Лисичка

Ирэн проснулась медленно, словно выплывая из глубокой тёмной воды на поверхность. Первое, что она почувствовала — запах. Чужой, но уже знакомый: смесь табака, стирального порошка и чего-то терпкого, мужского. Запах квартиры Сокджина. Запах его дивана, его пледа, которым она была укрыта. Она моргнула, прогоняя остатки сна, и повернула голову. Сокджин спал рядом, на той же стороне дивана, но отвернувшись от неё — лицом к спинке, плечом наружу. Его спина мерно вздымалась и опускалась под тонкой тканью футболки. Во сне он выглядел моложе — морщины на лбу разгладились, вечно напряжённая челюсть расслабилась, и на секунду он показался Ирэн почти беззащитным. Почти. Она знала, что это иллюзия. Сокджин не был беззащитным. Он был самым защищённым человеком из всех, кого она знала — за толстой бронёй из улыбок, шуток и успокаивающих слов. Она села, стараясь не скрипеть диваном, и огляделась. Утренний свет пробивался сквозь незашторенное окно, заливая комнату бледным, водянистым сиянием. На журнальном столике всё ещё стояла пустая коробка из-под пиццы, пепельница с окурками и забытый стакан с остатками содовой. В углу валялась та самая серая сумка, которую она принесла с собой, даже не распаковав. Ирэн потянулась, чувствуя, как затёкшие мышцы отзываются тупой болью, и встала. В ванной она закрыла дверь на щеколду и только тогда позволила себе посмотреть на себя в зеркало. Бледное лицо, тёмные круги, спутанные волосы — но взгляд был спокойнее, чем обычно. Почти отдохнувшим. Она стянула с себя футболку, в которой спала, и замерла, глядя на свои предплечья. Шрамы — старые и новые, белые, розовые и ещё совсем свежие, багровые — покрывали кожу, как карта боли, которую она сама начертила. Она провела по ним пальцами, легонько, почти невесомо. Кожа была сухой и стянутой. Она включила душ. Горячая вода ударила по плечам, по спине, потекла вниз — и когда она достигла запястий, Ирэн резко втянула воздух сквозь зубы. Раны зажгло — сильно, остро, как будто кто-то провёл по ним раскалённой проволокой. Она прикусила губу и заставила себя не отдёргивать руки. Боль была резкой, но короткой — вскоре горячая вода притупила чувствительность, и осталось только глухое, ноющее жжение. Ирэн стояла под струями, глядя, как вода стекает по её рукам, по шрамам, по запястьям, и думала о том, что Сокджин ничего об этом не знает. Никто не знает. Ни мать, которая утыкается в бутылку с белым вином. Ни отец, который утыкается в бутылку соджу. Ни бывшие подруги, которые смеются над ней, но понятия не имеют, что скрывается под её рукавами. Ни Хосок — лохматый, смешливый Хосок, который вцепился ей в запястье на пирсе и даже не заметил, за что именно он схватился. Этот секрет был её собственностью. Единственным, что она полностью контролировала в своей жизни. Она выключила воду, вытерлась и поняла, что не взяла с собой чистую одежду в ванную. Её сумка осталась в прихожей. Ирэн огляделась по сторонам, и её взгляд упал на вешалку на стене — там висело старое худи Сокджина. Тёмно-синее, с выцветшим логотипом какого-то строительного бренда на груди, на два размера больше, чем нужно. Она помедлила секунду, потом взяла его и натянула через голову. Ткань была мягкой, застиранной, приятной на ощупь. От неё пахло тем же, чем и от всей квартиры — табаком и стиральным порошком. Худи доходило ей до середины бедра, а рукава полностью скрывали запястья — даже лучше, чем её собственные свитера. «Надеюсь, он не против», — мелькнула мысль, и Ирэн, не тратя больше времени на раздумья, вышла из ванной. В гостиной по-прежнему было тихо. Сокджин не проснулся — он дышал ровно, мерно, всё так же отвернувшись к спинке дивана. Ирэн прошла на кухню, стараясь ступать бесшумно, и осмотрелась. Кухня была такой же минималистичной, как и всё в этой квартире: белые шкафчики, электрический чайник, турка на плите и пачка молотого кофе. Ирэн насыпала кофе в турку, залила водой и поставила на медленный огонь. Пока кофе закипал, она стояла, прислонившись к столешнице, и смотрела на утренний свет, заливающий кухню. Впервые за долгое время утро не было мучительным. Не было криков. Не было похмельных стонов матери. Не было страха. Просто тишина. Просто запах кофе. Просто чужое худи, в котором было тепло. Кофе начал подниматься — тёмная, ароматная пенка поползла вверх, — и Ирэн быстро сняла турку с огня. В этот момент из гостиной послышался шорох: диван скрипнул, раздался тяжёлый вздох, потом голос — хрипловатый спросонья: — Утро... Кофе почуял. Ты уже встала? Сокджин появился на пороге кухни — взлохмаченный, в мятой футболке, с отпечатком подушки на левой щеке. Он щурился от света, моргал, пытаясь сфокусироваться на реальности, и заметил её — стоящую у плиты, в его худи, с туркой в руке. Его взгляд скользнул по ней — снизу вверх, — и на секунду что-то мелькнуло в его глазах. Не удивление. Скорее удовлетворение. Будто он смотрел на что-то, что принадлежало ему, и это зрелище ему нравилось. — Ничего, что я взяла? — спросила Ирэн, кивнув на худи. — Носи сколько хочешь, — он махнул рукой и зевнул. — Тебе идёт больше, чем мне. Кофе на меня есть? — Сейчас налью. Она разлила кофе по двум кружкам — одну чёрную, простую, другую с дурацкой надписью «Лучшему папе», которую Сокджину явно кто-то подарил в шутку. Он взял именно эту, с «папой», и сел за стол. — Планы на сегодня? — спросил он, отхлёбывая горячий кофе и морщась. — Никаких, — честно ответила Ирэн. — А у тебя? — Мне в магазин надо. Заехать в строительный, взять кое-что для работы. Могу тебя с собой взять, если хочешь. Заодно купим продуктов на обед. Я приготовлю что-нибудь приличное, не пиццу же всё время жрать. Ирэн кивнула. Ей было всё равно, куда ехать. Главное — не домой. Не к матери. Не к отцу. Не в школу. Через час они уже сидели в машине. День был пасмурным, но сухим — тучи висели низко, однако дождём не грозили. Сокджин крутил руль одной рукой и что-то насвистывал, пока они катили по улицам Сеула. В строительном магазине он долго выбирал какие-то гвозди, сверялся со списком в телефоне и советовался с продавцом, поглядывая на Ирэн, которая бродила между стеллажами, разглядывая ряды инструментов, как экспонаты в музее. Потом они заехали в супермаркет, и Сокджин решительно наполнил тележку: рис, кимчи, свинина для самгёпсаля, овощи, соевый соус, ещё какая-то мелочь. Он двигался по проходам уверенно, как человек, который привык заботиться о себе сам, и Ирэн невольно подумала, что он, наверное, единственный взрослый в её окружении, который действительно умеет готовить. Вернувшись в квартиру, Сокджин закатал рукава и встал к плите. Ирэн сидела за столом, поджав под себя ноги, и смотрела, как он режет мясо — ровными, точными движениями, как овощи шипят на разогретом масле, как он пробует соус с ложки и хмурится, добавляя ещё щепотку сахара. В глубине души ей было странно от того, что она чувствует себя здесь уместной. Почти как дома. Почти. Где-то между нарезкой овощей и шипением сковороды её телефон завибрировал. Она глянула на экран. Хосок. «Эй! Ты как? Чем занимаешься? Есть планы на вечер? 🕺✨» Ирэн улыбнулась — едва заметно, краешком губ — и набрала ответ: «Я у Сокджина. Сидим, едим.» «О, ну ладно. А вечером? Может встретимся? Я тут с ребятами, но могу вырваться. Хотел тебе кое-что показать. Не связанное со штормом и падениями в воду. Ну, почти не связанное 😂» «Что показать?» «Сюрприз! Скажу при встрече. Давай часов в 7? У того парка?» Ирэн задумалась. Вечер с Хосоком — это вечер с его неумолкающей болтовнёй, дурацкими шутками и странным, непонятным ощущением лёгкости. Вечер с Сокджином — это фильмы, травка, тишина и тёплая рука на её волосах. Она колебалась. — Кто пишет? — голос Сокджина вывел её из раздумий. Он стоял у плиты, помешивая мясо, но его глаза были устремлены на неё — внимательные, цепкие. — Хосок, — ответила Ирэн, не видя смысла врать. — Зовёт вечером встретиться. Сокджин ничего не сказал сразу. Он перевернул кусок мяса на сковороде, вытер руки о полотенце и только потом произнёс — спокойно, но с какой-то новой, твёрдой интонацией: — Не ходи. — Почему? — Ирэн подняла брови. — Потому что ему двадцать три, — Сокджин положил полотенце на стол и развернулся к ней. — А тебе шестнадцать. Он старше. Намного старше. И я не думаю, что тебе стоит с ним... встречаться. — Но ты же тоже старше, — сказала Ирэн, прежде чем успела подумать. Тишина повисла на кухне. Только мясо шипело на сковороде, пузырясь в раскалённом масле. Сокджин смотрел на неё — долго, не мигая, — и в его глазах боролись два выражения: раздражение и что-то ещё, что-то более тёмное. — Это другое, — сказал он наконец. — Я друг твоего отца. Я присматриваю за тобой. А он... он просто парень. Которому от тебя что-то нужно. Ирэн хотела возразить — сказать, что Хосок не «просто парень», что он смешной и странный и что он не сделал ей ничего плохого, — но слова застряли в горле. Она не умела спорить с Сокджином. Он всегда говорил так уверенно, так весомо, что любое её возражение казалось детским лепетом. — Я просто хотела погулять, — пробормотала она. — Гуляй со мной, — Сокджин пожал плечами и снова повернулся к плите. — У нас весь день впереди. Обед сейчас будет. Потом можем ещё фильм посмотреть. А вечером — хочешь, съездим куда-нибудь? В кафе, в парк, на набережную. Куда скажешь. Я же обещал тебе выходные без стресса, помнишь? Ирэн кивнула. Ей не хотелось спорить. Она взяла телефон и набрала Хосоку короткое: «Не получится сегодня. Прости.» Ответ пришёл почти мгновенно: «Ок! Без проблем! В другой раз 😊 Не грусти там!» И снова этот дурацкий смайлик. И снова чувство, что она сделала что-то не так. Ирэн отложила телефон и уставилась на свои руки, спрятанные в длинных рукавах худи Сокджина. Хосок стоял, прислонившись к стене круглосуточного магазинчика, и смотрел на экран телефона. «Не получится сегодня. Прости.» Он перечитал сообщение два раза, потом убрал телефон в карман и закурил — медленно, задумчиво, глядя куда-то вдаль, где серые тучи ползли над крышами. Он знал Сокджина. Знал его не просто как «друга отца» Ирэн — он знал его как человека, который работал с Намджуном. Как одного из звеньев в их цепи. Намджун доверял Сокджину, а это означало, что Сокджин — не просто случайный знакомый. Он был внутри. Он знал всё: и про поставки, и про клиентов, и про то, кто чем занимается. Знал, что Хосок — не танцор. Знал, что Юнги — не битмейкер. Знал, что их мир — это не музыка, не фестивали и не творчество. Он был частью этого мира. И теперь этот человек держал Ирэн у себя. Ирэн — бледную, израненную, потерянную девочку с серыми глазами, которая командовала ему заткнуться в лифте и смеялась над его падением в волну. Ирэн, которая сказала «спасибо» первый раз за всё время их знакомства на мокрой набережной, под проливным дождём. Хосок глубоко затянулся и выдохнул дым в серое небо. Он не знал, что именно происходит в квартире Сокджина. Но ему это не нравилось. Совсем не нравилось. Он бросил окурок в урну и пошёл прочь от магазина — сунув руки в карманы толстовки и нахмурившись, что случалось с ним редко. Очень редко. *** Квартира Юнги была такой же, как её хозяин — неброской снаружи, но полной скрытых деталей внутри. Она располагалась на четвёртом этаже старого кирпичного дома в районе, который риелторы назвали бы «перспективным», а все остальные — просто бедным. В прихожей пахло лапшой быстрого приготовления и каким-то сладковатым дымом — не сигаретным, другим. На стенах висели звукопоглощающие панели, собранные явно своими руками из подручных материалов, а в углу гостиной громоздилось оборудование: мониторы, микшерный пульт, синтезатор с потёртыми клавишами и коллекция виниловых пластинок, аккуратно расставленных в самодельном стеллаже. Юнги сидел в своём привычном кресле — вращающемся, продавленном, скрипучем — и лениво крутил ручки пульта, прослушивая какой-то бит, который никак не хотел складываться. Его кошачьи глаза были полуприкрыты, а пальцы двигались медленно, почти сонно, хотя на самом деле он был сосредоточен так, как умеют сосредотачиваться только люди его склада — глубоко, въедливо, до полного отключения от внешнего мира. На диване, закинув ноги на подлокотник, развалился Тэхён. Он лежал на спине, уставившись в потолок, и молчал. Вэй вообще мало молчал, но в этот день был задумчивым. Хотя иногда он мог просидеть целый день в компании, не произнося ни слова, и при этом никто не чувствовал неловкости. Просто Вэй думал. О чём — никто не знал. Может, о смысле жизни. Может, о вчерашнем ужине. Может, о том, как летят облака за окном. В такие моменты он никогда не рассказывал, что у него в голове. Его лицо — красивое, с правильными чертами и глубокими, тёмными глазами — оставалось неподвижным, как маска, и только изредка по нему пробегала тень какой-то внутренней эмоции, которую невозможно было прочитать. Намджун сидел за столом, заваленным бумагами. В отличие от остальных, он выглядел так, будто только что вышел из офиса: аккуратная рубашка, закатанные до локтей рукава, очки в тонкой оправе, которые он сдвигал на лоб, когда читал что-то с телефона. Перед ним лежала тетрадь с какими-то записями — цифры, имена, сокращения, понятные только ему. Он работал методично и тихо, время от времени чертыхаясь сквозь зубы, когда что-то не сходилось. Намджун был мозгом их маленькой операции. Он не бегал по улицам, не толкал товар лично, но без него всё развалилось бы в считанные дни. Именно к нему приходили с вопросами. Именно он решал проблемы. И в этом всём — в музыке Юнги, в молчании Вэя, в расчётах Намджуна — Хосок сидел на подоконнике, поджав одну ногу, и пялился в телефон. Это было странно. Обычно Хосок был источником шума — тем человеком, который заполняет собой пространство, даже не замечая этого. Он шутил, он смеялся, он рассказывал дурацкие истории, он танцевал, он ронял вещи, он задавал сто вопросов в минуту. Сегодня он просто сидел, уткнувшись в экран, и молчал. Его волосы были взлохмачены больше обычного — будто он постоянно запускал в них пальцы, — а на губах не было и следа привычной улыбки. Телефон в его руке завибрировал. Он быстро глянул на экран. Ничего. Только уведомление от какого-то игрового приложения, которое он забыл удалить. Хосок вздохнул и отложил телефон экраном вниз. — Что с тобой? — спросил Юнги, не оборачиваясь от пульта. Его голос прозвучал негромко, но достаточно отчётливо, чтобы пробиться сквозь тихий бит в наушниках, которые он сдвинул на одно ухо. — Ты сегодня какой-то дохлый. — Ничего, — буркнул Хосок. — Просто задумался. — Ты? Задумался? — Юнги повернулся в кресле и посмотрел на него с лёгкой усмешкой. — Это что-то новое. Обычно у тебя мысли вылетают изо рта быстрее, чем успевают оформиться. Хосок не ответил на шутку. Он продолжал смотреть в окно — на серое небо, на мокрые крыши, на голубей, которые жались друг к другу на карнизе. Намджун поднял голову от своих записей и тоже посмотрел на Хосока. Его взгляд был спокойным, но внимательным — он всегда замечал то, что другие упускали. — Девушка? — спросил он коротко. Хосок дёрнулся, как от удара током: — С чего ты взял? — Потому что ты пялишься в телефон каждые тридцать секунд, — Намджун снял очки и протёр их краем рубашки. — И потому что ты не разговариваешь. Ты не разговариваешь только в двух случаях: когда спишь и когда думаешь о ком-то. — Это не... — Хосок осёкся. Спорить было бесполезно. Намджун всегда всё знал. — Ладно. Просто есть одна девушка. — Девушка, — Юнги откинулся в кресле и скрестил руки на груди. — Ну-ка, ну-ка. Рассказывай. Кто она? Сколько ей лет? Она вообще существует или это опять та аниме-персонажка, в которую ты был влюблён в прошлом году? — Она существует, — огрызнулся Хосок. — И она настоящая. Её Ирэн зовут. Ей шестнадцать. В комнате повисла тишина. Юнги переглянулся с Намджуном. Даже Вэй, который до этого, казалось, вообще не слушал разговор, чуть повернул голову в сторону Хосока. — Шестнадцать, — повторил Юнги медленно. — А тебе двадцать три. Хосок, ты что, серьёзно, по стопам Вэя пошел? — Да я ничего такого! — Хосок вспыхнул и замахал руками, чуть не свалившись с подоконника. — Просто... она... она странная. Она грустная всё время. У неё глаза такие — серые, холодные, как будто она уже всё в этой жизни поняла и ей не понравилось. А когда она смеётся — это редко, очень редко, — у неё лицо меняется, и становится видно, что она на самом деле... ну, красивая. Что она могла бы быть другой. Если бы всё было по-другому. Он замолчал, осознав, что сказал слишком много. Юнги смотрел на него с выражением, средним между скепсисом и сочувствием. Намджун снял очки и принялся методично протирать их краем рубашки, что всегда означало, что он глубоко задумался. Вэй по-прежнему смотрел в потолок, но уголок его губ чуть дёрнулся — то ли усмешка, то ли тик. — И давно ты с ней знаком? — спросил Юнги. — Пару недель. Мы виделись всего несколько раз. Сначала в лифте застряли — она велела мне заткнуться. Потом на вечеринке — она выходила на балкон, курила траву, и мы немного поговорили. Потом я встретил её в парке, когда шторм был, и мы пошли на пирс смотреть на волны. Она смеялась, когда я упал. А потом я проводил её до дома. — Романтично, — прокомментировал Юнги без особого энтузиазма. — И с кем она была на той вечеринке? Хосок замялся. Он знал, что этот вопрос прозвучит, и знал, что ответ не понравится никому в этой комнате. — С Сокджином. На этот раз тишина была другой — тяжёлой, напряжённой. Юнги перестал ухмыляться. Намджун отложил очки в сторону. Даже Вэй перестал смотреть в потолок и медленно, как сова, повернул голову к Хосоку. — С Сокджином? — переспросил Намджун, и его голос прозвучал ниже обычного. — С тем самым Сокджином, который работает с нами? — Да. Он друг её отца. Или типа того. Он её... опекает, что ли. Она сейчас у него на выходных. — Опекает, — Юнги хмыкнул и покачал головой. — Ну-ну. Взрослый мужик опекает шестнадцатилетнюю девочку. Звучит абсолютно нормально. — Они просто общаются! — Хосок защищался, хотя сам не знал, кого именно он защищает — Ирэн, Сокджина или себя. — Он помогает ей. У неё дома проблемы. Родители развелись, мать пьёт, отец — мудак. Ей тяжело. Сокджин даёт ей... ну, передышку. — Наркотиками? — спокойно спросил Намджун. — Я знаю, что он берёт у нас траву. Для себя или для кого-то ещё. Если он даёт её шестнадцатилетней девочке — это статья. И большие проблемы для всех нас, если кто-то узнает. Хосок молчал. Ему нечего было возразить. Он сам видел Ирэн с косяком на балконе в первый раз. Сам чувствовал запах травы, исходивший от неё. Сам понимал, что Сокджин — не просто добрый дядя, а часть их грязного, тёмного мира. — Я просто хочу её увидеть, — сказал он наконец тихо. — Не для того, что вы подумали. Просто... она одна. Совсем одна. И мне кажется, что если она побудет с кем-то, кто не хочет от неё ничего плохого, ей станет легче. Юнги вздохнул и потёр переносицу. Намджун снова надел очки и уставился в свои записи, но было видно, что он не читает. Вэй вдруг шевельнулся на диване — впервые за весь день он подал признаки жизни. — Зоопарк, — сказал он. Все повернулись к нему. — Что? — переспросил Хосок. — Зоопарк, я когда-то водил туда Союн, — повторил Вэй. Его голос был тихим, почти шёпотом, но каждое слово звучало так, будто он взвесил его заранее. — Если хочешь сводить куда-то шестнадцатилетнюю девушку — своди в зоопарк. Там милые животные. Девушки любят милых животных. Это... беспроигрышно. Он снова уставился в потолок, будто и не говорил ничего. Хосок моргнул. Юнги закатил глаза и пробормотал что-то вроде «ну конечно, зоопарк, гениально», но Хосок уже не слушал. Он прокручивал эту идею в голове. Зоопарк. А почему бы и нет? Это не пафосно. Это не как свидание в ресторане с вином и свечами. Это просто... зоопарк. Жирафы, пингвины, мороженое за бешеные деньги. Ирэн, может, и не любит милых животных, но она точно не заподозрит его в чём-то странном. Она, может быть, даже улыбнётся. Как тогда, на пирсе. — Зоопарк, — повторил он вслух, уже увереннее. — Это хорошая идея. Спасибо, Вэй. Вэй не ответил. Он уже снова был где-то далеко — в своих мыслях, в своём молчании, в своём мире, куда никто не имел доступа. Ирэн вернулась домой в воскресенье вечером. Сокджин подвёз её до подъезда и, прежде чем она вышла из машины, положил руку ей на плечо — по-отечески, но с той же двусмысленной тяжестью, что и всегда: — Если что — звони. В любое время. Я приеду. Она кивнула и ушла в темноту подъезда. Дома мать встретила её молчанием — только бросила короткое «ужин на плите» и ушла в свою комнату. Ирэн поела в одиночестве, глядя в стену, и легла спать рано. Выходные кончились, и вместе с ними кончилось странное, тревожное, но всё же убежище, которым была квартира Сокджина. Впереди маячила школа — серая, унылая, полная косых взглядов. Понедельник прошёл как в тумане. Вторник тоже. Ирэн ходила на уроки, сидела на последней парте, рисовала в тетради бессмысленные узоры и старалась ни с кем не встречаться глазами. Джиын и Суён демонстративно пересаживались, когда она входила в столовую. Союн — рыжеволосая, с белой фарфоровой кожей — пару раз посмотрела на неё через коридор, но ничего не сказала. Ирэн было всё равно. В среду после школы телефон завибрировал. Она достала его из рюкзака и увидела сообщение от Хосока: «Привет! Ты как? Давай встретимся сегодня? Пожалуйста? Есть идея! Хорошая идея! (Честно!) 😃🐒🦁🐧» Ирэн уставилась на экран. Она стояла на школьном дворе, окружённая потоком учеников, которые спешили по домам, и чувствовала, как осенний ветер забирается под воротник. Домой ей не хотелось. Мать сегодня наверняка снова будет в «холодной фазе» — или, наоборот, в слезливой, что ещё хуже. Отец не звонил. Сокджин был на работе — он предупреждал, что на этой неделе у него большой проект на стройке и он будет занят до выходных. Идти в пустую квартиру? Сидеть в пустой комнате? Смотреть на пенал с лезвием? Она набрала ответ: «Куда?» Ответ пришёл мгновенно — будто он ждал, держа телефон в руке: «Сюрприз! Встретимся у того парка? Где мы тогда под дождём шли?» Ирэн сунула телефон в карман и пошла к автобусной остановке. Она не понимала, зачем она это делает. Зачем соглашается. Зачем идёт. Хосок был странным — слишком громким, слишком жизнерадостным, слишком настойчивым. Он относился к ней так, будто она была... нормальной. Будто с ней можно было шутить, смеяться, болтать без умолку. Будто она не была сломленной куклой с изрезанными запястьями. Может, именно поэтому она и шла. Потому что он не знал. Не знал про шрамы, про лезвие, про нервные срывы. Не знал, как она швырнула сумку в Хэвон, как дала пощёчину Джиын, как лежала головой на коленях у мужчины вдвое старше неё. Для него она была просто Ирэн — хмурой девчонкой из лифта, которая смеялась над его падением в волну. Он ждал её у входа в парк — в той же нелепой оранжевой толстовке, с рюкзаком за плечами и двумя стаканчиками кофе в руках. Увидев её, он заулыбался так, будто она была не школьницей с тёмными кругами под глазами, а самым желанным гостем на его дне рождения. — Ирэн-и! Привет! Я взял тебе кофе! Не знал, какой ты любишь, поэтому взял с молоком и без сахара — это безопасный вариант, да? Если нет, я выпью этот, а тебе купим другой. Или я могу выпить оба, мне не жалко, кофеин я люблю. — Привет, — сказала Ирэн, забирая стаканчик. Кофе был горячим и пах приятно. — С молоком нормально. Куда мы идём? — А вот это сюрприз! — Хосок загадочно прищурился и понизил голос до театрального шёпота. — Я долго думал, куда можно сводить такую серьёзную и загадочную девушку, как ты. Перебирал варианты. Луна-парк — слишком шумно. Ресторан — слишком пафосно. Пирс — после прошлого раза я туда без спасательного жилета не хожу. А потом мне дали гениальный совет. И я понял — это оно. Он развернулся и зашагал по улице с таким энтузиазмом, что Ирэн пришлось почти бежать, чтобы не отстать. Через пятнадцать минут ходьбы, в течение которых Хосок непрерывно болтал о том, как один раз пытался завести хомяка и тот сбежал через неделю, они остановились перед входом. Зоопарк. Ирэн замерла, глядя на вывеску с нарисованными жирафами и пандами. Входные ворота были украшены яркими флажками, а из динамиков над кассой доносилась весёлая детская музыка — что-то про слоников и бегемотиков. У кассы толпились мамы с колясками и группы детсадовцев в одинаковых жёлтых панамках. — Зоопарк, — произнесла Ирэн без всякого выражения. — Зоопарк! — подтвердил Хосок с гордостью, будто лично изобрёл концепцию содержания диких животных в вольерах. — Тут есть пингвины! И жирафы! И, кажется, капибары — я читал на сайте. А ещё тут дают сладкую вату. Ты любишь сладкую вату? Я обожаю. Она тает во рту и прилипает к пальцам, и ты потом ходишь весь липкий, но это того стоит. Он уже покупал билеты в окошке кассы, отсчитывая мелочь из кармана джинсов. Ирэн стояла в стороне и смотрела на него. На его лохматые карамельные волосы, которые всё так же торчали в разные стороны. На его дурацкую улыбку. На то, как он почти подпрыгивал от нетерпения, протягивая деньги кассирше. И вдруг — резко, как пощёчина — её осенило. Он считает её ребёнком. Зоопарк. Сладкая вата. Пингвины и жирафы. Он привёл её туда, куда водят младших сестёр. Куда водят детей. Не девушек, с которыми хотят встречаться, не женщин, с которыми флиртуют, не ровесниц, с которыми можно поговорить о жизни. Детей. Маленьких, глупых детей, которых можно развлечь зверюшками и сахарной ватой на палочке. Он её жалеет. Вот оно что. Он смотрит на неё — бледную, худую, вечно хмурую, — и видит не человека, а объект для жалости. Бедная маленькая Ирэн, у которой развелись родители. Бедная девочка, которая стоит одна на балконе и курит траву. Бедный ребёнок, которого надо сводить в зоопарк, чтобы она хоть немного улыбнулась. Он не воспринимает её всерьёз. Он, как и все, просто... жалеет. И эта жажда жалости — она чувствовала её от всех, от каждого, кто смотрел на неё в школе, в семье, на улице, — душила. Внутри неё что-то захлопнулось. Холодное, глухое, знакомое. — Ирэн? — Хосок обернулся, держа в руках два билета. — Ты идёшь? Пингвины сейчас на кормлении, я узнавал! Они такие смешные, когда едят — толкаются и падают в воду... Она не ответила. Просто развернулась и пошла прочь. — Эй! — он догнал её, всё ещё с билетами в руке, всё ещё с этой невыносимой, ничего не понимающей улыбкой. — Ты чего? Что не так? — Ничего. Она не останавливалась. Шла быстро, глядя прямо перед собой, сжав кулаки в карманах. — Подожди! — Он забежал вперёд и встал у неё на пути. — Что случилось? Я что-то не то сказал? Тебе не нравится зоопарк? Мы можем пойти куда-то ещё — в парк, в кафе, куда захочешь. Хочешь, пойдём снова на пирс смотреть на шторм? Сегодня, правда, шторма нет, но можно просто посидеть... Ирэн подняла на него глаза — серые, холодные как лёд, — и он осёкся. В этом взгляде было что-то, чего он раньше не видел. Не просто грусть. Не просто усталость. Что-то колючее, оборонительное, отчаянное. — Ты меня жалеешь, — произнесла она ровно, без интонации. — Что? — Хосок растерялся. — Нет, я... — Ты привёл меня в зоопарк. Как ребёнка. Чтобы я посмотрела на милых зверюшек и мне стало весело. Ты думаешь, что если показать мне пингвинов, я забуду, что моя жизнь — дерьмо? Думаешь, сладкая вата решит все проблемы? Мне не пять лет. Мне не нужна нянька. Мне не нужна твоя жалость. С каждым словом она чеканила фразы резче — будто забивала гвозди. Хосок стоял, приоткрыв рот, с билетами, зажатыми в пальцах, и впервые за долгое время не находил слов. — Ирэн, послушай... Но она уже обошла его и пошла дальше — быстрым шагом, почти бегом, не оборачиваясь. Он остался стоять у входа в зоопарк с глупыми билетами в руке, под звуки детской песенки про слоников, и смотрел ей вслед. — Я не жалею, — сказал он тихо, но ветер унёс его слова в сторону зоопарка, и никто их не услышал.