Лисичка

Чонгук сидел на полу их маленькой комнаты, прислонившись спиной к холодной, обшарпанной стене. За окном уже давно сгустилась ночная тьма, а дождь, ливший весь вечер, наконец стих, оставив после себя лишь мерное капанье с карниза и наполненный влагой воздух, проникающий сквозь щели в старой оконной раме. В комнате было тихо — так тихо, что он слышал, как тикают старые настенные часы, как сопит во сне Союн, как гудит холодильник на кухне. Союн спала на своём диване, свернувшись калачиком и укрывшись старым, выцветшим клетчатым пледом, который помнил ещё их детство. Её длинные рыжие волосы разметались по подушке, а лицо, обычно напряжённое, настороженное, с вечно застывшей в глазах тревогой, было спокойным и умиротворённым. Она спала, и во сне, наверное, ей было хорошо. Хотя бы во сне. Он смотрел на неё и думал. Думал о том, как сильно он её любит и как часто подводил. Думал о своей жизни, которая превратилась в бесконечную гонку за деньгами, за выживанием. Думал о Чимине. Чимин ушёл. Он сам попросил его уйти — не потому что стыдился, не потому что испугался того, что их раскрыли. Просто он знал: с сестрой нужно было поговорить наедине. И этот разговор состоялся. Тяжёлый, выматывающий, полный слёз и боли, он закончился тем, чего Чонгук боялся больше всего и на что, сам того не признавая, втайне надеялся. Она приняла его. Приняла их. «Я люблю тебя и приму любым», — сказала она, обнимая его, и её голос всё ещё звучал в его голове, словно молитва. Чонгук откинул голову назад, закрыл глаза и, сам того не желая, провалился в воспоминания. В тот самый день, когда всё началось. В тот день, когда его жизнь разделилась на «до» и «после». --- Ему было семнадцать. Высокий, худой, но уже жилистый, с острыми скулами и тяжёлым, не по годам серьёзным взглядом тёмных глаз. Он уже тогда был главой своей маленькой, разваливающейся семьи, уже тогда тащил на себе сестру и пытался хоть как-то свести концы с концами. Родители пили — отец с каждым месяцем становился всё агрессивнее, мать всё тише и незаметнее, словно таяла на глазах, превращаясь в бледную тень. Денег не было. Еды не было. Будущего не было. Именно тогда Чонгук начал влезать во всё это дерьмо. Мелкие кражи, перепродажа краденого, тёмные дела с тёмными людьми на окраинах их района. Он быстро понял главное правило улицы: либо ты сильный, либо ты мёртвый. Третьего не дано. С Пак Чимином они столкнулись случайно. Чонгук тогда выполнял очередное поручение какого-то местного «авторитета» — нужно было отвезти коробки с палёными кроссовками в гараж на другом конце района. Чимин работал на того же человека, но в другом направлении — он был связным, тем, кто договаривался, улыбался, сглаживал углы. У него был дар: он мог разрядить любую ситуацию одной своей дурацкой шуткой, одной своей ослепительной, искренней улыбкой. Там, где Чонгук действовал кулаками, Чимин действовал словами. Их первая встреча произошла в том самом гараже. Чонгук затаскивал тяжёлые коробки внутрь, обливаясь потом, когда услышал за спиной весёлый голос: — Эй, ты чего тут надрываешься один? Помочь? Он обернулся и увидел парня примерно своего возраста. Тот стоял в проёме ворот, прислонившись к косяку, и широко, открыто улыбался. У него были тёмные, густые волосы, хитрые, раскосые глаза, в которых плясали чертенята, и какая-то невероятная, заразительная аура лёгкости и беззаботности, которую Чонгук никогда раньше не встречал. Он был одет в дорогой спортивный костюм, но вёл себя, в отличие от большинства таких парней, не высокомерно, а просто и дружелюбно. — Я сам, — буркнул Чонгук, как обычно. — Да ладно тебе, — Чимин оттолкнулся от косяка и подошёл ближе. — Вдвоём быстрее. Меня, кстати, Чимин зовут. Пак Чимин. А ты, наверное, тот самый Чонгук, о котором все говорят? Ну, который молчаливый и страшный? Чонгук не нашёлся что ответить. Никто и никогда не называл его так — «страшный». Он привык, что его боятся, но это слово в устах Чимина звучало не как обвинение, а как дружеская подколка. Так началась их дружба. Чимин оказался совсем не таким, как все, кого Чонгук знал до этого. Он был лёгким, как ветер, — смеялся над всем подряд, шутил, рассказывал дурацкие, нелепые истории из своей жизни. Он был тем, кто мог разрядить любую обстановку, кто мог найти общий язык даже с самыми отмороженными уродами на районе. Но за этой маской балагура и весельчака скрывалась сталь. Чонгук это понял не сразу, но когда понял — удивился ещё больше. Чимин был умён. Хитёр. Опасен — но не так, как он, Чонгук. Чимин был опасен своей способностью влезать людям в голову. Они быстро сработались. Оказалось, что вдвоём они — идеальная команда. Чонгук — сила, кулаки, молчаливая угроза. Чимин — мозг, обаяние, улыбка. Там, где Чонгук пугал, Чимин договаривался. Там, где Чимин не мог справиться словами, Чонгук решал вопрос по-другому. Их уважали, их боялись, с ними считались. Чонгук впервые за долгое время почувствовал, что у него есть кто-то помимо сестры. Что он не один. Первые несколько месяцев всё было просто и понятно. Они работали, делили деньги, иногда зависали вечерами у Чимина в съёмной квартире, пили дешёвое пиво и смотрели какие-то старые боевики. Чимин постоянно говорил. Обо всём. О своей семье — у него, как оказалось, тоже всё было непросто: мать-одиночка, которая пахала на двух работах и почти не бывала дома. О девушках, которые ему нравились. О планах на будущее — он мечтал однажды свалить из этого района и открыть какой-нибудь бизнес. Чонгук в основном молчал и слушал, но иногда ловил себя на мысли, что ему нравится эта болтовня. С Чимином было тепло. Уютно. Спокойно. Первое странное чувство появилось примерно через полгода их дружбы. Был вечер. Они сидели у Чимина, празднуя удачную «сделку» — удалось выгодно сбыть крупную партию контрафактных шмоток. Чимин, как обычно, смеялся, пил пиво и рассказывал очередную историю. Чонгук сидел на диване, откинувшись на спинку, и смотрел на него. Просто смотрел. На то, как двигаются его губы, когда он говорит. На то, как морщится его нос, когда он смеётся. На то, как он запрокидывает голову, когда ему особенно смешно. На его руки — изящные, но сильные, с длинными пальцами, которые сейчас держали банку пива. И тут что-то внутри Чонгука дрогнуло. Сжалось. Перевернулось. Он вдруг осознал, что смотрит на Чимина. Не как на друга. Не как на напарника. А как-то... иначе. Он хотел, чтобы этот момент длился вечно. Хотел быть рядом с ним — всегда. Хотел трогать его волосы, хотел... Чонгук резко отвёл взгляд и уставился в стену, чувствуя, как сердце забилось где-то в горле. Страх накатил ледяной волной. Что это было? Что это, чёрт возьми, такое? — Эй, Чонгук, ты чего? — Чимин заметил его состояние. — Ты побледнел. Всё нормально? — Да, — коротко ответил он. — Всё нормально. Просто устал. Я пойду. Он встал и почти выбежал из квартиры, не оборачиваясь, оставив Чимина в полном недоумении. Дома он заперся в их с сестрой комнате и долго сидел на диване, глядя в одну точку. В голове был хаос. «Нет. Нет, это невозможно. Я не такой. Я не могу быть таким. Это просто... усталость. Нервы. Что угодно. Но не это». Он повторял это снова и снова, как мантру, пытаясь убедить самого себя. Но червячок сомнения уже поселился внутри, и с каждым днём он грыз его всё сильнее. Следующие несколько недель стали для Чонгука адом. Он старался вести себя как обычно — с Чимином, с сестрой, с их «коллегами» по району. Но внутри всё кипело и ломалось. Он боялся смотреть на Чимина слишком долго, чтобы тот ничего не заметил. Боялся стоять слишком близко. Боялся случайных прикосновений, которые раньше были чем-то обыденным — хлопок по плечу, дружеский толчок, — а теперь причиняли почти физическую боль. Потому что каждое прикосновение Чимина отдавалось электрическим разрядом по всему телу. И после каждого такого прикосновения Чонгук лежал ночью без сна и смотрел в потолок, проклиная себя, свою жизнь, свои чувства. «Это неправильно. Это ненормально. Я не гей. Я не могу быть геем. Что бы сказала Союн? Что бы сказали все? Это просто какая-то ошибка. Это пройдёт». Но не проходило. Становилось только хуже. Он начал замечать то, чего не замечал раньше: как Чимин улыбается ему — именно ему, а не кому-то другому. Как он встаёт ближе, чем это принято. Как его рука задерживается на плече Чонгука на секунду дольше. Как он смотрит на него, когда думает, что Чонгук не видит. Или это всё просто игра его больного воображения? Чонгук начал избегать Чимина. Отменял встречи, ссылаясь на дела или на то, что нужно побыть с сестрой. Брал больше «работы», чтобы уставать до такой степени, чтобы вечером просто падать на кровать и проваливаться в сон без сновидений. Но это не помогало. Чимин всё понял гораздо раньше, чем Чонгук был готов признаться даже самому себе. Это случилось в один из холодных, промозглых октябрьских вечеров. Они только что закончили очередное дело и сидели в машине Чимина — старой, потрёпанной, но надёжной «Тойоте», которую тот купил на сэкономленные деньги. За окнами шумел дождь, а в салоне было тепло и тихо. Чимин заглушил двигатель, и они остались сидеть в темноте, освещаемые только тусклым светом уличного фонаря. — Чонгук, — сказал Чимин, и его голос звучал не так, как обычно. Никаких шуток, никакой лёгкости. — Мы должны поговорить. Чонгук напрягся. Сердце забилось чаще. Он знал, о чём пойдёт речь. Знал и боялся этого разговора больше всего на свете. — О чём? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты знаешь, о чём, — Чимин повернулся к нему, и в его тёмных глазах, которые всегда искрились весельем, теперь была только серьёзность и какая-то затаённая, уязвимая тревога. — Ты избегаешь меня уже три недели. Ты не смотришь на меня. Ты вздрагиваешь, когда я к тебе прикасаюсь. Что происходит? — Ничего, — Чонгук отвёл взгляд и уставился на струйки дождя, стекающие по лобовому стеклу. — Тебе кажется. — Мне не кажется, — голос Чимина стал тише, но твёрже. — Я же вижу. Я всё вижу. Повисла пауза — долгая, тяжёлая, наполненная невысказанными словами. — Я... — Чимин замялся, что было для него совершенно нехарактерно. Он всегда знал, что сказать. Всегда. А сейчас он явно подбирал слова, и это было страшно. — Я, наверное, должен тебе кое в чём признаться. Я давно хотел, но боялся. Я боялся, что ты... что ты не поймёшь. Что ты отвернёшься от меня. Чонгук замер. Его сердце, казалось, остановилось, а потом забилось с утроенной силой, отдаваясь пульсом в висках. — Я люблю тебя, Чонгук, — сказал Чимин. Просто. Тихо. Почти шёпотом. В машине повисла такая тишина, что было слышно, как дождь барабанит по крыше. — Что? — голос Чонгука сел. Он повернулся к Чимину и встретился с ним взглядом. В глазах Чимина он увидел страх. Самый настоящий, животный страх — страх быть отвергнутым, страх потерять друга, страх потерять всё. — Я люблю тебя, — повторил Чимин. — Не как друга. Не как брата. Я... я влюбился в тебя, Чонгук. Давно. Очень давно. И я знаю, что это неправильно. Я знаю, что ты, наверное, сейчас захочешь выйти из этой машины и больше никогда со мной не разговаривать. Но я больше не мог держать это в себе. Я должен был сказать. Он замолчал и опустил голову, ожидая приговора. Чонгук смотрел на него и не мог произнести ни слова. В его голове проносились тысячи мыслей одновременно. Он хотел сказать так много — и не мог сказать ничего. Ему было страшно. Ему было стыдно. Ему было... радостно? Да. Радостно. Потому что Чимин чувствовал то же самое. Всё это время. Все эти месяцы. Он был не один. — Чимин, — наконец выдохнул он. — Чимин, посмотри на меня. Чимин поднял голову. В его глазах стояли слёзы — впервые за всё время их знакомства Чонгук видел, чтобы он плакал. И тогда Чонгук сделал то, что не решался сделать все эти месяцы, всё это мучительное время. Он протянул руку и, едва касаясь, провёл большим пальцем по скуле Чимина, стирая слезу. — Я тоже, — прошептал он. — Я тоже тебя люблю. В ту ночь они впервые поцеловались — робко, неуверенно, словно пробуя на вкус эту новую, запретную реальность. Это было не похоже ни на что, что Чонгук испытывал раньше. Никакие девушки, которых он целовал до этого, не вызывали таких чувств. С Чимином было страшно. С Чимином было правильно. С Чимином было — домой. Но путь от первого поцелуя до настоящих отношений оказался гораздо более долгим и сложным, чем Чонгук мог себе представить. Они оба выросли в местах, где слово «гей» было ругательством, приговором, клеймом. Там, где они жили, геев не уважали, над ними смеялись, их унижали. Чонгук сам однажды участвовал в избиении парня, которого заподозрили в том, что он «не такой». Он помнил, как бил его по лицу и кричал оскорбления, а внутри было пусто и гадко. Тогда он не понимал, что делает. Теперь — понимал. И стыд за тот случай жёг его изнутри до сих пор. Первые несколько недель после их признания были мучительными. Они оба не знали, как вести себя друг с другом, как со всем этим жить. Им было страшно. Им было стыдно. Они ссорились из-за пустяков, а потом долго молчали, не зная, как помириться. Чонгук иногда срывался и уходил посреди разговора, а потом возвращался, потому что не мог без него. Чимин, в свою очередь, переживал не меньше. Его всегда маска весельчака и балагура давала трещины в самые неожиданные моменты. Однажды, когда они лежали на диване в его квартире, он вдруг сказал: — Чонгук, а что, если нас кто-то узнает? Что, если твоя сестра узнает? Или наши? — Я не знаю, — честно ответил Чонгук. — Я думал об этом. И мне страшно. — Мне тоже, — Чимин повернулся к нему лицом. — Но я не хочу тебя терять. Лучше я буду бояться вместе с тобой, чем быть без тебя. Именно эти слова стали для Чонгука поворотным моментом. Он вдруг осознал, что он не один. Что Чимин — это не его тайный позор, не его «неправильное» чувство. Чимин — это его выбор. Его любовь. Его человек. Близость между ними случилась не сразу. Они оба были неопытны, оба боялись, оба не знали, как и что делать. Это произошло само собой, постепенно, шаг за шагом. Первый раз Чонгук остался у Чимина на ночь примерно через месяц после их признания. Союн была дома, родители были у собутыльников, и он мог бы вернуться. Но он не захотел. Они лежали на диване в темноте и просто разговаривали. Обо всём. О детстве. О том, как Чимин впервые понял, что ему нравятся парни. О том, как Чонгук боялся своих чувств и ненавидел себя за них. О том, что они оба мечтают однажды свалить из этого района. О том, как было бы здорово жить вместе — открыто, не прячась, не боясь. — Я хочу просыпаться с тобой, — прошептал Чимин. — Каждое утро. — Я тоже этого хочу, — ответил Чонгук. И тогда он впервые сам потянулся к Чимину, сам поцеловал его — медленно, глубоко, без страха, без колебаний. Руки сами нашли дорогу — по плечам, по спине, по талии. Это было неуклюже и неопытно, они оба дрожали, как школьники, оба задыхались, оба цеплялись друг за друга, как за единственную опору в мире. Но это было по-настоящему. Это было искренне. Это было любовью. Прошёл почти год с того дня. Год тайн, полунамёков, скрытых взглядов и поцелуев за закрытыми дверями. Год страха, что кто-то узнает. Год счастья, которое росло вопреки всему. От Союн они скрывали это дольше всего. Чонгук не знал, как сказать ей. Он боялся, что она не поймёт. Что она возненавидит его. Что она останется совсем одна. И когда всё раскрылось — случайно, нелепо, ужасно, — он думал, что это конец. Но это было не так. Союн обняла его и сказала, что любит. Сказала, что примет любым. И Чонгук, сидя на полу их комнаты и глядя на спящую сестру, впервые за долгое время позволил себе выдохнуть. Он поднялся, тихо, чтобы не разбудить её, вышел в коридор и набрал номер. — Чимин? — сказал он, когда на том конце ответили. — С ней всё в порядке. Она знает. И она не против. На том конце повисла пауза, а потом раздался голос Чимина — тихий, дрожащий от облегчения: — Правда?.. — Правда. Она сказала, что любит меня любого. И тебя тоже. Чимин ничего не ответил, но Чонгук услышал, как он выдохнул — прерывисто, с облегчением. А потом сказал: — Я приеду. Через пятнадцать минут. Чонгук убрал телефон в карман и прислонился спиной к стене. В груди было тепло. Впервые за долгое, очень долгое время он чувствовал себя... целым. Он больше не один. У него есть сестра, которая его любит. У него есть Чимин, который его любит. И несмотря ни на что — ни на этот вонючий район, ни на родителей-алкоголиков, ни на всю эту дерьмовую жизнь, — он чувствовал, что у него есть будущее. У них есть будущее. Вместе.