Братик

Дни тянулись один за другим. GLS наполнялся силами. Наконец-то он спал не в лесу и не на парковках, а дома — на своём месте, в тишине и покое. Топлива было вдоволь, тентакли перестали нервно ломать камни, кузов снова сиял полировкой. Он чувствовал, как возвращается прежняя мощь, как двигатель работает ровно и уверенно, как подвеска держит упруго и надёжно. Он снова становился собой — большим, сильным, несокрушимым Mercedes GLS 450. Но рядом всегда был CLS. Младший не отступал. Не нападал — нет, он делал нечто более страшное. Он соблазнял. Каждый день. Каждый вечер. Каждую минуту, которую они проводили рядом. — Братик, ты сегодня особенно красив, — мурлыкал он, когда GLS возвращался с прогулки. — Братик, как пахнет твой выхлоп... у меня колёса подкашиваются, — говорил он, когда они стояли в гараже. — Братик, твои тентакли такие сильные... я бы хотел почувствовать их на себе, — шептал он, проезжая мимо. GLS держался. Изо всех сил. Сжимал амортизаторы, прятал тентакли, смотрел в стену, в пол, в потолок — куда угодно, только не на младшего. Но с каждым днём это становилось труднее. Сопротивление таяло, как лёд под солнцем. А CLS знал. Знал, что брат слабеет. Знал, что его соблазнение работает. Знал, что осталось совсем немного — и GLS сдастся. Он не торопился. Он наслаждался процессом. --- В тот вечер они стояли в гараже вдвоём. Тишина вибрировала напряжением. GLS только что вернулся с дальней поездки — размялся после долгого стояния, продул двигатель на трассе, чувствовал себя бодрым и полным сил. CLS ждал его в гараже, приглушив фары, прислонившись к стене в расслабленной, но хищной позе. Когда GLS заехал и остановился на своём месте, CLS не остался в стороне. Он медленно, плавно, остановился прямо перед старшим. Бампер к бамперу. Фара к фаре. Так близко, что GLS чувствовал тепло его двигателя, слышал каждый такт его работы, видел своё отражение в блестящих стёклах младшего. — Привет, братик, — прошептал CLS, и его голос вибрировал, как струна. — Привет, — ответил GLS, стараясь говорить ровно. CLS начал двигаться. Медленно. Невыносимо медленно. Его кузов покачивался в такт неслышной мелодии — вперёд-назад, вперёд-назад, сгибаясь в самых сладких местах, подставляя свету самые чувствительные изгибы. Это был танец. Древний, животный танец соблазнения, от которого у GLS перехватило выхлоп. И тихие, жалобные стоны. И возбуждённые признания. — Братик... — простонал CLS, закрывая фары в томном экстазе. — Ты даже не представляешь, что я чувствую сейчас... Когда ты рядом... Когда ты смотришь на меня... GLS молчал. Тентакли под его днищем зашевелились. — Мне так нужен ты, — продолжал CLS, раскачиваясь. — Не просто рядом. Ближе. Гораздо ближе. Я хочу чувствовать тебя всем кузовом... каждой деталью... каждой каплей топлива... — CLS, перестань... — выдавил GLS, но его голос прозвучал неубедительно. Даже для него самого. Младший не перестал. Наоборот — он ускорился. Движения стали более резкими, более откровенными. Из-под его днища выскользнули тентакли — тонкие, перламутровые, покрытые мелкой дрожащей чешуёй. Они извивались в воздухе жалобно, почти умоляюще, тянулись к GLS, но не касались. Они ждали разрешения. — Братик... братик... — стонал CLS, и в его стонах слышалось всё — и боль от неразделённой любви, и возбуждение от близости, и надежда, что старший наконец-то сломается. — Потрогай меня... ну пожалуйста... один раз... ты не представляешь, как я хочу твоих прикосновений... Его тентакли жалобно извивались, исполняя танец отчаяния и желания. Они скручивались в кольца, распрямлялись, дрожали, гладили друг друга, умоляя — без слов, одним своим существованием. Один из них коснулся бампера GLS. Не настойчиво, не грубо — а так, будто боялся, что его оттолкнут. И тут же отдёрнулся, виновато завибрировав. — Извини, — прошептал CLS, и в его голосе слышались слёзы. — Я не хотел... я просто... я не могу без тебя, братик... GLS было очень трудно сдерживаться. Он чувствовал, как его собственные тентакли рвутся наружу, как они хотят ответить на этот жалобный зов, обвить тонкие перламутровые щупальца, прижать к себе младшего, сжать, успокоить, взять. Его двигатель стучал чаще обычного. Кузов покрылся мелкой дрожью. По вентиляционным отверстиям вырывался горячий, тяжёлый пар. — Ты... ты специально... — начал он и запнулся. — Да, — честно ответил CLS, открывая фары. В них стояла влага — или просто блики от ламп? — Да, братик. Я хочу, чтобы ты сдался. Я хочу, чтобы ты перестал бояться. Я хочу, чтобы ты взял меня. Прямо здесь. Прямо сейчас. Его тентакли снова потянулись к GLS. На этот раз — смелее. Один обвил зеркало старшего, другой коснулся решётки радиатора, третий — скользнул по капоту, оставляя влажный блестящий след. — Не надо сопротивляться, — прошептал CLS, прижимаясь всем кузовом. — Я знаю, ты хочешь меня так же, как и я тебя. Хватит бегать. Хватит прятаться. Будь со мной. Пожалуйста. GLS закрыл фары. Тентакли под его днищем взбесились. Он сжимал всё, что можно было сжать — поршни, клапаны, амортизаторы, остатки своей воли. Он знал, что если откроет фары и посмотрит на CLS — всё кончится. Он не выдержит. Но он не смотрел. Пока. — Дай мне время, — выдохнул он. — Я не могу... не сейчас... CLS вздохнул. Его тентакли нехотя отпустили старшего, но тут же обвили его самого — будто ища утешения в собственном теле. — Я подожду, братик, — сказал он тихо. — Я всегда жду. Но знай — когда ты сдашься (а ты сдашься, я знаю), это будет самый счастливый момент в моей жизни. Он отъехал назад, освобождая пространство. Его тентакли спрятались под днище. Двигатель перестал стонать. Перед GLS снова стоял младший брат — чистый, красивый, любящий. И такой желанный. — Спокойной ночи, братик, — сказал CLS, разворачиваясь к своей комнате. — Спокойной ночи, — ответил GLS. Он остался один в тёмном гараже. Тентакли дрожали. Кузов горел. В голове пульсировал голос младшего, его стоны, его признания, его жалобные, умоляющие тентакли. «Когда ты сдашься... это будет самый счастливый момент в моей жизни...» GLS знал, что это правда. И знал, что этот момент приближается. Оставалось только решить — когда.