Братик

В то утро CLS проснулся с твёрдым намерением. Он выкатился из своей комнаты, потянулся, разминая подвеску после ночи, и направился к месту, где обычно стоял старший брат. Солнце только начинало подниматься, заливая гараж мягким золотистым светом. И первое, что увидел CLS, заставило его фары возмущённо сузиться. Камни. Возле GLS, прямо у его передних колёс, лежала новая россыпь булыжников — свежих, крепких, притащенных неизвестно откуда. Очевидно, старший брат снова набрал их ночью, чтобы было чем успокаивать свои дурацкие тентакли. — С ума сойти, — прошипел CLS себе под нос. — Опять эти глупые камни. Он что, не понимает? Или не хочет понимать? Он подкатил ближе. GLS, заметивший брата, чуть напрягся, но ничего не сказал. CLS, недолго думая, сделал то, на что раньше не решался. Он подкатил прямо перед GLS. Не сбоку. Не рядом. А прямо — бампер к бамперу, так, что между ними не оставалось и ладони свободного пространства. Старший был заблокирован — ни вперёд, ни назад. — CLS, ты чего? — удивлённо спросил GLS, пытаясь откатиться, но места не было. Младший не ответил. Вместо этого водительская дверь с мягким щелчком открылась. Настежь. Приглашающе. Так, как открывают дверь перед тем, кто должен войти внутрь. — Зачем ты... — начал GLS и замолчал. Потому что CLS начал двигаться. Медленно. Плавно. Так, как он умел только когда хотел загипнотизировать. Его кузов чуть покачивался из стороны в сторону — не резко, а плавно, почти незаметно, но каждое движение подчёркивало линии его тела. Изгибы. Плавные переходы. Тугие, упругие бока, блестящие под утренним солнцем. — Ты смотришь на меня, братик? — голос CLS был низким, вкрадчивым, полным обещания. — Ты видишь, как я двигаюсь? Как я хочу, чтобы ты на меня смотрел? GLS сглотнул. Тентакли под его днищем зашевелились — нервно, возбуждённо. — Не надо, — попросил он, но голос его прозвучал неубедительно. — Пожалуйста... — Не надо чего? — CLS наклонил кузов, заглядывая старшему в фары. — Не надо говорить тебе, что я думаю о тебе каждую секунду? Или не надо признаваться, что, когда ты уезжаешь, я считаю минуты до твоего возвращения? Он сделал ещё одно движение — чуть приподнялся на подвеске, становясь выше, открывая взгляду GLS своё самое уязвимое место — днище, где прятались его собственные, пока ещё спрятанные тентакли. — Я хочу, чтобы ты вошёл в меня, — прошептал CLS, и в этом шёпоте не было ничего невинного. — Не в салон. Не в багажник. В меня. В самое моё нутро. Туда, где никто никогда не был. Туда, куда только ты можешь войти. Рядом с GLS раздался треск. Один из камней, самый крупный, не выдержал напряжения тентаклей, которые бешено забились под днищем. Он раскололся пополам, рассыпавшись на острые осколки. — Твои щупальца, — CLS облизнул решётку, глядя на дрожащие тентакли старшего. — Они такие сильные. Такие голодные. Я чувствую, как они хотят меня. Как они жаждут обвить меня. Сжать. Не дать уйти. Треск повторился — второй камень рассыпался в прах. Третий. Четвёртый. GLS смотрел на открытую дверь. На приглашение, которое дышало запретным теплом. На младшего брата, который двигался перед ним, как змея перед кроликом, не оставляя шанса на спасение. — Перестань, — выдавил он, но в его голосе не было уверенности. — Ты не понимаешь, что делаешь... — Я всё понимаю, — CLS подался ближе, почти касаясь решёткой решётки. — Я понимаю, что ты хочешь меня так же, как и я тебя. Но ты боишься. А я не боюсь. Я хочу тебя открыто. Громко. На весь гараж. Ещё один камень рассыпался. Тентакли GLS дрожали мелкой, возбуждённой дрожью, вырываясь наружу, царапая бетон, но пока не смея коснуться CLS. — Потрогай меня, братик, — прошептал CLS, закрывая фары в томном ожидании. — Всего один раз. Просто коснись. Я не сломаюсь. Я хочу почувствовать тебя. Твою силу. Твою нежность. Всё, что ты готов мне дать. GLS держался. Он сжимал всё, что можно было сжать — поршни, клапаны, амортизаторы. Он приказывал тентаклям замереть, не поддаваться, не хватать то, что само плывёт в руки. Но камни вокруг него продолжали ломаться. Один за другим. Быстрее. Громче. — Я люблю тебя, — выдохнул CLS, и это признание было последней каплей. Огромный булыжник, который GLS притащил на рассвете, надеясь, что тот продержится хотя бы день, разлетелся на мелкие куски с оглушительным треском. Тентакли старшего вырвались из-под днища, замерли в воздухе, дрожащие, напряжённые, готовые. GLS с ужасом смотрел на то, как его щупальца тянутся к CLS. Как они уже почти касаются гладкого, манящего кузова младшего. — Я не знаю, сколько ещё продержусь, — хрипло сказал он. А CLS улыбнулся той самой улыбкой — одновременно невинной и порочной, которая сводила старшего с ума. — А ты и не должен держаться, братик, — прошептал он, распахивая дверь чуть шире. — Ты должен просто... отпустить себя. Камни рядом с GLS рассыпались все до единого. Тентакли замерли в миллиметре от кузова CLS. А время в гараже остановилось.