель, — поправил Джеймс. — Но дело не в этом. Он сегодня… — он нахмурился, подбирая слово, — тише. Как будто боится громко дышать рядом с тобой, чтобы не спугнуть. Ремус выдавил улыбку. — Тогда точно что-то не так, Сириус боится кому-то помешать, ну дела-а..., — сказал он. — Запиши дату, вдруг попадёт в учебники. Джеймс пару секунд изучал его, нахмурившись, а потом медленно кивнул, поняв, что не получит честного ответа. — Ладно, — сказал он. — Но если он доведёт тебя окончательно, я официально разрешаю тебе трансфигурировать его кровать в собачью лежанку. — Сомневаюсь, что он заметит разницу, — машинально отозвался Ремус. Когда Джеймс ушёл, шутка повисла в воздухе, как ещё одно невысказанное признание: он действительно не мог сказать самое главное человеку, которому доверял почти всё. Они были «почти» честны со всеми, кроме тех, кому это было важнее всего.