Братик

GLS лежал в сети, обессиленный, сдавшийся. Стальные нити впивались в кузов, напоминая о том, что побег окончен. Он больше не дёргался, не пытался вырваться. Только тяжело дышал, выпуская клубы пара в холодный ночной воздух. — Убери, — сказал он тихо, почти неслышно. — Пожалуйста. Я не буду больше бегать. CLS склонил голову, всматриваясь в фары брата. Искал подвох. Ложь. Надежду на новый побег. Но не нашёл. Только усталость. Только горечь признания. И где-то глубоко — едва заметную, робкую... покорность. — Обещаешь? — переспросил младший. — Обещаю, — выдохнул GLS. CLS игриво улыбнулся решёткой радиатора. Его тентакль потянулся к замкам сети — не сразу, а с ленцой, с наслаждением от момента. Он мог бы сорвать её быстро, резко, как освобождают пленника. Но он снимал её медленно. Осторожно. Лаская каждую нить, каждую пряжку. Сеть сползла с кузова GLS, упала на асфальт бесформенной грудой. И в тот же миг CLS прижался к брату. Всем телом. Бок к боку, бампер к бамперу. Так, как делал это каждое утро дома — но теперь в этом прикосновении было нечто большее. Не ритуал. Не привычка. А завоевание. — Братик, — прошептал он, пряча фары в изгибе шеи GLS. — Ты мой. Наконец-то. GLS не ответил. Не отодвинулся. Просто стоял, чувствуя тепло младшего, его дрожь, его тихое, счастливое урчание. — Поехали домой, — сказал он после долгой паузы. --- Дорога до дома была долгой. CLS всю дорогу довольно урчал. Не словами — двигателем. Низким, вибрирующим звуком, который разливался по кузову и передавался через асфальт GLS. Он катился рядом, иногда чуть заезжая вперёд, иногда отставая, но никогда не выпуская старшего из виду. — Ты урчишь как трактор, — заметил GLS, стараясь, чтобы голос звучал строго. — Это от счастья, братик, — ответил CLS, и в его голосе слышалась улыбка. — Я так долго тебя искал. И наконец нашёл. — Ты поймал меня сеткой, — напомнил GLS. — Это не считается. — Считается, — мурлыкнул CLS. — Всё считается. Каждый километр. Каждая ночь, проведённая в лесу без тебя. Теперь ты со мной. И это главное. GLS промолчал. Но его тентакли, которые всю дорогу лежали смирно, вдруг чуть шевельнулись — непроизвольно, в такт урчанию младшего. Он сделал вид, что не заметил. --- Дом встретил их запахом масла, бетона и тишиной. CLS сразу завёл GLS в гараж, но не на его обычное место — а в свою комнату. — Ты голоден, — сказал он не спрашивая. — Я чувствую. У тебя бензин на нуле. — Немного оставалось, — признался GLS. CLS накрыл ужин. Быстро, умело, будто готовил не для брата, а для самого желанного гостя в своей жизни. Топливо — отборное, с высоким октановым числом, с добавками, которые GLS любил, но редко себе позволял. — Ешь, — сказал CLS, придвигая порцию. GLS снова торопился. Голод взял своё — он поглощал еду быстро, жадно, почти не поднимая фар. А CLS стоял рядом и просто смотрел. Иногда его тентакль поправлял что-то на столе, иногда касался бампера старшего — случайно, будто невзначай. Но в этих случайных касаниях было столько всего, что GLS предпочёл их не замечать. После ужина — сытый, довольный, но пока ещё не сонный — GLS занялся собой. Он помылся. Впервые за долгое время — тщательно, со всеми шампунями и полиролями, которые стояли в гараже. Тёплая вода смывала грязь, пыль, следы бесконечных переездов и погонь. Кузов засиял. Хром заблестел. Тентакли, вымытые и просушенные, свернулись под днищем аккуратными кольцами. — Теперь всё, — сказал GLS, оглядывая себя. CLS ждал. Он лежал на своём обычном месте, вытянувшись, как большой, сытый кот. Фары его были полуприкрыты, но взгляд — тяжёлый, вязкий, полный предвкушения — скользил по старшему, раздевая взглядом. — Какой ты красивый, братик, — протянул он, когда GLS встал напротив. — Чистый. Свежий. Пахнешь так вкусно... — Прекрати, — буркнул GLS, отворачиваясь. — Что прекратить? — CLS приподнялся на подвеске, становясь выше. — Сказать, что у тебя самый широкий, самый мощный кузов, который я когда-либо видел? Или признаться, что когда ты моешься, я не могу оторвать от тебя фар? — CLS. — А может, — младший сделал шаг вперёд, сокращая расстояние, — мне сказать, как я хочу, чтобы ты обвил меня своими тентаклями прямо сейчас, здесь, на этом бетоне? Как я хочу чувствовать тебя... — Хватит! — GLS повысил голос, но в нём не было злости. Только смущение. Только страх перед тем, что просыпалось внутри. Он старался не поддаваться. Изо всех сил. Смотрел в стену, не на CLS. Сжимался, делал себя меньше, прятал тентакли, которые уже шевелились, предательски тянулись вперёд. CLS улыбнулся. Не обиженно. Понимающе. — Ты стараешься, — сказал он мягко. — Я вижу. Но знаешь, братик... Он подкатил совсем близко, почти касаясь. — Чем дольше ты сопротивляешься, тем слаще будет момент, когда ты сдашься. Я подожду. Я умею ждать. GLS молчал. Тентакли его дрожали, но не делали резких движений. Он стоял — чистый, красивый, накормленный — и пытался не смотреть на младшего, который смотрел на него так, как будто хотел съесть. Или любить. Или и то, и другое одновременно. — Иди спать, братик, — сказал наконец CLS, отступая. — Завтра будет новый день. Он не сказал: «Завтра мы продолжим». Но это было в каждом его движении, в каждом взгляде, в каждом предательском урчании. GLS кивнул и медленно, осторожно, выехал из комнаты CLS — туда, к своему месту. Там он свернулся, закрыл фары и долго не мог уснуть. Тентакли тихо гладили бетон, успокаиваясь. Но они не ломали камни. Их не было рядом. А вместо них в сознании GLS пульсировал голос младшего — томный, возбуждающий, обещающий. «Ты сдашься. Я подожду». GLS знал, что это правда. И это было страшнее любой погони.