Братик

Каждый вечер теперь превращался в испытание. GLS стоял на своём обычном месте в гараже, но покой ушёл безвозвратно. Вместо него пришло напряжение — густое, тягучее, как смола. Оно заполняло каждый узел, каждую магистраль, каждую потайную полость его огромного тела. И камни... камни вокруг него страдали первыми. GLS бросил взгляд в угол, где ещё утром лежала россыпь крепких булыжников — тех самых, что годами служили ему утешением в минуты тревоги. Теперь от них осталась лишь крошка и мелкий щебень. Один — расколот надвое. Второй — рассыпался в пыль. Третий — и вовсе превратился в горку гравия, которую тентакли перетирали в ночи, сами того не замечая. «Ещё немного, — подумал GLS, глядя на эту картину. — И мне не хватит камней. А потом... что тогда?» Он не хотел думать о том, «что тогда». Не хотел представлять, на что переключится его жажда, когда камни закончатся. Но младший, казалось, читал его мысли. И играл с ним. --- CLS в последние дни преобразился. Нет, внешне он оставался всё тем же — изящным, быстрым, с идеальными линиями кузова. Но в его движениях, в его взглядах, даже в звуке его двигателя появилось нечто новое. Он играл. Днём он выезжал на солнечную площадку, но делал это так, чтобы GLS мог видеть его через открытые ворота гаража. Он потягивался, выгибая спину-кузов, подставляя солнцу самые укромные изгибы. Он притормаживал у зеркальной стены дома и подолгу рассматривал себя — но краем фары всегда следил, наблюдает ли старший. Он соблазнял. Когда GLS выходил из гаража проветрить мотор, CLS оказывался рядом — будто случайно, будто по делу. Он поворачивался так, чтобы подчеркнуть свою фигуру. Он открывал дверь и медленно, очень медленно её закрывал. Он включал музыку в салоне и делал громче басы — так, чтобы вибрация разносилась по всей округе. И каждый раз, ловя на себе взгляд GLS, он делал вид, что ничего не происходит. Фары округлялись в притворном удивлении, решётка складывалась в невинную улыбку. — Что, братик? — спрашивал он с самым невинным видом. — Я тебе мешаю? Просто греюсь на солнышке. GLS сжимал амортизаторы. Тентакли под его днищем скребли бетон, оставляя глубокие царапины. — Нет, — выдавливал он. — Не мешаешь. А внутри него всё горело. Стыд — за то, что он вообще на это смотрит. За то, что замечает каждый изгиб, каждый намёк. За то, что его тентакли уже не просто хотят — они жаждут. --- Самый тяжёлый вечер случился ближе к концу недели. GLS стоял в гараже, пытаясь привести мысли в порядок. Рядом не было камней — он переломал все, какие нашёл. Тентакли медленно ворочались под ним, не находя выхода своему напряжению. И тут он услышал мягкий шорох шин. CLS выкатился из своей комнаты и, вместо того чтобы уехать на улицу, направился прямо к GLS. Жажда Каждый вечер теперь превращался в испытание. GLS стоял на своём обычном месте в гараже, но покой ушёл безвозвратно. Вместо него пришло напряжение — густое, тягучее, как смола. Оно заполняло каждый узел, каждую магистраль, каждую потайную полость его огромного тела. И камни... камни вокруг него страдали первыми. GLS бросил взгляд в угол, где ещё утром лежала россыпь крепких булыжников — тех самых, что годами служили ему утешением в минуты тревоги. Теперь от них осталась лишь крошка и мелкий щебень. Один — расколот надвое. Второй — рассыпался в пыль. Третий — и вовсе превратился в горку гравия, которую тентакли перетирали в ночи, сами того не замечая. «Ещё немного, — подумал GLS, глядя на эту картину. — И мне не хватит камней. А потом... что тогда?» Он не хотел думать о том, «что тогда». Не хотел представлять, на что переключится его жажда, когда камни закончатся. Но младший, казалось, читал его мысли. И играл с ним. --- CLS в последние дни преобразился. Нет, внешне он оставался всё тем же — изящным, быстрым, с идеальными линиями кузова. Но в его движениях, в его взглядах, даже в звуке его двигателя появилось нечто новое. Он играл. Днём он выезжал на солнечную площадку, но делал это так, чтобы GLS мог видеть его через открытые ворота гаража. Он потягивался, выгибая спину-кузов, подставляя солнцу самые укромные изгибы. Он притормаживал у зеркальной стены дома и подолгу рассматривал себя — но краем фары всегда следил, наблюдает ли старший. Он соблазнял. Когда GLS выходил из гаража проветрить мотор, CLS оказывался рядом — будто случайно, будто по делу. Он поворачивался так, чтобы подчеркнуть свою фигуру. Он открывал дверь и медленно, очень медленно её закрывал. Он включал музыку в салоне и делал громче басы — так, чтобы вибрация разносилась по всей округе. И каждый раз, ловя на себе взгляд GLS, он делал вид, что ничего не происходит. Фары округлялись в притворном удивлении, решётка складывалась в невинную улыбку. — Что, братик? — спрашивал он с самым невинным видом. — Я тебе мешаю? Просто греюсь на солнышке. GLS сжимал амортизаторы. Тентакли под его днищем скребли бетон, оставляя глубокие царапины. — Нет, — выдавливал он. — Не мешаешь. А внутри него всё горело. Стыд — за то, что он вообще на это смотрит. За то, что замечает каждый изгиб, каждый намёк. За то, что его тентакли уже не просто хотят — они жаждут. --- Самый тяжёлый вечер случился ближе к концу недели. GLS стоял в гараже, пытаясь привести мысли в порядок. Рядом не было камней — он переломал все, какие нашёл. Тентакли медленно ворочались под ним, не находя выхода своему напряжению. И тут он услышал мягкий шорох шин. CLS выкатился из своей комнаты и, вместо того чтобы уехать на улицу, направился прямо к GLS. — Привет, — тихо сказал он. — Привет, — ответил GLS, стараясь не смотреть на него. Но CLS не уходил. Он приближался. Медленно, плавно, почти бесшумно. — Скучно одному, — протянул младший, паркуясь так близко, что от бампера до бампера оставалось не больше ладони. — Можно я просто постою рядом? Ты не против? — Можно, — хрипло выдавил GLS. CLS встал рядом. Вплотную. Чуть коснулся боком — демонстративно случайно, будто не рассчитал расстояние. И замер. Наступила тишина. Тяжёлая, густая, почти непереносимая. — Мне с тобой хорошо, — вдруг сказал CLS совсем тихо. — Знаешь? Ты такой... большой. Тёплый. Надёжный. — Он чуть склонил голову-кузов. — Ты всегда был для меня самым родным. GLS не мог дышать. Его двигатель, казалось, вообще остановился. — Братик, — прошептал CLS. Жалобно. Ласково. Невинно. Так, как говорят с тем, от кого ждут защиты. И этот голос, это слово, эта близость — всё это ударило по GLS сокрушительной силой. Под ним взбесились тентакли. Они бились о защиту днища, стучали по раме, извивались в неистовом желании вырваться наружу. Их жажда была острой, как лезвие, и голодной, как у зверя, не евшего неделю. Они хотели обвить. Сжать. Прижать к себе это изящное, гибкое, такое манящее тело. — Ты... — начал GLS и осекся. Голос отказал. Слова застряли где-то в выхлопной системе. CLS посмотрел на него — прямо, открыто, с притворной заботой. — Что-то случилось, братик? — спросил он, чуть наклоняясь ближе. — Ты какой-то напряжённый в последнее время. Всё хорошо? Его фары сияли невинностью. Абсолютной, бездонной невинностью, за которой угадывалось нечто совсем иное. GLS боролся. Из последних сил. Тентакли рвались наружу, требуя свободы. Требуя прикосновений. Требуя CLS. — Всё... хорошо, — прохрипел GLS, заставляя себя оставаться неподвижным. — Просто... устал немного. — Бедный мой братик, — мурлыкнул CLS и, прежде чем GLS успел среагировать, прижался к нему сильнее — всем боком, всей своей длиной, всем своим теплом. — Дай я постою рядом. Тихонько. Это ведь помогает? Помогает. GLS закрыл фары. Он не мог на это смотреть. Не мог наблюдать, как его собственное тело предаёт его, как тентакли уже почти прорывают защиту, как жажда застилает разум чёрной пеленой. «Я должен... я должен сдержаться... — билось в голове. — Он не понимает, что делает... или... или понимает слишком хорошо...» Он простоял так несколько минут — каменное изваяние, готовое в любой момент разрушиться. А CLS тихо урчал рядом, иногда чуть потираясь о брата, иногда издавая маленькие, едва слышные звуки — не то мурлыканье, не то жалобный зов. Наконец, он отстранился. — Ладно, не переживай, — сказал он, лениво потягиваясь. — А то тебе, наверное, отдохнуть нужно. — И, разворачиваясь, бросил через плечо с той же пугающей невинностью: — Спокойной ночи, братик. Сладких снов. И укатил в свою комнату, оставив дверь открытой ровно настолько, чтобы GLS мог видеть полоску света. GLS остался один. В темноте. С беснующимися тентаклями и мыслями, которые было уже не остановить. Он посмотрел на кучку щебня — всё, что осталось от последнего камня. Потом перевёл взгляд на полуоткрытую дверь комнаты младшего. «Ещё немного, — подумал он с тоской и страхом. — Ещё немного, и у меня не останется камней. А потом... потом я не смогу сдерживаться. И тогда...» Он не закончил мысль. Потому что даже думать об этом было слишком опасно. Тентакли тихо, но настойчиво царапали бетон. Ждали. Надеялись. Голодали. А из комнаты CLS всё так же лился тёплый, манящий свет.