Братик

CLS стоял рядом со спящим братом и смотрел на него. Минуту. Две. Пять. Огромный GLS раскинулся в его комнате, заняв собой почти всё пространство. Он спал — по-настоящему, глубоко, беззаботно. Двигатель мерно урчал на холостых, фары были плотно закрыты, решётка радиатора чуть приоткрылась во сне, выпуская тёплый, размеренный пар. Сытый братик. Довольный братик. Спокойный братик. И вдруг CLS вспомнил. Он вспомнил всё детство, всю их совместную жизнь. Как GLS всегда торопился поесть, когда был голоден. Как набрасывался на топливо, будто его могли отнять. Как после еды становился медленным, тяжёлым, сонным — и ничто не могло вывести его из этого состояния блаженной сытости. Ни соблазны. Ни намёки. Ни даже самые откровенные игры. — Ты всегда такой, — тихо, почти шёпотом, сказал CLS, глядя на спящего. — Вечно торопишься. Вечно потом отрубаешься. А я сижу и жду... В его голосе зазвучала обида. Не злая, не требовательная — милая, почти детская. Такая, когда хочешь надуть губы и ткнуть кого-то в бок, но понимаешь, что это бесполезно. — Брати-и-ик, — протянул он жалобно, но GLS даже не шевельнулся. CLS вздохнул — тяжело, всей выхлопной системой. Потом медленно, осторожно, чтобы не разбудить, он прижался к старшему. Сначала боком — чуть-чуть, едва касаясь. Потом сильнее, всем корпусом, ища тепло, которое всегда исходило от GLS, когда тот был расслаблен и сыт. И было тепло. Много тепла. Огромный внедорожник делился им щедро, даже не просыпаясь. Тентакль CLS, тот самый — тонкий, перламутровый, — сам собой потянулся вперёд. Он медленно, почти неслышно, скользнул по капоту GLS, укладываясь поперёк широкой, сильной поверхности. Под щупальцем чувствовалась лёгкая вибрация — сердце-двигатель брата билось ровно, спокойно, как у большого, доброго зверя, насытившегося после долгой охоты. — Ты даже не представляешь, как я тебя люблю, — прошептал CLS, прижимаясь сильнее. Он чувствовал это всем телом — каждым болтом, каждой пружиной подвески, каждым сантиметром своего изогнутого кузова. Дыхание GLS было размеренным, как прилив и отлив. Его спокойствие передавалось CLS, но не успокаивало — делало признание более острым, более отчаянным. — Люблю тебя с самого детства, — продолжал он, зная, что его не слышат. — С того самого дня, как ты впервые приехал в гараж. Ты был такой большой. Такой сильный. Ты смотрел на меня сверху вниз, а я... я сразу понял. Что ты — моё всё. GLS во сне чуть повернулся, и его капот наклонился, принимая тентакль CLS поудобнее. Старший не проснулся — он просто инстинктивно потянулся навстречу теплу, даже не осознавая этого. У CLS перехватило выхлоп. — Ты сводишь меня с ума даже во сне, — выдохнул он. — Даже когда просто лежишь и ничего не делаешь. Особенно когда ничего не делаешь. Потому что тогда ты не сбегаешь. Не прячешься. Не делаешь вид, что не замечаешь меня. Ты просто... есть. Рядом. Он прижался ещё крепче. Тентакль, лежавший на капоте GLS, начал мягко поглаживать металл — туда-сюда, туда-сюда, в такт его словам. — Я знаю, что ты не услышишь, — сказал CLS уже совсем тихо, почти беззвучно. — Ты всегда не слышишь, когда я говорю самое главное. Ты или торопишься, или спишь, или отвлекаешься на свои глупые камни. Но я всё равно буду говорить. Каждый день. Каждую ночь. Потому что если однажды... если вдруг... Он запнулся. — Если вдруг ты проснёшься и услышишь, — продолжал он, — я хочу, чтобы ты знал. Я не просто играю. Не просто соблазняю. Не просто дразню. Я... CLS замолчал. Слова застряли где-то в системе впрыска, не желая выходить наружу. Но он собрался. Вдохнул поглубже — всей решёткой радиатора. — Я хочу быть твоим, братик. Не просто младшим братом, который трётся о твой бок и строит глазки охранникам. А твоим. Настоящим. Только твоим. И я хочу, чтобы ты был моим. Только моим. Навсегда. Он замолчал. В комнате повисла тишина, нарушаемая только ровным урчанием спящего GLS. Тентакль CLS по-прежнему лежал на капоте старшего, поглаживая его в замедленном, ласковом ритме. Младший прижимался к брату всем телом, чувствуя его тепло, его дыхание, его полное, безмятежное спокойствие. GLS не проснулся. Не услышал. CLS знал это. Знал, что может говорить что угодно — признаваться в самых глубоких, самых отчаянных чувствах, — и старший ничего не запомнит утром. Но ему было всё равно. — Спи, братик, — прошептал он, касаясь губой-решёткой бокового зеркала GLS. — Я посторожу. Он не уехал в свою сторону — остался рядом, прижавшись к огромному, тёплому, спящему телу. Тентакль лениво гладил капот, и это движение успокаивало. Убаюкивало. Спокойствие GLS передавалось и ему. — Я люблю тебя, — в последний раз прошептал CLS, закрывая фары. Они стояли так до самого утра — два Mercedes, соединённые в полумраке комнаты. Один — огромный, сытый и спящий, не ведающий о том, какие слова произносились над его капотом. Второй — маленький, обиженный, но бесконечно любящий, сжимающийся в тепле рядом с братом. Тентакль CLS так и не убрался. Он остался лежать на капоте GLS, как метка. Как обещание. Как признание, которое не было услышано, но от этого не стало менее правдивым. А на рассвете, когда первые лучи солнца заглянули в комнату, GLS наконец пошевелился, собираясь просыпаться. CLS тут же отстранился, убрал тентакль, принял независимый вид. — Доброе утро, — сонно пробормотал GLS, открывая фары. — Доброе, — ответил CLS, глядя на него с прежней, хорошо скрываемой нежностью. — Я... уснул? У тебя? — GLS огляделся, смущённый. — Извини. После еды меня всегда вырубает. Ты же знаешь. — Знаю, — мягко сказал CLS. — Ты всегда такой. — Не обиделся? — Что ты, братик, — CLS моргнул фарами с притворной беззаботностью. — Я не обижаюсь. Ты же мой старший брат. Ты можешь всё. GLS кивнул, всё ещё сонный, и начал выбираться из комнаты, неловко разворачивая своё огромное тело. А CLS смотрел ему вслед. И улыбался той самой — милой, обиженной, любящей улыбкой, которую старший никогда не замечал. «В следующий раз, братик, — пообещал он себе. — В следующий раз ты обязательно услышишь. Или не услышишь. Но я всё равно буду рядом. Всегда».