a movie about an imaginary paradise

      Джин выдернул Тэхена из машины. Аргументировал коротко: «Выйди. Надо поговорить. Без свидетелей». Тэхен хотел возразить — взглядом, упрямым наклоном головы, — но Джин уже открыл дверь с его стороны и ждал.       Юнги не смотрел на них. Он проводил взглядом удаляющиеся спины — Джин идёт жёстко, Тэхен чуть позади, злой и настороженный, — и через три секунды после того, как они скрылись за колонками, нажал кнопку на брелоке, висящем под рубашкой.       Глушилка.       Маленькая, мощная, купленная у человека, который не задавал вопросов. Она вырубала всю связь в радиусе десяти метров: сотовую, радио, даже bluetooth. Идеально для разговоров, которые не должны попасть в чужие уши. Или в чужие микрофоны.       Анна на переднем сиденье даже не вздрогнула. Она знала, что это произойдёт. Знала, что Юнги выберет момент. — Три минуты, — сказал он, глядя в лобовое стекло на силуэты. — Джин будет ругать Ви за то, что тот не сообщил о тебе. Скажет про список Дэвона. Ви будет психовать. У нас есть время. — Он не знает, что мы знаем? — спросила Анна тихо. — Никто не знает. — Юнги переместился в центр сидения, чтобы видеть её лицо. Серое, сосредоточенное, без тени страха. Она хорошо тренировалась. Или хорошо врала. И то и другое его устраивало. — Твой отец вышел на меня два года назад. Не лично. Через человека. Сказал, что у него есть план. Что ему нужен кто-то внутри. Кто-то, кому нечего терять. — И ты согласился. — Я согласился, когда узнал, что план — Минхёк. — Юнги скользнул взглядом по фигуре Джина — тот жестикулировал, Тэхен стоял, опустив голову, как побитый пёс. — Я хотел уйти из этого дерьма. Но когда представился шанс выжечь самое гнилое место — я остался. Не для них. Для себя.       Анна кивнула, будто ждала этих слов. Её отец говорил то же самое: «Никто не дерётся за правду. Все дерутся за свою боль». — План не изменился, — сказала она. — Мы идём к Минхёку через Арэма. Арэм хочет его уничтожить. Мы просто подталкиваем в нужную сторону. — Мы не подталкиваем. — Вблизи его лицо выглядело старше. — Мы страхуем. Арэм поведёт своих людей на Минхёка в любом случае — рано или поздно. Вопрос в том, сколько из них выживет. Твой отец хочет, чтобы выжило больше. — Чтобы потом они стали его союзниками, — закончила Анна. — Я знаю. Я не дурочка. — Я и не говорю, что дурочка. — Голос Юнги стал тише, жёстче. — Я говорю: ты должна понять, что мы здесь не герои. Мы — паразиты. Используем их ненависть для своей цели. А когда цель будет достигнута, они возненавидят нас.       Анна молчала несколько секунд. Потом сказала: — Ты боишься, что они узнает правду. — Я боюсь, что Тэхен узнает правду. — Юнги отвернулся к стеклу. — Он не простит. И будет прав.       Она не нашлась, что ответить. История Юнги и Тэхена была не её историей, и лезть в неё она не собиралась. Отец учил: «Не трогай чужие раны, если не умеешь их лечить». Она не умела. — Что от меня нужно? — спросила она вместо этого. — То же, что и всегда. — Юнги положил руки колени. — Притворяйся. Собирай информацию. Не лезь на рожон. И если я скажу «беги» — беги. Даже если я останусь.       Анна хотела возразить — что-то про то, что она не бросает своих, что отец учил её другому. Но осеклась под его взглядом. В зеркале заднего вида глаза Юнги были спокойными и пустыми, как у человека, который уже договорился с собственной смертью и не ждёт пощады. — Поняла, — сказала она. — Хорошо. — Он отвёл взгляд. — Теперь про Джина. Он не просто правая рука Арэма. У него своя игра. Я не знаю, на кого он работает, но он собирает досье на всех. Включая Арэма. Ему нельзя врать прямо, но можно давать куски правды. Достаточно большие, чтобы он отвлёкся. Достаточно маленькие, чтобы не понял всей картины. — Легенда про наёмницу Минхёка? — Сработает. — Юнги кивнул. — Он найдёт подтверждение в базах, я позаботился. Но он будет копать дальше. И когда докопается до первого слоя лжи, мы дадим ему второй. Так, чтобы он думал, что сам нашёл.       Анна криво усмехнулась. — Ты играешь в шахматы с самим собой, Юнги-я. — Нет. — Юнги посмотрел на часы. Осталась минута, не больше. — Я играю на выживание. В шахматы выживают фигуры. Здесь выживают только те, кто видит всю доску.       Снаружи Джин закончил говорить. Тэхен пошёл к машине. Его лицо было красным, кулаки сжаты — он проиграл этот разговор, как проигрывал почти все разговоры с Джином.       Юнги нажал на брелок. Глушилка отключилась. — О чём базарили? — спросил Тэхен хмуро, плюхаясь на заднее сиденье рядом с Юнги. — Анна спросила, долго ли нас не будет, — ровно ответил Юнги.       Джин сел за руль, бросил короткий взгляд в зеркало — на Юнги, затем на Анну. Ничего не сказал. Завёл машину.

***

6:47       Анна проснулась от тишины.       Не от звука — от его отсутствия. В подземках никогда не бывает по-настоящему тихо: поезда, шаги, кашель, шепот, крысы, чьё-то прерывистое дыхание в двух метрах. Здесь же воздух стоял плотным, неподвижным слоем, как в могиле или в хорошо изолированной серверной.       Она лежала на боку, не открывая глаз, и перебирала в памяти вчерашний день. Допрос. Комната без окон. Джин с его ледяным, вежливым вниманием — она видела таких раньше. Один раз. Давно. В другом мире, где у неё было другое имя.       Рядом, на полу у двери, спал Юнги.       Он не храпел, почти не двигался во сне, и только по мерному, слишком ровному дыханию можно было понять, что он действительно отключился. Спал поперёк прохода, ноги упирались в косяк, правая рука лежала под курткой — там, где крепился нож. Анна видела эту позу сотню раз. Отец называл её «собачья дверь».       Она тихо села. Затекшая шея хрустнула. Юнги не шевельнулся.       Она находилась в неизвестном месте, окружённая людьми, для которых убийство было профессией, а не грехом. И всё, что её защищало, — это тридцатилетний мужчина со сломанными пальцами, который три года назад поклялся больше никогда не возвращаться.       Анна улыбнулась краем губ и встала.       Пол был бетонным и холодным даже через толстые носки. Комната, которую ей выделили, была бывшей кладовкой: голые стены, следы от стеллажей на серой краске, одна розетка и запах цемента. Джин извинился вчера, когда провожал её сюда. Сказал, что в «Деревне» тесно. Сказал это таким тоном, будто она должна была ему аплодировать за то, что её вообще не пристрелили.       Анна помнила этот тон. Отец называл это «полицией мысли» — когда тебя допрашивают с вежливой улыбкой, чтобы ты сам расслабился и ляпнул лишнего. Джин был опаснее, чем выглядел. Его скулы, его безупречная осанка, его глаза, которые смотрели сквозь, а не на. Она видела таких один раз в жизни, и того человека потом нашли в руинах сгоревшего склада с двумя пулями в затылке.       Анна натянула джинсы с заплаткой на колене, которые она носила ещё на улице и толстовку на молнии. Волосы собрала в пучок, потому что длинные пряди лезли в глаза и мешали смотреть по сторонам. Отец учил: «В незнакомом месте сначала глаза, потом руки, потом всё остальное».       Юнги не пошевелился, когда она перешагнула через него. Значит, позволял.       Она вышла в коридор. 7:03.       «Деревня» оказалась больше, чем казалось снаружи. Серые здания, соединённых подземными переходами, были набиты техническими помещениями как сардинами в банку. Анна насчитала четыре закрытые двери без табличек, два лестничных пролёта вниз и одну дверь, которая была приоткрыта. Из неё пахло кофе и мужским потом.       Она заглянула.       Общая комната. Большое пространство с низким потолком, бетонными стенами и мебелью, собранной из того, что можно было украсть из IKEA без свидетелей. Длинный стол, четыре стула, два дивана с выцветшей обивкой, телевизор на кронштейне. На столе — ноутбук, разобранный автомат Калашникова, три кружки с засохшими кофейными разводами и бутылка кимчи на донышке.       За столом сидел Хосок.       Он пил кофе из керамической кружки с треснувшей ручкой и улыбался. Неулыбка — именно улыбался, широко и открыто, будто не заметил, как она вошла. Но Анна заметила, как его правая рука на секунду скользнула под стол, прежде чем расслабленно опустилась обратно. Там, под столешницей, был приклеен пистолет. На скотч, на скорость. Она знала этот трюк. — Выжила, — сказал Хосок без вопросительной интонации, ставя кружку. — А я думал, Шуга притащил привидение. Ты слишком хилая для их мира.       Анна подошла к столу и села напротив него. Не спросив разрешения. — А ты слишком улыбчивый для человека с доступом к оружейной, — ответила она, взяв пустую кружку и наливая себе кофе из термоса, который стоял у локтя Хосока.       Тот замер ровно на секунду. Потом расхохотался — громко, искренне, запрокинув голову. Смех отразился от бетонных стен и ушёл в коридор, где, судя по звуку, кто-то выругался спросонья. — Ну, Шуга, ну, сукин сын, — Хосок вытер выступившие слёзы костяшками пальцев. — Притащил девку с яйцами. Где ты такую откопал? Я серьёзно. — В подземке, — ответила Анна. — Пела песни группы, которую вы всё равно не знаете. — Спорим, знаю? — Хосок прищурился, постукивая пальцами по столу. Игра. Проверка. Он хотел посмотреть, как она реагирует на внимание.       Она сделала глоток. Кофе был горьким, переваренным и слишком горячим. Идеально. — Не спорю. Я без денег.       Хосок снова улыбнулся, но теперь иначе — острее, изучающее. — Мне нравится твой рот. Надеюсь, он тебя не убьёт. У нас здесь другие умирают за такие разговоры. Сколько Шуга выдал информации?       Анна не ответила. Она смотрела на разобранный автомат. В школе учили сборке-разборке на время. Она могла бы сделать это с закрытыми глазами. Вместо этого она спросила: — Чей это? — Чимина. Он вчера чистил, уснул, — Хосок махнул рукой в сторону дивана, и Анна только тогда заметила фигуру на втором диване, уткнувшуюся лицом в подушку под одеялом. — Соня. Ты его не буди, он с минами работает, недосып для него смерти подобен.       Анна запомнила: Чимин. Сапёр. Недоверчивый человек доверяет ему взрывчатку. Значит, либо лучший специалист, либо самый доверенный. Она повернулась к дивану и увидела край светлых волос, выглядывающих из-под одеяла, и по-детски приоткрытый рот. На вид — ровесник. Может, старше.       Хосок проследил за её взглядом и напрягся. Сразу, без команды. Анна уловила это микродвижение — как подрагивают пальцы на кружке, как сдвигаются брови к переносице. Значит, Чимин был для Хосока не просто шестым номером. — Не смотри на него так, — тихо сказал Хосок, и голос его потерял всю игривость. — Как? — спросила Анна, даже не поворачивая головы. — Как ты смотришь на всех здесь.       Она наконец посмотрела на Хосока. Прямо. Без вызова, без страха. — Я не умею по-другому. Хотите, чтобы я врала?       Хосок долго молчал. Потом усмехнулся и достал из-под стола пистолет — тот самый, на скотче. Положил его на стол между ними открыто. — Раз ты такая смелая, разбери.       Анна поставила кружку. Теперь нужно было просчитывать. Если она сделает это слишком быстро — заподозрят. Если слишком медленно — сочтут бесполезной. Юнги не дал ей конкретных инструкций на этот счёт. Сказал только: «Будь собой, но не всей».       Она начала разбирать медленно. Сделала одну ошибку — специально, на затворе. Поправилась. Посмотрела на Хосока виновато. Тот наблюдал с лёгким разочарованием, которого хватило бы, чтобы успокоиться, но не настолько, чтобы потерять интерес. — Обучена?  — Школьная программа. Я из России, забыл?  — Неплохо для поющей мышки, — бросил он, забирая пистолет. — Но не суйся в оружейную без меня. Я там вещи дорогие храню. — Без понятия, где она, — пожала плечами Анна. — Я здесь первый день.       Хосок улыбнулся уголком рта. Вернул улыбку — безопасную, пустую. — А вот это ты правду сказала. 8:30.       Место было выложено резиновыми матами, обнесено старыми шинами на цепях (вместо груш) и выглядело как заброшенная стройка, которую превратили в спортзал психически больные каратисты. Анна стояла у стены, наблюдая.       Чимин проснулся. Выглядел он так, будто его вытащили из гроба: синяки под глазами, спутанные волосы, но при этом чёртовски аккуратно заправленная футболка и выглаженные штаны. Он подошёл к ней первым, пока остальные собирались. — Привет, — сказал тихо, почти виновато. — Ты вчера была храброй. Я бы на твоём месте… — Он замолчал, подбирая слова. — В общем, не знаю. Джин пугает меня, а я его два года знаю.       Анна посмотрела на него. На его руки — тонкие пальцы, идеально чистые ногти, ни одной мозоли на ладонях. Такие руки могли собирать детонаторы, но не могли держать нож. Она вдруг подумала, что Чимин — это единственный человек здесь, который действительно не хотел причинять боль. И поэтому был самым уязвимым. — Спасибо, — сказала она. Просто. Без фальши. А потом добавила то, что не планировала, но что пришло само — отец говорил «шанс даётся один, не прозевай». — Чимин, можно спросить?       Он кивнул, удивлённый, что она знает имя. — Ты собираешь взрыватели с двумя контурами или с тремя?       Чимин замер. В его глазах промелькнуло что-то быстрое — удивление, испуг, а потом странное, почти детское любопытство. Он открыл рот, чтобы ответить, но сзади раздался голос: — А ну, отошла от него.       Чонгук. Анна узнала его по походке: тяжёлый шаг, носки наружу, будто он всё ещё носит армейские ботинки на плацу. Он вышел из-за угла здания, перекатывая в руке нунчаки — металлические, с насечкой на рукоятях. Рост, плечи, взгляд исподлобья — он занимал пространство так, будто оно принадлежало ему по рождению.       Анна отошла на шаг. Не испуганно — расчётливо. Чимин оказался между ними, и она заметила, как он сжался, предчувствуя конфликт. — Она просто спросила про взрыватели, — Чимин поднял ладони успокаивающе. — О чём? — Чонгук перевёл взгляд с Анны на Чимина и обратно. Недоверие сочилось из каждой поры. — Ты с ней даже минуты не проговорил, а она уже выведывает специфику работы. Тебя не учили, что новичков на пушечный выстрел к технике не подпускают? — Это не техника, это теория, — тихо ответила Анна. — Я в детстве интересовалась. У отца была книжка по пиротехнике.       Чонгук хмыкнул. Ни капли не поверил. — У твоего отца, — повторил он с усмешкой. — А у моей бабушки был танк. Сказки рассказывать будешь в другом месте. — Джейкей, хватит, — Чимин шагнул вперёд, заслоняя Анну плечом. — Шуга за неё поручился. — А мне плевать, за кого он поручился. Я сам смотрю, — Чонгук сделал шаг в сторону, обходя Чимина, и оказался в метре от Анны. Она не отступила. — Стой здесь и не двигайся. Если врёшь — я лично вышлю тебя обратно в твою подземку. Без билета.       Он отвернулся и пошёл к шинам, начал бить — быстро, жёстко, без всякой техники, одной грубой силой. Нунчаки свистели, резина хлопала, пыль поднималась столбом.       Чимин повернулся к Анне, виновато опустив плечи. — Не обращай внимания. Он не злой. Просто… ему тяжело доверять. — Я заметила, — ответила Анна, хотя думала о другом. Она заметила не это. Она заметила, как Чонгук посмотрел на её толстовку — ту самую, с чужого плеча. Как его взгляд задержался на пару секунд дольше, чем нужно для оценки потенциальной угрозы. И как он резко отвернулся, когда она поймала этот взгляд.       Ревность? Нет. Скорее… раздражение на себя за то, что заметил.       Отец называл это «инстинктом собственника, который не хочет быть собственником». Самые опасные люди. 9:15.       Разминка закончилась. Все расселись по периметру — Чимин на перевёрнутом ящике, Хосок на корточках с сигаретой в зубах, Чонгук прислонился к стене, скрестив руки на груди. Даже Джин вышел на крыльцо главного корпуса с планшетом в руках — не смотреть, а фиксировать.       Юнги и Тэхен вышли в центр круга.       Разница в габаритах была заметна сразу: Тэхен выше на десять сантиметров, шире в плечах, тяжелее килограмм на пятнадцать. Руки — как ветки дуба, с выступающими венами. Юнги рядом с ним выглядел почти хрупким — тонкая шея, острые ключицы, запястья, которые можно обхватить пальцами.       Но когда они начали, стало понятно, почему Тэхен смотрел на Юнги как наброшенный пёс.       Юнги не дрался — он резал пространство. Каждое движение было экономным, без замахов, без лишних шагов. Он не блокировал — уходил, не бил — вскрывал. Ладонью по внутренней стороне предплечья, пальцами в солнечное сплетение, носком ботинка по подколенному сухожилию. Всё быстро. Всё больно. Всё с расчётом на три шага вперёд.       Тэхен был другим. Он наваливался, как медведь на капкан — в лоб, с рёвом, со сжатыми кулаками. Каждый его удар мог сломать доску, но ни один не достигал цели. Юнги ускользал в последнюю секунду, и Тэхен пролетал мимо, оставляя спину открытой. — Он зол, — тихо сказал Чимин Анне, когда Тэхен пропустил лёгкий удар по ребрам и взревел от злости. — Когда Ви злится, он проигрывает. Шуга знает. Поэтому и бесит его. — Он всегда так дерётся? — спросила Анна, не отрывая взгляда от круга. — Нет. С другими он просто ломает. С Шугой… — Чимин замолчал, подбирая слова. — Он с ним играет. Хочет, чтобы тот признал, что Ви сильнее. Но Шуга не признает. Никогда.       На ринге Тэхен сделал резкую подсечку — запрещённый приём в любом спорте, но здесь не было правил. Юнги перепрыгнул, приземлился на полусогнутые, и в ту же секунду врезал Тэхену в пах ногой. Тот согнулся пополам с хрипом. Юнги не стал добивать — отошёл на два шага и выпрямился. — Ты стал быстрее, — выдохнул Тэхен сквозь зубы, поднимаясь. Лицо красное, жилы на лбу вздулись. — А ты — слабее, — ответил Юнги. Голос без эмоций, лицо как у манекена. — Потому что злишься.       Тэхен сжал кулаки так, что костяшки побелели. Он смотрел на Юнги так, будто хотел разорвать его или разрыдаться — Анна не могла понять. Было в этом взгляде что-то до боли знакомое. Так отец смотрел на мать после долгих месяцев разлуки — с ненавистью, которая была оборотной стороной чего-то гораздо более страшного.       Юнги развернулся и пошёл к скамейке, где лежало его полотенце. Прошёл мимо Анны так близко, что она почувствовала запах пота и металла. Не посмотрел на неё. Ни жестом, ни взглядом не подал знака.       Но когда сел на скамейку, правая рука дрожала. Дрожала едва заметно, и только потому, что он держал её свободной, не сжимая в кулак.       Тэхен заметил. Анна видела, как его лицо на секунду потеряло всю агрессию — стало голодным, жалким, почти молящим. И так же быстро сжалось обратно в маску гнева.       Она запомнила. Им нужно быть вместе, и это их убьёт. Или спасёт. 10:40.       Второй этаж правого корпуса, доступ только по коду и отпечатку. Анна туда не могла попасть даже теоретически — она узнала об этом от Хосока, который за завтраком (рис, яйцо и морепродукты из банки) небрежно обронил: «Джин живёт в матрице, туда только свои». Она сделала вид, что не запомнила.       Но сейчас дверь серверной была открыта. Внутри сидел Джин один.       Три монитора, два ноутбука, один серверный шкаф с мигающими лампочками. Стенд с радиостанциями, разводка антенн на крышу. И тишина — такая плотная, что звон в ушах казался отдельным звуком.       Джин нашёл её старую фотографию.       Она не знала этого, когда входила в общую комнату после завтрака, чтобы забрать свою кружку. Но он знал. И когда она села за стол напротив него с видом человека, которому нечего скрывать, он смотрел на неё иначе, чем утром. — Ты давно в Корее? — спросил в лоб, без приветствия.       Анна моргнула. — Я же говорила. Три года. Почти.  — Почти, — повторил Джин. Положил локти на стол, сплёл пальцы домиком. — Странно, что за три года ты не оставила никакого следа. Ни аренды, ни работы, ни больничной страховки. Ты призрак, Анна. Или ты не Анна, — странно, что Джин начал этот разговор. Все уже знали ответ.  — Я не призрак, — она наклонила голову, позволяя себе лёгкую усмешку. — Я нелегалка. У нас не бывает следов. — У нелегалов бывают хотя бы фото на камерах наблюдения, — Джин медленно, с нажимом произнёс каждое слово. — Я проверил станции за последние два года. Ты появляешься только четыре раза. Все четыре — на расстоянии трёх кварталов от мест, где работала группировка Минхёка. Ты понимаешь, как это выглядит?       Пауза. В серверной гудели вентиляторы.       Анна поняла. Поняла, что Юнги предупреждал: «Джин найдёт что-то. Не бойся. Будь спокойна. И повтори: я наёмница, которую кинули с оплатой».       Она повторила. Сказала ровно, как заученный текст, глядя Джину в глаза. — Я работала на одну из группировок. Промышленный шпионаж, слежка. Меня нанял человек, которого я не видела в лицо. Он обещал вид на жительство. Вместо этого бросил при первой же облаве. Я спряталась в подземке, потому что возвращаться к нему означало смерть. Всё, что я умею, — это смотреть и запоминать. Это не преступление. — Это преступление, когда ты делаешь это против нас, когда ты врёшь остальным. Юнги и об этом не знает? — Джин не отводил взгляда. Он проверял её пульс — по движению зрачков, по цвету кожи. Анна знала этот метод. Он назывался «верификация через стресс». Отец учил дышать через раз, чтобы сердце не ускорялось.       Она дышала через раз. — Нет. Я не против вас. Я с Юнги. — Этого мало. — Пока достаточно, — она встала. — Ты, — выделила она — приютил меня не из жалости. Я знаю про Минхёка то, чего ты не знаешь. Я скажу, когда ты решишь, что я заслужила говорить. А до этого — не трать моё время на допросы без конвоя.       Джин не остановил её, когда она вышла. Но в спину ударили слова: — Я найду твоё имя, Ангел. И тогда посмотрим, кто из нас будет тратить время.       За дверью она выдохнула. Руки дрожали — только сейчас, только когда никто не видел.       Юнги вышел из тени коридора, прислонившись к стене. — Молодец, — тихо сказал он, не глядя на неё. — Но переиграла с конвоем. Он заподозрит ещё сильнее. — Я должна была дать ему что-то, — ответила Анна шёпотом. — Иначе он бы копал до смерти. Теперь он будет копать в сторону наёмницы, а не в сторону правды.       Юнги ничего не сказал. Но когда пошёл в сторону спального крыла, шаг его был чуть легче. 23:40.       Анна не спала. Света не было, только тонкая полоска из-под двери. Она сидела на раскладушке, поджав ноги, и рисовала в блокноте — старом, потрёпанном, который носила с собой полтора года.       Рисовала схему.       С портовыми складами Инчхона, с отмеченными точками съездов, пожарных выходов и слепых зон камер наблюдения. Эту карту она собирала три месяца, пока пела на улице и в подземке и делала вид, что ничего не замечает.       Но сегодня она рисовала не это.       Она рисовала лица. Чимина — тот испуганно-восторженный взгляд, когда она спросила про два контура. Хосока — его ложную улыбку и правдивые глаза. Чонгука — сжатые губы и руки, которые держали нунчаки так, будто они были последней нитью, связывающей его с чем-то человеческим.       И Тэхена. Тот взгляд, когда он смотрел на дрожащую руку Юнги. Голодный. Жалкий. Молящий. Она видела такие глаза у собак, которых бросили и которых никто не забирал из приюта.       Анна закрыла блокнот и легла.       В дверь постучали. Не спросили — вошли.       Чонгук.       Он стоял на пороге, заслоняя собой полоску света. Без нунчаков. Без куртки. В одной футболке, которая обтягивала плечи, он казался моложе и уязвимее — но только до тех пор, пока не смотрел в глаза. — Ты сегодня спросила Чимина про взрыватели, — сказал он вместо приветствия. Голос глухой, почти шёпот. — Да. — Зачем? — Потому что я интересуюсь тем, что может меня убить.       Чонгук шагнул внутрь. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком — он не прислонил её, просто позволил пружине довершить движение. Теперь они были вдвоём в кромешной темноте, потому что полоска света исчезла. — Ты врёшь, — сказал он. Не вопрос. Утверждение. — Докажи.       Он не ответил. В темноте Анна слышала его дыхание — ровное, тяжёлое. И шаги. Он обошёл комнату по периметру, проверяя углы, заглянул за дверь, провёл рукой по стене, будто искал жучки.       Потом сел на пол у её кровати. Прислонился спиной к деревянной ножке. — Я не доверяю тебе, — сказал он устало, совсем другим голосом — без злости, без напуска. — Но Шуга сказал, что ты нужна. А он не ошибается в людях. — Кроме одного, — тихо сказала Анна.       Чонгук замолчал. Долго. Так долго, что она почти решила, что он уснул. — Кроме одного, — повторил он наконец, и в этом эхе была горечь. — Но это не тебе судить.       Он не ушёл до утра. Сидел на полу, обхватив колени, и смотрел в одну точку. Анна не спала, но лежала неподвижно, слушая его дыхание и думая о том, что её отец был прав: «Волки узнают волков по запаху страха. А люди узнают людей по молчанию».       Чонгук не боялся её. И это было опаснее всего. 00:15.        Джин смотрел на экран. Камера в комнате Анны — скрытая, в розетке, качество ужасное, но достаточно, чтобы видеть силуэты. Чонгук сидит на полу. Анна лежит на кровати. Никто не спит. Никто не говорит.       Он записал этот фрагмент в папку «Анна/наблюдение» и переключился на другой экран — поиск по базам данных. Программа нашла совпадение на семьдесят три процента: въезд по туристической визе, имя — Пак Соён. Двадцать три года. Гражданство — Республика Корея. И это было невозможно, потому что Анна говорила плохо и с акцентом.       Джин удалил результат и запустил поиск заново. На этот раз — по биометрии.       Система выдала ошибку доступа третьего уровня.       Он посмотрел на запрос с минуту. Потом закрыл ноутбук и вышел из серверной, оставив двери незапертыми — проверка на того, кто войдёт.       Никто не вошёл.       Но через двадцать минут Хосок, проходивший мимо в туалет, заметил, что дверь приоткрыта. Заглянул. Никого. Хотел закрыть, но передумал. Мало ли, Джин курит на крыше.       Он не заметил, что в серверной кто-то был. Когда Хосок ушёл, в коридоре несколько секунд стояла тишина, а потом Юнги бесшумно вышел из кладовки напротив и вернулся в свою комнату.       В руке у него была флешка. Второй экземпляр всех записей Джина за последние два дня.       Отец говорил: «В чужой монастырь ходи со своим уставом, но кради чужой». Сегодня Юнги украл. И на флешке был не только разговор Анны с Джином.       Там был зашифрованный файл с пометкой «Глаза». Дата создания — вчера, за час до их приезда.       Юнги открыл его в своей комнате, когда все спали.       Файл содержал одно слово: «Намджун» и координаты удалённого сервера, который не принадлежал «Деревне».       Юнги закрыл ноутбук и лёг на спину, глядя в потолок.       В здании напротив, в комнате без окон, Анна всё ещё не спала. Она смотрела на тёмный потолок и думала о Чонгуке, который сидел у её кровати, как пёс, которого научили не верить, но который всё равно искал, кого защищать.       Отец спросил бы: «Ты будешь готова предать их?»       Анна не знала ответа. Но она знала, что выбора у неё нет.       Отец учил её другой вещи: «Иногда единственный способ спасти хороших людей — это предать их раньше, чем они предадут себя сами».       Она открыла блокнот и дописала вчерашний портрет Юнги — тонкую линию шрама на левой брови.

Завтра начнётся настоящая работа.