07:12

Радиобудильник у кровати показывал 7:12. Один из сегментов цифры «2» светился чуть слабее остальных. Будильник должен был прозвенеть только через пятнадцать минут, но  я уже очень давно я просыпался раньше него. Всегда в одно и то же время. Сначала это казалось странным, потом я привык. Человек способен привыкнуть почти к чему угодно, если это повторяется достаточно долго. За окном медленно просыпался город. Где-то далеко прогрохотал автобус, потом все снова затихло. Я лежал и смотрел в потолок, пытаясь заставить себя уснуть еще хотя бы на несколько минут, но сон уже ушел. В голове было неприятное ощущение пустоты, словно я проснулся слишком резко и какая-то важная часть сна не успела за мной последовать. Я всегда любил ранние подъемы. Утро казалось мне единственным честным временем суток. Особенно раннее утро зимой, когда свет ещё не до конца отделился от темноты. Но сегодня мне почему-то хотелось остаться в постели. Не потому что я устал, даже, скорее, наоборот. В конце концов я все же поднялся и пошел в ванную. При входе в ванну я машинально отодвинул табурет, стоявший у раковины, хоть и не помнил откуда он там оказался. Пол оказался холодным. Я включил свет, умылся и начал чистить зубы, поглядывая на маленькие песочные часы, стоявшие возле раковины. Юнги подарил их мне года три назад, сказав, что нормальные люди пользуются секундомером, но мне почему-то понравилась идея измерять время песком. За эти годы это превратилось в привычку, ровно три минуты каждое утро. Примерно через минуту я понял, что меня что-то смущает. Сначала я подумал, что дело в освещении. Начал присматриваться. Но дело оказалось в запахе. В ванной пахло чем-то чужим и одновременно очень родным. Не парфюмом. Я принюхался. Я уже чувствовал этот запах раньше, еще утром, в спальне, но тогда решил, что он тянется с улицы. Теперь же запах был отчетливее. Он словно въелся в стены. Я сам не заметил, как начал глубже вдыхать воздух, пытаясь понять, откуда он идет. От этого закружилась голова. Наверное, со стороны я выглядел довольно странно: человек в семь утра стоит посреди ванной с зубной щеткой во рту и будто пытается надышаться чужим присутствием. Когда песок в часах закончился, я сполоснул рот и поставил щетку обратно в стакан. Только тогда я заметил вторую. Несколько секунд я просто смотрел на нее. Темная щетка с потертой ручкой стояла рядом с моей так естественно, будто всегда там была. Я попытался вспомнить, откуда она взялась. Может, Юнги остался у меня на ночь после вчерашнего вечера?  Я помнил, как около семи мы встретились возле станции, потом сидели у меня на кухне, ели кимчи-чиге, которое он принес в металлическом контейнере, и пили дешевое соджу под старую кассету с джазом, которую он нашел на барахолке. Потом он вроде бы ушел. По крайней мере, я помнил, как закрыл за ним дверь. Или мне только казалось, что помнил. Я оглядел ванную внимательнее и понял, что дело не только в щетке. На крючке висело второе полотенце. На полке стояли какие-то незнакомые баночки с английскими надписями. На стиральной машине лежала большая серая футболка с красной надписью “FU”, которой я никогда раньше не видел. Я взял ее в руки и снова почувствовал тот самый запах. На этот раз сильнее. Казалось, вся квартира постепенно пропитывается им. Я вышел в гостиную, ожидая увидеть спящего на диване Юнги. Если он и правда остался здесь, то вряд ли проснулся бы раньше полудня. Но в комнате никого не оказалось. И все же что-то изменилось. Это было трудно объяснить. Когда живешь в одном месте достаточно долго, начинаешь помнить пространство почти физически. Помнишь, как падает свет по утрам, где лежат вещи, под каким углом стоит стул. И если что-то меняется, даже совсем немного, тело замечает это раньше разума. На диване лежал темно-зеленый плед, которого я никогда раньше не видел. На журнальном столике стояла пепельница, хотя я не курил уже почти год. Рядом лежал потрепанный экземпляр «Над пропастью во ржи» с загнутыми страницами. Я был почти уверен, что никогда не покупал эту книгу. Возле дивана валялся красный рюкзак Adidas, а вместо штор на окнах висели жалюзи. Я смотрел на все это и чувствовал, как начинает болеть голова. «Наверное, вчера я слишком много выпил», — подумал я. Объяснение было слабым, но других у меня не было. Я решил сварить кофе. Когда я подошел к кухне, запах снова стал сильнее. Теперь казалось, будто он исходит не от какой-то вещи, а от самого воздуха. Я услышал, как кто-то перевернул страницу. За кухонным столом сидел парень. Он пил кофе из моей кружки и читал «Тропик Рака» Генри Миллера. Книга лежала раскрытой в его длинных пальцах, а рядом стояла пепельница с тонкой полоской пепла. На нем был свободный серый свитер, и выглядел он так, будто находился здесь уже очень давно. Утренний свет проходил через жалюзи и ложился полосами ему на лицо. Он поднял глаза и спокойно посмотрел на меня. — Сегодня ты спал дольше обычного. Он сказал это буднично, без малейшего удивления, словно мы жили вместе уже несколько лет и такие разговоры происходили каждое утро. Я почувствовал, как внутри медленно нарастает странное, вязкое беспокойство. — Мы знакомы? Парень несколько секунд молчал, глядя на меня так, будто пытался решить, стоит ли вообще отвечать. — Будто ты сам не знаешь, — наконец сказал он и снова опустил взгляд в книгу. В его голосе не было раздражения. Скорее усталость человека, которому приходится повторять одно и то же слишком много раз. — Нет, — сказал я. — Не знаю. И я не понимаю, что ты делаешь в моей квартире. Тогда он закрыл книгу, аккуратно вложив палец между страниц, чтобы не потерять место.  — Чонгук, — тихо произнес он. — Это и моя квартира тоже. Я усмехнулся. Слишком быстро и слишком нервно. — Нет. — Ладно, — сказал он и чуть пожал плечами, будто разговор утомлял его своей предсказуемостью. — Тогда объясни мне, почему у тебя в ванной стоят две зубные щетки. Я промолчал. Он сделал маленький глоток кофе, не сводя с меня взгляда. Пар поднимался от кружки уже совсем слабо. Наверное, кофе давно остыл, но его это, кажется, совершенно не беспокоило. — Или почему половина шкафа забита моими вещами, — продолжил он тем же спокойным голосом. — Откуда у тебя дома посуда, которую покупал я. Почему растения, на которые тебе всегда было плевать, вдруг выглядят так, будто за ними ухаживают каждый день. Ты ведь даже пересадил их в новые горшки. Я ведь уговаривал тебя это сделать несколько месяцев.  Он ненадолго замолчал, будто вспоминая что-то. — И мой рюкзак. Почему он опять валяется в гостиной, хотя вчера я попросил убрать его на место. Последнюю фразу он произнес почти устало. У меня на секунду перехватило дыхание. Не от страха, а скорее от странного ощущения, будто я опоздал к середине разговора, который давно уже шел без меня — Я не знаю, о чем ты говоришь. Он медленно кивнул, словно именно такого ответа и ждал. — Знаешь. Просто не сейчас. После этого он снова поднес кружку к губам и сделал еще один глоток. Все в нем казалось пугающе спокойным. Не было ни раздражения, ни злости, ни даже попытки убедить меня. Он вел себя так, будто этот разговор повторялся уже много раз и давно перестал быть чем-то важным. Словно человек, который пересказывает знакомую историю не потому что хочет быть услышанным, а потому что знает: определенные вещи все равно приходится произносить вслух. — Ты всегда так реагируешь в начале, — сказал он, глядя куда-то мимо меня. — В начале чего? Тогда он посмотрел прямо на меня. И только в этот момент я действительно увидел его. До этого мой взгляд будто все время ускользал в сторону. Я замечал футболку, руки, кружку, книгу на столе, но не его самого. Теперь же лицо напротив вдруг стало четким, почти болезненно реальным. У него были темные волосы, слегка растрепанные после сна. Несколько прядей падали на глаза, но он даже не пытался убрать их. На воротнике серой футболки виднелись складки, словно он спал прямо в ней. Лицо казалось слишком правильным, почти болезненно гармоничным, но дело было не в красоте. Было в нем что-то еще, какая-то невозможная знакомость. Меня беспокоило не то, что незнакомый человек сидит на моей кухне. Меня беспокоило то, насколько естественно он в ней сидел. Он держал кружку так, будто всегда пил из нее по утрам. Сидел именно на том стуле, который я сам обычно выбирал. Даже книга лежала возле его локтя так, словно он уже много раз оставлял ее именно там. Это пугало больше всего. Даже если представить, что вчера я напился, познакомился с кем-то в баре и привёл его домой, человек не стал бы вести себя так. Он бы нервничал, оглядывался, чувствовал неловкость. Этот же парень сидел на моей кухне так, будто прожил здесь много лет. Будто знал, как утром падает свет через жалюзи, помнил, какой я покупаю кофе и в каком шкафу храню кружки. Мне вдруг показалось, что квартира давно привыкла к присутствию другого человека. Как будто единственным лишним здесь был я сам. И вдруг я поймал себя на совершенно дикой мысли: если бы сейчас он встал и прошел мимо меня, я бы точно знал, как звучат его шаги.  Ощущение это напоминало слово, которое вертится на языке, но никак не вспоминается до конца. Что-то очень близкое, почти осязаемое, стояло прямо за границей памяти. — Когда просыпаешься не там, — наконец ответил он. Я хотел переспросить, но в этот момент запах в квартире вдруг стал сильнее. До этого он просто ощущался в воздухе. Теперь же казалось, будто он медленно заполняет легкие изнутри. Запах теплой ткани, сигаретного дыма, кофе и чего-то сладкого, почти древесного. Я посмотрел на парня напротив и внезапно понял, что запах исходит не от квартиры. — Чем здесь пахнет? Он слегка наклонил голову, словно вопрос искренне удивил его. Несколько секунд он молчал, рассматривая меня с непонятным выражением лица. — Правда не узнаешь? За окном проехал мотоцикл. Где-то наверху скрипнули трубы. — Ты говорил это твой любимый запах, — тихо сказал он. Я нахмурился. — Я тебя не понимаю. — Все нормально, — ответил он так спокойно, будто разговаривал с больным человеком. — Выпей кофе. Он уже остыл, правда. Я думал, ты проснешься раньше. Как обычно в… — В 7:12, — машинально закончил я за него. Слова вырвались прежде, чем я успел подумать. На секунду в его глазах мелькнуло что-то странное. Что-то очень короткое и почти незаметное, усталость или, может быть, облегчение. — Я немного полежал в постели, — добавил я. Голова все сильнее ныла. Происходящее должно было напугать меня. Любой нормальный человек, оказавшись в такой ситуации, почувствовал бы страх. Но страха не было. Вместо этого внутри медленно разливалось другое чувство. Тяжелое. Тянущее. Будто я слишком долго не видел этого человека. Я провел рукой по лицу, пытаясь собрать мысли воедино, но они только расползались в голове.  Ладно. Хорошо. Должно быть какое-то объяснение. Я стоял посреди кухни, чувствуя, как в воздухе медленно смешиваются запах остывшего кофе, табака и чего-то еще, теплого, почти болезненно знакомого. Сквозь жалюзи в комнату проникал бледный утренний свет. Он ложился на стол тонкими полосами, цеплялся за края кружек, за пепел в пепельнице, за книгу в руках парня напротив. Где-то на улице прогремел грузовик, потом все снова стихло. Только холодильник тихо гудел у стены. Меня вдруг начало раздражать его спокойствие. Он сидел так, будто ничего странного не происходило. Будто люди каждое утро находят на своей кухне незнакомцев, утверждающих, что живут с ними в одной квартире. Он перелистнул страницу книги, и этот звук почему-то показался мне громче, чем должен был. — Какой сейчас год? — спросил я. Он поднял глаза. Между бровями появилась едва заметная складка, словно вопрос утомил его раньше, чем прозвучал до конца. — Серьезно? — Просто ответь. Он не отвечал несколько секунд. Смотрел на меня внимательно, почти устало. Потом поставил кружку на стол и тихо сказал: — Две тысячи третий. Я замер. На секунду мне показалось, что кухня стала меньше, а воздух тяжелее. Единственная теория, за которую я успел ухватиться, рассыпалась прямо у меня в голове. Если бы он назвал другой год, я бы ещё смог объяснить все амнезией, потерянным временем, болезнью или последствиями пьянки. Но две тысячи третий был моим настоящим. Моей жизнью. Моим утром. Я жил в две тысячи третьем, просыпался в две тысячи третьем, помнил себя именно здесь. И почему-то был абсолютно уверен, что в этом времени не должно существовать его. — Нет, — сказал я. Он слегка наклонил голову. — Что «нет»? — Это невозможно. Это мой год. В нем не может быть тебя. Даже произнеся это вслух, я понял, насколько глупо звучат мои слова. Но ощущение никуда не исчезло. Оно сидело внутри тяжелым комом. Я не мог объяснить его логически, не мог доказать, но все равно знал: что-то здесь неправильно. Не в смысле «чужой человек в квартире». Гораздо глубже. Будто само его присутствие нарушало порядок вещей. Он тихо выдохнул через нос и отвел взгляд в сторону окна. — Чонгук, — сказал он спокойно. — Я тоже могу жить в две тысячи третьем. Год не принадлежит тебе одному. Я хотел ответить, но слова застряли где-то внутри. Потому что дело действительно было не в годе. А в странном ощущении потери. Словно что-то уже произошло, давно, очень давно, и я опоздал к этому событию. Будто я стоял перед закрытой дверью и знал, что за ней осталось что-то важное, но не мог вспомнить что именно. — Я должен был... — начал я и вдруг замолчал. В голове стало пусто. Словно память резко обрывалась посреди фразы, а дальше начиналась белая стена. Он смотрел на меня молча. Потом очень тихо сказал: — Вот именно. Мы некоторое время сидели друг напротив друга, не двигаясь. За окном город окончательно просыпался. Внизу хлопнула дверь машины, где-то заработал телевизор, кто-то громко засмеялся на улице. Обычное утро продолжалось, пока моя жизнь медленно съезжала куда-то в сторону. Все происходящее казалось сном, но слишком уж подробным для сна. Я чувствовал шероховатость деревянного стола под ладонями, видел тонкие трещины на его кружке, замечал, как свет застревает в его волосах. Даже запах в квартире не исчезал, а наоборот становился сильнее. Теперь я почти привык к нему. Самым разумным объяснением оставалась амнезия. Может быть, я действительно забыл несколько лет своей жизни. Может, этот человек и правда жил здесь, а я просто потерял память. Но даже эта мысль казалась неправильной. — Мы встречаемся? — спросил я вдруг. Вопрос вырвался сам собой. Он посмотрел на меня поверх кружки. На секунду его лицо изменилось, он улыбнулся.  Не радостно, а скорее прокручивая в голове ответ, уже зная его, но не до конца понимая, стоит ли его говорить.  — Иногда, — сказал он. Это слово повисло между нами. Иногда. — Чонгук... Я вздрогнул. Мое имя в его голосе звучало слишком привычно. Так люди произносят имена тех, кого знают давно, почти машинально, не задумываясь. И от этого внутри стало еще тревожнее. — Успокойся, — тихо сказал он. — Выпей кофе. Тебе станет легче. Почему-то я поверил ему. Или не поверил, скорее почувствовал, что он действительно знает как будет лучше. Я медленно сел напротив него и впервые позволил себе рассмотреть его внимательно. Под глазами у него лежали легкие тени усталости. На рукаве свитера виднелось маленькое кофейное пятно. Пальцы, которыми он держал кружку, были тонкими и немного бледными. От него исходил тот самый запах, заполнивший квартиру, и чем дольше я сидел рядом, тем сильнее мне казалось, что этот запах связан с чем-то важным из моей жизни, что я почему-то не могу вспомнить. — Ты можешь объяснить мне, что происходит? Он долго молчал. Настолько долго, что я уже решил, что ответа не будет. Потом он закрыл книгу, медленно провел пальцами по обложке и посмотрел на меня так, будто пытался решить, имеет ли смысл говорить правду человеку, который всё равно её забудет. — Ты все равно не поверишь. — Мне хочется тебе верить. После этих слов он отвел взгляд к окну. За жалюзи утро становилось все светлее. — Ты просто… иногда оказываешься не там. Не в той реальности, — тихо сказал он.