a movie about an imaginary paradise

02:00.       Тэхен шёл по коридору, залитому тусклым светом одной-единственной лампочки, и каждый шаг давался ему так, будто ноги налились свинцом. За спиной — его комната с разобранной кроватью и скомканным одеялом, которое пахло им одним. Впереди — дверь. Та самая дверь, к которой он не решался подходить три года.       Он остановился в двух шагах. Прислонился плечом к холодной стене, чувствуя, как шершавая штукатурка царапает кожу сквозь тонкую футболку.       «Зачем я здесь?»       Вопрос был глупым. Он знал зачем. Он не мог больше лежать в темноте, уставившись в потолок, и слушать, как бьётся сердце — слишком громко, слишком часто, как у зверя, которого загнали в клетку.       Тэхен закрыл глаза. Вдохнул. Выдохнул. Грудь поднялась и опустилась, и вместе с дыханием ушла часть напряжения — но не вся. Та, другая часть, которая жила в нём три года, никуда не уходила. Она сидела под рёбрами, тёплая и липкая, как заживающая рана, которую постоянно чешут, но нельзя трогать.       Он открыл глаза.       Дверь была старой, крашенной серой краской, которая в некоторых местах облупилась, обнажая тёмное дерево. Ручка — обычная, дешёвая, из тех, что ставят в съёмных квартирах. Тэхен смотрел на неё и не мог заставить себя поднять руку.       «А если он прогонит? Если скажет «уйди» — что тогда?»       Тогда он уйдёт. Снова. Как ушёл три года назад, когда Юнги закрыл перед ним дверь и не открыл, сколько бы он ни стучал. Тэхен помнил этот звук — глухие удары кулака о дерево, мольбу, срывающийся голос. И тишину за дверью. Тишину, которая длилась три года.       Он почти развернулся, когда дверь открылась сама.       Юнги стоял на пороге. Без куртки, в одной футболке и старых спортивных штанах. Босой. Волосы взлохмачены — видно, не спал, ворочался, как и он. В полосе света, падающей из комнаты, его лицо казалось вырезанным из старой кости — острые скулы, впалые щёки, тени под глазами. Но глаза… глаза смотрели так, будто он ждал. Или знал, что Тэхен придёт. — Ты чего здесь? — спросил Юнги. Голос хриплый — то ли со сна, то ли от того, что долго молчал.       Тэхен хотел ответить, но слова застряли в горле. Он просто стоял, смотрел на Юнги, и чувствовал, как под рёбрами разливается тепло — то самое, которое он пытался убить тремя годами одиночества. — Не мог уйти, — наконец выдавил он. — Думал, ты прогонишь.       Юнги молчал несколько секунд. В комнате за его спиной тикали часы. Тэхен слышал каждый тик, каждый удар секундной стрелки, и почему-то это казалось самым важным звуком в мире. — Не прогоню, — сказал Юнги. И отошёл от двери. 02:07.             Он сел на кровать, не включая свет. Тэхен остался стоять у двери, не решаясь войти дальше порога. Смотрел в пол, на свои ботинки, которые натёрли ноги — он бесцельно бродил по коридорам, пока остальные спали. — Садись, — сказал Юнги. Без приказа, без просьбы — просто позволил.       Тэхен опустился на пол, прислонившись спиной к стене. Ноги поджал, обхватил колени руками. В этой позе он выглядел огромным и одновременно жалким — плечи шире дверного проёма, а глаза как у побитого пса.       Юнги смотрел на него сверху вниз и чувствовал, как внутри поднимается глухая, тягучая злость.       «Что он делает? Зачем пришёл? Чтобы снова разбередить то, что едва зажило?»       Он хотел сказать это вслух — резко, зло, как привык за последние три года. Но когда открыл рот, вышло совсем другое: — Ты не спал. — Нет, — глухо ответил Тэхен. — А ты? — Тоже.       Тишина. В ней было всё — годы разлуки, несчётное количество обид, попытки забыть и невозможность это сделать. Юнги смотрел на стриженый затылок Тэхена, на его руки, сжимающие колени, и вдруг понял: он не хочет злиться. Он устал злиться. Злость высасывает силы, а сил и так почти не осталось. — Посмотри на меня, — сказал он, и голос прозвучал тише, чем он ожидал.       Тэхен поднял голову. Глаза красные, веки припухшие — не спал, наверное. Или плакал. Юнги не мог разобрать. Но внутри что-то кольнуло — там, где он держал боль три года, запечатав её в свинцовую коробку и спрятав глубоко-глубоко. — Ты не имел права так говорить, — сказал Юнги. Тэхен замер. — «Если ты умрёшь — я сделаю то же самое». Это шантаж. — Это правда, — шепнул Тэхен. — Я знаю. — Юнги опустил голову, уставился в пол. — В этом и проблема.       Тэхен медленно, очень медленно, будто боялся спугнуть, поднялся с пола. Опустился на кровать рядом с Юнги — не касаясь, но так близко, что чувствовалось тепло его тела. — Можно? — спросил он, не объясняя, что значит «можно».       Юнги не ответил. Но и не отодвинулся.       Тэхен протянул руку. Пальцы дрожали — он не мог это контролировать. Он коснулся лица Юнги — кончиками пальцев, как будто боялся, что тот рассыплется в прах.       Скула. Юнги замер, даже дышать перестал. Пальцы скользнули выше — к шраму на брови, старому, белому, который Тэхен помнил ещё свежим — когда сам же и зашивал ниткой и водкой, потому что в больницу было нельзя. — Я скучал, — сказал Тэхен. Голос сорвался, превратился в шёпот. — Каждый день. Каждую ночь. Я скучал.       Юнги почувствовал, как горло сдавило спазмом. Он не умел плакать — разучился за годы в группировке, где слёзы были слабостью. Но сейчас сейчас подкатило что-то очень похожее. — Я тоже, — сказал он, и эти два слова дались ему тяжелее, чем любой бой в его жизни. — Скучал.       Тэхен всхлипнул. Коротко, сдавленно. И обнял.       Это было неловкое, неуклюжее движение — он обхватил Юнги за плечи и прижал к себе так сильно, будто хотел вжать в грудную клетку, спрятать там, защитить. Юнги на секунду окаменел. А потом его руки сами поднялись и обвили спину Тэхена.       Пальцы вцепились в футболку — тонкую, дешёвую, пропахшую табаком и тем самым порошком, которым стирают в «Деревне». Юнги уткнулся лицом в плечо Тэхена, вдохнул этот запах и почувствовал, как внутри что-то ломается. Плотина, которую он строил три года, рухнула в одно мгновение. — Ты как ребёнок, — сказал он в чужое плечо, и голос его дрогнул. — Такой большой, а дрожишь. — Я боюсь, — ответил Тэхен, и в этом признании не было стыда. Только правда. — За тебя. Ты всё время ускользаешь. Всегда. Я боюсь, что однажды ты исчезнешь, и я не успею…       Он не договорил. Юнги отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ему в лицо. — Не исчезну, — сказал он. Потом тише, почти беззвучно: — Я устал исчезать. 02:23.       Тэхен смотрел на него. В полумраке комнаты, освещённой только луной, пробивающейся сквозь щель в ставнях, лицо Юнги казалось чужим — более мягким, более живым, чем днём. Тени лежали под глазами, в уголках губ, на шее, где билась жилка. — Можно? — спросил Тэхен снова. Другой вопрос. Тот самый.       Юнги не ответил. Он сам сделал первый шаг — подался вперёд, сокращая расстояние, пока не почувствовал дыхание Тэхена на своих губах.       Поцелуй начался не с касания — с паузы. Один короткий миг, когда воздух между ними стал таким плотным, что, казалось, его можно было резать ножом. А потом Тэхен закрыл глаза и прильнул к Юнги.       Сначала было сухо. Губы обветренные, потрескавшиеся. Но через секунду всё изменилось. Тэхен вздохнул — глубоко, судорожно — и открыл рот, впуская Юнги внутрь, и тот вошёл, осторожно, пробуя, вспоминая вкус, который почти забыл.       И тогда случилось то, чего никто из них не ждал.       Тэхен застонал.       Негромко, почти беззвучно — хриплый, сорванный звук, вырвавшийся откуда-то из глубины грудной клетки. Это было похоже на стон облегчения, когда после долгой боли наконец отпускает. Или на стон отчаяния, когда понимаешь, что три года, потраченные на забвение, были потрачены зря.       Для Юнги этот звук стал спусковым крючком.       Он забыл, как дышать. Забыл, как думать. Осталось только ощущение — горячие губы, влажный язык, пальцы, которые вцепились в затылок Тэхена и не отпускают, потому что если отпустить — он упадёт, разобьётся, исчезнет.       Поцелуй стал глубже. Жёстче. Уже не нежный, а жадный — как глоток воды после долгой засухи. Тэхен отвечал с той же жадностью, обхватив лицо Юнги ладонями, не давая ему отстраниться. Они целовались так, будто это был первый и последний раз.       Юнги чувствовал, как тело Тэхена дрожит под его руками — крупная дрожь, которую невозможно скрыть. Как его сердце колотится — так быстро, что Юнги ощущал каждый удар через футболку. Как его дыхание сбивается, становится рваным, прерывистым.       Он толкнул Тэхена в грудь — не сильно, не отталкивая. Тот упал на спину, увлекая Юнги за собой. Кровать скрипнула — дешёвые пружины, тонкий матрас.       Они лежали лицом к лицу, тяжело дыша. Тэхен смотрел на Юнги снизу вверх, и в его глазах было что-то, чего Юнги не видел годами — надежда. — Я хочу забыть, — прошептал Тэхен. — Всё. Как ты меня ненавидел. Как я уходил к другим. Как ты закрыл дверь. Всё забыть. Прямо сейчас. Можно?       Юнги не ответил. Наклонился и поцеловал снова — в уголок губ, в скулу, в шею, туда, где билась жилка. Тэхен выгнулся, пальцы вцепились в его спину, оставляя следы. — Можно, — выдохнул Юнги в чужую кожу. — Забудь. Я тоже забуду.       Они не торопились. Времени было много — вся ночь, а за ней, возможно, и другие ночи. Но оба знали: эту ночь они запомнят навсегда.       Юнги сел верхом на бёдра Тэхена, опираясь руками ему на грудь. Смотрел сверху вниз, и в его взгляде не было ни злости, ни боли — только усталость и нежность, перемешанные в странный, горьковатый коктейль. — Почему ты не пришёл раньше? — спросил Юнги. Не обвиняя — просто спрашивая. — Думал, ты не захочешь, — ответил Тэхен. — Думал, лучше оставить тебя в покое. Что так будет правильно. — А теперь? — Теперь мне плевать, что правильно. — Тэхен провёл рукой по бедру Юнги, легко, почти невесомо. — Я хочу быть с тобой. Даже если это неправильно. Даже если ты снова меня прогонишь. Я хочу попробовать.       Юнги закрыл глаза. В груди разливалось тепло — то самое, которое он считал мёртвым. — Я не прогоню, — сказал он. — Не сейчас.       Он наклонился и поцеловал Тэхена в лоб — долго, закрыв глаза. Потом в губы — коротко, почти целомудренно.       Тэхен выдохнул — и вся его огромная, напряжённая фигура расслабилась, будто кто-то перерезал натянутые струны. Он обнял Юнги, прижал к себе, уткнулся носом в его макушку и замер.       Они лежали так долго. Минуту. Пять. Десять. В комнате было тихо — только часы тикали на тумбочке, отмеряя секунды новой жизни.       Юнги не помнил, как это случилось. В какой-то момент они снова начали целоваться, и поцелуи стали глубже, дыхание — чаще, движения — резче. Тэхен перевернулся, оказался сверху, навис над Юнги, опираясь на локти. — Я люблю тебя, — сказал он. — Помнишь? Я всегда любил. Даже когда уходил к другим. Даже когда ты ненавидел. Я любил.       Юнги положил ладонь ему на щеку, провёл большим пальцем по скуле, по родинке под глазом. — Я знаю, — сказал он. — Я тоже.       Тэхен поцеловал его — и в этом поцелуе уже не было осторожности. Он пил его, как воду, как воздух, как лекарство от трёхлетней болезни.       Юнги запустил пальцы в его волосы, сжал, потянул — не больно, а так, чтобы Тэхен запомнил: это происходит на самом деле. Не сон, не фантазия.       Они двигались вместе — медленно, словно под водой, словно боясь разбудить кого-то, кто спал в соседней комнате. Или боясь разбудить самих себя, спугнуть это хрупкое «сейчас», которое могло исчезнуть в любую секунду.       Юнги чувствовал всё: тяжесть чужого тела, жар кожи, ритм дыхания, сбивающийся, ускоряющийся. Он закрыл глаза и позволил себе просто быть — без защиты, без брони, без вечной готовности к удару.       Тэхен уткнулся лицом ему в плечо, и Юнги почувствовал, как его ресницы щекочут кожу. — Не уходи, — прошептал Тэхен. — Не уйду, — ответил Юнги.       Когда они достигли пика, мир сузился до двух точек — их дыхания, их сердец, бьющихся в унисон. Юнги почувствовал, как Тэхен выдыхает в его плечо — долгий, прерывистый выдох, похожий на всхлип. И сам выдохнул следом.       Они лежали в темноте, переплетённые, сбитые, опустошённые до дна. У Юнги кружилась голова — то ли от нехватки воздуха, то ли от того, что реальность наконец догнала фантазии.       Тэхен первым заговорил: — А теперь что? — А теперь спи, — ответил Юнги, поглаживая его по спине. — Утро вечера мудренее. — Не хочу спать. Боюсь, что проснусь, а тебя нет. — Я здесь. — Юнги поцеловал его в висок. — Я никуда не денусь. Обещаю. 04:00.       Они уснули под утро, так и не разомкнув объятий.       Юнги снилось море. Оно было тёмным, холодным, и он плыл по нему один. А потом рядом появилась лодка, а в лодке — Тэхен. И он протянул руку, и Юнги ухватился за неё, и лодка поплыла дальше, теперь уже с двумя.       Тэхену ничего не снилось. Он просто спал впервые за много лет без кошмаров, уткнувшись носом в чужую шею, чувствуя чужой пульс — живой, ровный, настоящий. 07:00.       Юнги проснулся оттого, что в щель между ставнями пробился солнечный луч и упал ему на лицо.       Он открыл глаза и увидел Тэхена. Тот спал, положив голову ему на грудь, обхватив руками за талию. Во сне его лицо разгладилось — исчезли жёсткие складки у рта, разжались сжатые кулаки. Он выглядел моложе, спокойнее, почти беззащитным.       Юнги смотрел на него и чувствовал, как в груди разливается странное, полузабытое чувство. Не любовь — что-то большее. Принятие. Решение.       «Я буду жить, — подумал он. — Не потому, что хочу. Потому что должен. Ради них. Ради неё. Ради него».       Он осторожно, стараясь не разбудить, провёл пальцами по волосам Тэхена.       Тот зашевелился. Открыл глаза — мутные, со сна. Увидел Юнги, и на его лице отразилась сначала растерянность, потом память, а потом — улыбка. Первая настоящая улыбка за три года. — Привет, — сказал Тэхен, хрипло. — Привет, — ответил Юнги.       Они не поцеловались. Просто смотрели друг на друга, и этого было достаточно.       Потом Тэхен сел, потянулся — хрустнули позвонки. Юнги тоже сел, опираясь на подушку. — Нам придётся рассказать им, — сказал Тэхен. — Не сейчас, — ответил Юнги. — Сначала разберёмся с Дэвоном. С Минхёком. С Анной. А потом… потом посмотрим.       Тэхен кивнул. Он не стал спрашивать «а потом будет что?», потому что ответа всё равно не было.       Они встали. Натянули футболки. Прошли в ванную — вдвоём, плечом к плечу, как когда-то давно, в другой жизни.       Юнги посмотрел на себя в зеркало. Тени под глазами никуда не делись, шрамы остались на месте, волосы торчали во все стороны. Но внутри было другое — тихое, спокойное, почти счастливое.       «Якорь, — подумал он. — Я наконец нашёл якорь».