a movie about an imaginary paradise

02:00.        Часы на его запястье дрогнули три раза. Коротко, почти незаметно — если бы он не ждал, не почувствовал бы.       Юнги открыл глаза. В комнате было темно, только полоска лунного света пробивалась сквозь щель в ставнях. Он лежал неподвижно несколько секунд, прислушиваясь к коридору. Тихо. Джин давно ушёл в серверную, Тэхен ворочался за стеной, но дышал ровно — спал.       Часы дрогнули снова. Один раз. Длинный.       «Срочно».       Юнги бесшумно поднялся, натянул куртку поверх футболки, сунул ноги в ботинки, не зашнуровывая. Из ящика стола достал маленький чёрный приёмник — размером с зажигалку, с тонкой антенной. Спрятал в карман.       Часы старые, механические, с автоподзаводом — такие не носят парни из криминала, такие носят профессора и пенсионеры. Их никто никогда не проверял. Джин, сканируя комнату на жучки, проходил мимо — что может быть безопаснее механики? Но внутри, под циферблатом, скрывался маленький преобразователь, впаянный в стенку корпуса. Он не передавал сигнал — только принимал. Низкочастотные вибрации, которые никто не мог перехватить.       Юнги знал: если часы дрожат трижды — это Медведь. Если дважды — отбой. Один длинный — срочно.       Выходить через дверь было нельзя — Джин фиксировал движение в коридоре. Юнги открыл окно, проверил, не хрустнет ли рама. Металл молчал. Он перекинул ногу через подоконник и спрыгнул в темноту, приземлившись на корточки, как кошка.       Лес встретил его сырой прохладой и запахом прелой листвы. Он отошёл на сотню метров, за густую сосну, где сигнал не могли перехватить даже теоретически. Достал приёмник, вытянул антенну, включил.       Помехи. Шипение. И голос — искажённый, глухой, но знакомый до боли. — Шуга. Слушай и не перебивай.       Юнги замер. Даже через помехи этот голос заставлял подобраться — в нём была тяжесть человека, который видел слишком много смертей. — Джин узнал про тату. Скорее всего, опознал. Он копает в сторону Минхёка, но не копнёт глубже — я позаботился. Сейчас опаснее другое. Он требует, чтобы Анна убила. Ты знаешь. Ты не допустишь.       Юнги молчал. Приёмник шипел. — Я скажу прямо, — голос Медведя стал тише, жёстче. — Если выбор — её жизнь или твоя — ты выбираешь её. Я не спрашиваю. Я требую. Я не для того её растил, чтобы она умерла в этой дыре. А ты… ты уже давно мёртвый, Шуга. Просто ещё ходишь.       Юнги закрыл глаза.       Он знал. Он всегда знал. После ухода из группировки он не жил — он существовал. Снимал квартиру, ходил в магазин, спал, просыпался, снова спал. Дни сливались в серую массу, в которой не было ни цвета, ни вкуса, ни смысла. Он не пил, не убивал, не рисковал — он просто ждал. Чего? Не знал.       А потом пришла она. В подземке, с гитарой и голосом, который звучал так, будто ей всё равно, слушает её кто-то или нет. Она пела для себя. И когда она посмотрела на него — впервые, случайно, — он почувствовал, что внутри что-то шевельнулось. То, что он считал мёртвым.       Он начал жить. Готовить завтрак, спорить о музыке, смеяться — впервые за годы. Она стала его чистым глотком после десятилетней засухи. И теперь этот старик, её отец, говорит ему: ты уже давно мёртвый.       Может, и так. Но он не хотел возвращаться в ту пустоту. — Ты понял меня? — спросил Медведь. — Понял, — ответил Юнги в тишину. Приёмник не передавал его голос — только принимал. Но старик услышал. — Хорошо. Я свяжусь, когда будут новости. До этого — держись. И не дай ей сломаться.       Связь оборвалась. Юнги постоял ещё минуту, глядя на тёмные кроны деревьев. Потом спрятал приёмник, вернулся в «Деревню» через окно и лёг, глядя в потолок.       «Ты уже давно мёртвый, Шуга. Просто ещё ходишь».       Он не был мёртвым. Потому что она была жива. 07:15.       Джин подошёл к Анне, когда она наливала себе кофе. Остальные ещё не спустились — только Хосок сидел в углу с телефоном, делая вид, что не слышит. — Сегодня задание, — сказал Джин тихо, чтобы слышала только она. — Цель — человек Минхёка. Курьер, который дважды в месяц перевозит списки «товара». Ты его найдёшь, ты его остановишь, ты его убьёшь.       Анна не подняла глаз. — Я не убиваю. — Теперь убиваешь. — Джин сделал глоток из своей кружки, будто говорил о погоде. — Ты хотела доказать, что не шпионка. Докажи. Если не убьёшь — я убью тебя как агента Минхёка. И Шугу заодно, как соучастника. Его слово против моего не потянет. Он уже однажды уходил — ему не поверят во второй раз.       Анна подняла голову. В её глазах не было страха — только холодная, выверенная злость. — Ты хочешь, чтобы я стала убийцей. — Я хочу, чтобы ты стала полезной. — Джин поставил кружку. — У нас нет места для святых. Выбирай: или ты мараешь руки, или мы мараем твою память. Завтра в шесть утра выезд. Будь готова.       Он отошёл, оставив её одну.       Анна смотрела на свои руки. Чистые. Белые. Ни одной чужой крови. Она поклялась отцу, когда была маленькой: «Я не буду такой, как они. Я буду ловить, а не убивать». Отец тогда погладил её по голове и сказал: «Держи слово. Даже если мир будет пытаться его отнять».       Мир пытался. 11:40.       Юнги уже ждал на южной тропе, когда Анна выскользнула из-за кустов. Они перестали встречаться в «Деревне» — Джин мог следить. Только лес, только глушилка, только шёпот. — Джин назначил мне цель, — сказала Анна без предисловия. — Сегодня. Курьер Минхёка. Я должна убить. — Я знаю. — Юнги стоял, прислонившись к сосне, и не смотрел на неё. — Он сказал мне вчера. Хотел посмотреть на мою реакцию. — И что ты ответил? — Что ты не убийца.       Анна шагнула ближе. — Юнги-я, я не могу. Я никогда… — Она замолчала, подбирая слова. — Это не просто «не хочу». Я не могу. Если я убью сейчас, я перестану быть собой. Я стану такой же, как они. Той, кого отец… Он не простит.       Юнги наконец повернулся. Посмотрел на неё — на её сжатые губы, на дрожащие пальцы, на упрямый подбородок. Она боялась. — Джин сказал, что если ты не убьёшь, он сдаст нас обоих Арэму как проверенных агентов Минхёка, — сказал Юнги. — Да. — Он не сдаст. — Откуда ты знаешь?       Юнги выдержал паузу. Потом сказал: — Потому что я убью за тебя.       Анна замерла. Воздух между ними стал плотным, как перед грозой. — Что? — Ты не будешь убивать. Я буду. Ты выйдешь на цель, примешь позу, сделаешь вид, что готовишься. А я подстрахую. Сделаю выстрел раньше. Или позже. Но не ты. — Джин поймёт, — прошептала Анна. — Он не дурак. — Поймёт. Но не сможет доказать. И даже если сможет — Арэм не тронет нас сегодня. Я позаботился.       Анна хотела спросить — как, когда, чем он заплатил. Но не успела. Юнги взял её за плечи — жёстко, почти больно — и посмотрел прямо в глаза. — Я делаю это не из долга, Ангел. Я делаю это, потому что ты вернула меня с того света. Когда я ушёл из группировки, я не жил — я ждал смерти. А потом пришла ты. С дурацкой улыбкой и песнями, которых я не знал. И я вспомнил, каково это — хотеть просыпаться по утрам.       Анна смотрела на него, чувствуя, как подступают слёзы. — Так что если я умру за тебя — я умру живым. А это лучше, чем ещё тридцать лет быть мёртвым внутри. Поняла?       Она поняла. И ничего не сказала — потому что слова сейчас были лишними. 14:30.       Чимин вошёл без стука — для него дверь всегда была открыта. Джин сидел за мониторами, считывая данные с какого-то сервера, и не обернулся. — Ты перегибаешь, — сказал Чимин, закрывая за собой дверь. — В каком смысле? — В прямом. Ты требуешь, чтобы она убила, об этом уже все говорят. Ты называешь её крысой перед всеми. Ты хочешь, чтобы её изгнали. Или убили. Зачем?       Джин медленно повернулся в кресле. — Ты знаешь, сколько наших погибло из-за чужих в рядах? — Я знаю, сколько наших погибло, потому что мы никому не верим, — ответил Чимин, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала сталь. — Ты учил меня: семья — это те, кто прикрывает спину. А сейчас ты делаешь всё, чтобы выгнать двоих. Прикрывать спину будет некому.       Джин смотрел на него — на этого мальчишку, которого вытащил из дерьма, которому дал крышу над головой, которого учил не доверять первому встречному. — Ты ничего не знаешь, Пак, — сказал Джин. — Так расскажи. — Чимин шагнул ближе. — Что ты скрываешь? Какая у тебя игра? Я вижу, ты что-то скрываешь от всех. От Арэма, от Хосока, от меня. Ты не просто подозреваешь — ты знаешь. Что ты знаешь?       Джин молчал. Долго. Так долго, что Чимин уже решил — он не ответит. — Убирайся, — сказал наконец Джин. — Ты не готов знать. — А когда буду готов? Когда кто-то умрёт?       Джин не ответил. Он повернулся к мониторам, давая понять, что разговор окончен.       Чимин вышел, но в душе у него поселилось что-то новое — недоверие. К человеку, которому он верил больше всех. 18:00.        Склад был пустым — старые ящики, запах пыли и мазута. Курьер, мужчина лет сорока в дешёвом костюме, стоял у стены, прижимая к груди кейс. Он не был бойцом — курьеры Минхёка никогда не были бойцами. Их ценность в ногах, не в руках.       Анна вошла через боковой вход, как учил Джин. Пистолет был тяжёлым — она ненавидела пистолеты. Отец учил её холодному оружию, учил драться вблизи, учил уходить от выстрелов. Но стрелять — никогда. «Стреляют трусы, — говорил он. — Или те, кто забыл, что такое жизнь».       Мужчина увидел её, попятился. — Не надо, — сказал он. — Я просто курьер. Я ничего не делаю, я просто ношу…       Анна подняла пистолет.       Руки дрожали. Целилась она плохо — её учили другому. Мужчина смотрел на неё, и в его глазах был не страх, а недоумение. Он не понимал, почему девушка с такими глазами держит пистолет так неумело. — Я не хочу тебя убивать, — прошептала Анна. — Тогда не убивай.       Она не могла. Палец на спусковом крючке не двигался. Она смотрела на этого человека, который, возможно, был отцом, мужем, чьим-то другом. И понимала: если она нажмёт — она перестанет быть собой. — Анна, — голос Юнги в наушнике был тихим и спокойным. — Отойди в сторону.       Она шагнула влево, даже не думая.       Выстрел пришёл откуда-то сверху — с балкона, где прятался Юнги. Пуля вошла мужчине в затылок, и он упал лицом вниз, даже не вскрикнув. Кейс выпал из рук, раскрылся, рассыпав бумаги по бетонному полу.       Анна стояла, глядя на тело, и не могла пошевелиться.       В наушнике голос Джина — холодный, удовлетворённый: — Готово. Возвращайтесь.       Она не помнила, как вышла из склада. Не помнила, как села в машину. Не помнила дороги.       Она помнила только глаза мужчины. Не мертвые. Живые, за секунду до выстрела. 20:00.        Арэм сидел за столом, листая бумаги из кейса курьера. Список «товара». Адреса. Имена. Даты. Минхёк перевозил людей как мешки с цементом, и эти бумаги были доказательством. — Ты убил его, — сказал Намджун, не поднимая глаз на Юнги. — Не она. — Да. — Зачем?       Юнги сел напротив — на стул, который всегда стоял у стола, но на который никто никогда не садился. — Потому что она не убийца, — сказал он. — И никогда ей не станет.       Арэм наконец поднял голову. Его глаза — тяжёлые, уставшие, с морщинами в уголках — смотрели на Юнги так, будто он видел его впервые. — А ты — убийца, — сказал Арэм. — И всегда им был. — Да. — Юнги не отвёл взгляда. — Но я не хочу, чтобы она стала мной.       Арэм долго молчал. Он смотрел на Юнги, и в этом взгляде читалось что-то, чего не видел никто — усталость от крови, от власти, от бесконечного выбора между жизнью и смертью. — Я не буду тебя наказывать, — сказал наконец Арэм. — Но запомни: если ты будешь прикрывать её снова — ты подставишь не только себя, но и её. Джин не успокоится. Он найдёт способ доказать, что она враг. — Пусть ищет, — ответил Юнги. — Я знаю правду. И ты тоже знаешь, если посмотришь внимательно.       Арэм усмехнулся — горько, одними губами. Юнги вышел. Намджун остался один, глядя на бумаги, которые превращали людей в товар. 21:00.       Арэм вошёл ровно в девять, и этого жеста хватило, чтобы все замолчали.       Он редко появлялся на общей территории — предпочитал свой кабинет на втором этаже. Но сегодня он пришёл сам, без звонка, без предупреждения, и сел во главе стола — на место, которое всегда оставалось пустым.       Юнги сидел слева от него, положив руки на стол. Анна — в дальнем конце, между Чимином и пустым стулом. Тэхен застыл у стены, скрестив руки на груди. Чонгук стоял у окна. Хосок прислонился к косяку, держа в руках кружку с остывшим кофе.       Джин сидел справа от Арэма, спокойный, как удав перед броском. — Я собрал вас, чтобы решить один вопрос, — сказал Арэм. Голос низкий, без эмоций. — Вопрос жизни и смерти.       Тишина стала плотной. — Шуга вчера убил цель Джина. Цель, которую назначили крысе. — Он посмотрел на Анну, и она не отвела взгляд, хотя внутри у неё всё оборвалось. — Это нарушение приказа. Наказание по нашим правилам — смерть. Обоих.       Чимин побледнел. Хосок перестал крутить кружку. — Но я не хочу принимать решение один, — продолжил Арэм. — Группировка — не диктатура. Вы все рискуете своими жизнями. Вы все имеете право голоса. Поэтому сегодня вы решаете: жить им или умереть.       Он обвёл всех взглядом. — Кто за то, чтобы они остались?       Тишина.       Никто не поднимал руки. Анна смотрела на стол, чувствуя, как под рёбрами разрастается холод. Она ждала этого — но готовой не была. — Я, — сказал Тэхен.       Он отлепился от стены и шагнул в круг света, падающего из окна. — Я за то, чтобы они остались. — Голос его был твёрдым, хотя внутри всё дрожало. — Не потому, что я верю ей. Я не верю. Но Шуга сделал выбор. А мой выбор — всегда быть за Шугой.       Арэм кивнул. Посмотрел на Чонгука. — Джейкей?       Чонгук долго молчал. Смотрел в окно, на серое вечернее небо. Потом повернулся и сказал: — Я против того, чтобы решать чужую жизнь голосованием. Это не демократия, это — стая. А в стае либо убивают, либо защищают. — Он перевёл взгляд на Анну. — Я не знаю, кто ты. Но ты прикрыла Чимина на складе. Рисковала собой. Она не крыса. За это я говорю «да». Они остаются.        Чимин выдохнул — только сейчас понял, что задерживал дыхание. — Я тоже, — сказал он. Голос дрожал, но он продолжил, глядя прямо на Джина. — Я не называю её крысой. Крысы не рискуют жизнями ради чужих. Она пришла не с пустыми руками, она дала нам информацию. Может, не всю. Но кто из нас говорит всю правду? — Хосок? — Арэм повернулся к нему. — Я воздержусь, — сказал Хосок без улыбки. — Мне не нравится, как пахнет эта история. Но и убивать на голосовании я не научен. Пусть живут. Пока.       Джин поднял руку последним — как на голосовании, где «против» ничего не решает. — Она не убила, — сказал он, и голос его был тихим, но каждый звук падал как камень. — В нашем мире тот, кто не может убить, становится причиной смерти тех, кто рядом. Я видел это сто раз. Вы все видели. Она Ангел только по прозвищу, данному ей хер знает кем. Не знаю, что хуже — зваться крысой или Ангелом. И то и другое — ложь.       Он посмотрел на Чимина, и в его взгляде было что-то, похожее на боль. — Ты отказываешься от прозвища, Джейкей. Это твоё право. Но ты забываешь: прозвища не дают. Их получают. Я получил своё. Шуга получил своё. Ангел это прозвище, полученное ей за что? — Он сделал паузу, переводя взгляд на Анну. — И если завтра эта девочка не выстрелит — кто-то из вас выстрелит за неё. И умрёт.       Он опустил руку. — Поэтому я голосую «нет». Не из жестокости. Из опыта.       Арэм кивнул. —  Я голосую «против». Трое «за», двое «против», один воздержался. — Он посмотрел на Джина. — Решение принято. Они остаются.       Джин поднялся, собираясь уйти, но Арэм остановил его: — Останься. Мне нужно с тобой поговорить. Наедине.       Джин замер. Впервые за всё время его лицо потеряло маску спокойствия — ровно на секунду, но Юнги заметил. Он много чего замечал. 21:30.       Дверь закрылась за Джином. Они остались вдвоём.       Арэм не включал свет — сидел в полумраке, за столом, заваленным бумагами. На стене, над монитором, висела фотография. Женщина. Молодая, с длинными волосами, улыбается, прижимая к себе букет полевых цветов. Её убили двенадцать лет назад. Люди Минхёка. Перепутали машины. — Ты был прав, Джин, — сказал Арэм, не глядя на него. — Та, кто не может убить, становится причиной смерти других.       Он провёл пальцем по стеклу рамки. — Моя жена не могла убить. Даже муху боялась. Когда её похитили, я думал, что смогу спасти. Я убил десятерых, пока искал. Двадцать. Сорок. — Он замолчал. — Её всё равно убили. Потому что я не успел. Потому что я был слаб. Не рукой — головой. Думал, что можно договориться. Что есть правила. А у них не было правил.       Джин молчал. Он не садился, стоял у двери, сжимая в кармане флешку с досье на Анну. — Сегодня я смотрел на неё, — продолжил Арэм, поворачивая фотографию лицевой стороной к себе. — На эту девчонку. И я понял, что она — это я двенадцать лет назад. Тот, кто не хочет марать руки. Тот, кто верит, что можно победить, оставаясь чистым.       Он поднял глаза на Джина. И Джин увидел то, чего не видел никогда — слёзы. Не текущие по щекам, а стоящие в глазах, тяжёлые, сдерживаемые годами. — Я ошибался. Она — нет. Потому что у неё есть Шуга. Который убьёт за неё. У меня никого не было. — Арэм усмехнулся горько. — Может, поэтому я и позволяю ей остаться. Не потому, что она права. А потому, что хочу верить: бывают другие исходы.       Джин хотел что-то сказать, но Арэм поднял руку. — Иди. Следи за ней. Но не трогай. Пока. Я сам решу, когда пришло время.       Джин вышел. Арэм остался один, глядя на улыбающуюся женщину на фотографии. — Прости, — сказал он тихо. — Я всё ещё не могу тебя защитить. Даже мёртвую.       В комнате было тихо. Только часы тикали  — механические, старые, как и часы на запястье Юнги. 23:00.       Тэхен ждал. Он всегда ждал.       Юнги вышел из душа — мокрые волосы прилипли ко лбу, футболка прилипла к телу. Увидел Тэхена, прислонённого к стене напротив своей двери, и остановился. — Ты говорил сегодня, — сказал Юнги. — Спасибо. — Не за что, — Тэхен пожал плечами. — Я не для неё. Для тебя. — Я знаю.       Тэхен шагнул вперёд. Сделал это медленно, как подходят к зверю, который может укусить. — Ты убьёшь за неё снова, — сказал он.  — Да. — И умрёшь за неё, если придётся. — Да.       Тэхен остановился в шаге от него. В коридоре горела только одна лампочка — тусклая, жёлтая, выхватывающая из темноты их лица. — Тогда слушай меня, Шуга. — Голос Тэхена стал низким, почти шёпотом. — Если ты умрёшь за неё — я сделаю то же самое. Не из-за Анны. Из-за тебя. Я не хочу жить в мире, где тебя нет. Я пробовал три года. Не получилось.       Юнги смотрел на него, и впервые за пару дней в его глазах появилось что-то кроме пустоты. — Ты не можешь этого обещать, — сказал он. — Могу, — ответил Тэхен. — Я только что пообещал при всех. И слово своё я держу. В отличие от некоторых.       Последняя фраза уколола — Юнги дёрнулся, но Тэхен поймал его за плечо. — Я держу слово, Шуга. Слышишь? Если ты дашь себе умереть — я брошусь следом. Это не угроза. Это факт. Я не переживу тебя во второй раз. Первый я едва выполз. — Его голос дрогнул. — Ты не видел меня тогда. А я тебя не видел — ты ушёл, даже не обернувшись. Я орал тебе вслед, пока не сорвал голос, а ты шёл. И я думал: пусть идёт. Пусть живёт. А сам…       Он замолчал, сглотнул. — Я держал пистолет у виска три часа, Шуга. Три часа. И не выстрелил только потому, что надеялся — ты вернёшься. Ты не вернулся. Но надежда осталась. — Он встряхнул Юнги за плечо. — Так что если ты хочешь, чтобы я жил — позаботься, чтобы ты сам не умер. Не ради меня. Ради неё. Ради себя. Но чтобы я не последовал за тобой.       Юнги молчал. Глаза его блестели от  слёз. — Договорились, — сказал наконец Юнги. — Договорились, — ответил Тэхен.       Он убрал руку, но не отошёл. Стоял, глядя на Юнги так, как смотрят на чудо, которое вот-вот исчезнет. — Я люблю тебя, — сказал Тэхен. — Просто чтобы ты знал. Даже если ты не веришь. Даже если для тебя это ничего не значит. Я люблю тебя и не хочу жить без тебя. Всё.       Юнги не ответил. Но когда Тэхен развернулся и пошёл к своей комнате, он услышал тихое: — Я тоже. — Такое тихое, что можно было принять за сквозняк. Но Тэхен не принял.       Он закрыл дверь своей комнаты, прислонился к ней спиной и выдохнул — впервые за три года. 23:30.       Анна сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела на свои ладони.       Чистые. Без крови. Юнги забрал её ношу. Но на душе было тяжелее, чем если бы она выстрелила сама. Потому что теперь она знала: её принципы стоят чужих жизней. Юнги испачкал руки, чтобы её остались чистыми.       Однажды она увидела, как отец смотрит на свои руки после того, как приказал убить человека. Она спросила тогда: «Папа, тебе больно?».       Она не понимала тогда. Понимает сейчас.       Она не убивала. Но чувствовала себя убийцей.       Анна легла, свернулась клубком и закрыла глаза. Перед сном она прошептала в темноту: — Прости, папа. Я не могу быть чистой. Но я попробую быть сильной.