Бейтсовская мимикрия.

Солнце лениво склоняется к горизонту, последние золотистые искорки освещают полупрозрачный тюль в кабинете Нёвиллета. Его я выбирала сама лично и до сих пор довольна: молочный цвет идеально контрастирует с шоколадным деревом окон и мебели в кабинете судьи. Да и сам Нёвиллет не возражал. Мне кажется, ему и всё равно на тюль и на аквамариновые шторы. Мне же легче, никаких пререканий. Я изящно закидываю ногу на ногу, взяв тёплую фарфоровую чашку в руки под тоненький «визг» блюдца. Грациозность будто бы вшита в моё ДНК, поэтому мне не приходиться прикладывать усилий, чтобы в каждом моём движении витала лёгкость, даже если зритель всего один и смотрит не на меня. Я сделала глоток чёрного чая. В то время Нёвиллет склонил голову, слегка нахмурив брови. Его взгляд под маленькими стёклами очков был сосредоточен на маленькой дощечке и своей мученице. Я даже не сразу заметила, что судья снял привычные чёрные перчатки. Его чашка чая осталась не тронутой. —Дорогой, ты не находишь, что коллекция насекомых не сделает тебя ближе к людям? Сказала я, но цепко смотрела, как тоненькая булавка протыкает грудку маленькой бабочки, как подушечка указательного пальца Нёвиллета задерживается на верхушке иглы, будто пытаясь почувствовать насколько сильно острие вошло и как плотно зафиксировало. —Седэна подарила мне бабочку, пойманную в парке, и рассказала, что людям присуще их коллекционировать. Мне показалось это интересным. Нёвиллет не отвлекается от дела — он вообще привык ко мне и моему вездесущему голосу — и аккуратно подцепляет верхнее крыло следующей булавкой, не рискуя взять пинцет. Я склоняю голову, рассматривая распятую. Её крылья светло-голубые, но на верхние крылья будто рассыпали корицу. И по краям у каждого крылышка белая полоса, после которой к самому краю начинается чёрная. —Что это за вид? —Падубница. Обычно они просыпаются к концу марта, но мне повезло. Я фыркаю. Несколько мгновений Нёвиллет поправляя крылья той, кому не повезло, и наконец поднимает голову на меня, снимая с переносицы очки-полумесяцы. —Прошу прощения. Полагаю, ты заскучала. —Я думала, сколько месяцев пройдет, прежде чем ты бросишь юрисдикцию и уйдешь в энтомологию. Я даже не подаю вида, что от картины на столе судьи у меня внутри словно пустили струйку холодного мёда по органам. Только уголок губ насмешливо приподнят. Нёвиллет слабо хмыкает, одновременно с тем достаёт небольшой ключик из ящика стола. —Не волнуйся, леди Фурина. Только служба закону и небольшое хобби. Я не настолько многозадачен. Я знаю, что это далеко не оскорбление и не шпилька в мой адрес. Это сухость судьи. Может быть раньше бы меня прошиб озноб и подозрения, что это намёк и он играет со мной, тестирует на прочность. Сейчас меня не задеть такими словами. Однажды в первые годы своего притворства я шла по улице, направляясь то ли к какому-то ведомству, то ли по ещё какому-то делу. Навстречу шла мать с ребёнком, и я бы не придала тому значения, если бы мой лукавый взгляд, тогда ещё не отточенный годами мастерства, не встретился с невинными выжигающими глазами ребенка. Слишком знающими. Чистыми и светло-светло зелёными. Меня точно окатили одновременно ледяной водой и кипятком. Он будто докопался до моей уродливой безликой натуры за один миг. На секунду показалось, что он всё увидел, и я была словно остановившийся механизм: в жестах перестал сквозить театр, во взгляде — спектакль, в голосе — мюзикл, в лице — пьеса. Будто бы маленькие картонные декорации стали падать на гладкие половицы сцены. Меня раскрыли, как банку опарышей. Я была словно обнажена под этим непорочным взором, словно нашлась первая живая душа, которая ясно увидела под скорлупой изящных жемчужин нечто безобразное и лживое. Так себя чувствует бабочка, которая пыталась слиться с корой дерева, перед застывшим с маниакальными глазами ловцом. Крылья парализует страх — даже усики не двигаются — и предчувствие, что вот-вот он воткнёт булавку в кору дерева. И воткнёт он совсем не наугад, а прямо в грудь. Это чувствует мотылек, что вывел на спине идеальный рисунок осиной талии, но птица совсем не испугалась. Лишь склонила голову, и с каждой секундой иллюзия становилась всё менее правдоподобной. Благоговейный ужас, пронзающий насквозь, лишающий возможности моргать и опустить грудную клетку. Только загипнотизировано смотреть и ничтожно надеяться, что булавка пройдет мимо, что птица окажется сытой. Мне показалось, что сердце в груди тоже остановилось вместе с дыханием и всеми процессами в организме. Даже стрелки на часах замерли. Это чувство продлилось всего три секунды, прежде чем по плечам пробежала кроткая судорога, подбородок твёрдо поднялся, а бровь надменно выгнулась, точно тело не обдало холодным потом паранойи. Лопатками я чувствовала, что его глаза продолжали смотреть мне вслед. Когда же мы поравнялись и разошлись, я с нервным облегчением услышала удаляющиеся шипение от матери дитя. Что-то о вежливости и этикете, особенно перед первой леди Фонтейна, которая должна поднять его с колен. Всего лишь странный ребёнок, заостривший взгляд. Ничего сверхъестественного или порочащего. Ничего, что действительно могло бы разоблачить меня. Однако тем же вечером мне безумно хотелось блевать, но блевать не роскошными блюдами на обед. Хотелось вывернуть свою сущность наизнанку, выкашлять через глотку всю гниль разложившейся сущности, всю накопившуюся мерзость, которая скользит точно так же, как и я во время своей лжи. Только я делаю это под обёрткой изысканной филигранности, жонглируя словами, мастерски переставляя их, играя интонациями, но деле увиливаю с таким же тошнотворным хлюпающим звуком, с каким стягивается мой желудок во время страха. Истерически захотелось выкашлять всю свою гламурную натуру, до крови изо рта и разрыва гортани, чтобы пустословие давалось с невероятным трудом, хрипом и болью, чтобы надломленный голос стал так тих, что растворился бы в толпе, в музыке бродячих музыкантов и громких предложений промоутеров. Я лишь крепче сомкнула губы. Тем вечером мне нужно было пересмотреть семейный кодекс Фонтейна, а не устраивать приступ в ванной. Это был только первый год, но под тем чистым взором показалось, что весь мой небольшой опыт в словесном жульничестве утроился и помножился. Это был первый раз, когда мне показалось, что меня подозревают и вот-вот разоблачат. Он был ярким и похож на неожиданную вспышку фонаря. Больше я ни от кого не видела таких явных сомнений в моем божественном происхождении. Никто никогда не смог бы добраться до моего истинного нутра сквозь мои лицемерные баррикады, броские фальшивые маски и полные цветастой лжи фейерверки. Разве что иногда, в те же ранние годы, казалось, что Нёвиллет о чем-то догадывался. Смотрел поверх меня, или поверх измученной, прилипшей маски на нежном лице. Глядел, словно его острый взгляд не замечал ни единого глупого гордого жеста, ни чванливости на губах, ни-че-го. И от него не спасал ни светлый пиджак, ни его голубоватые лацканы, ни прелестное жабо, ни двенадцать пар рёбер. И этот взгляд был очень похож на взгляд того ребёнка. Только у Нёвиллета он был более вдумчивый, будто он старался рассмотреть: действительно ли перед ним величественная оса, а не агрессивная моль? Или дрожащая от страха бабочка, трепетно перебирающая крыльями? Будто он пытался что-то понять, заглянуть в зрачки. Дитя же раскрыло меня за секунду, если не меньше. Мне ничего не оставалось, кроме как привычно смахнуть это наваждение, словно пылинку с плеча. Раньше я леденела, думая, что Нёвиллет анализирует каждое моё слово, догадывается, что когда я размахиваю руками на сцене, оставляю в рукавах козыри, вглядывается в моё лицо. Моя бренная оболочка оставалась той же: надменной и высокомерной с ноткой прохлады в голосе, если того требовала ситуация. Или же импульсивной, шустрой, много и много говорящей. Внутри же я душила паранойю. Вдруг мне так кажется, потому что Нёвиллет ближе всех ко мне? Ни Шарлотта, каждый год просящая несколько интервью, ни Тиори, что несколько раз шила платье на заказ (не слишком официальные), ни верная Клоринда с клинком, стоящая за спиной во время суда, не были так близко ко мне, как Нёвиллет. С ним мы и в суде, и в его кабинете, весь день сталкиваемся во Дворце Мермония. Он даже приходит на мои выступления. Несколько раз ездил со мной из столицы в другие города, когда там выбирался новый мэр и я должна была его благословить. Иногда я чувствовала себя рядом с ним чуть более уверенно на некоторых мероприятиях. Так было, пока я не вызубрила втайне от всех конституцию вдоль и поперек и не отточила навыки политического красноречия. Почти фюрер. Справедливости ради, некоторые статьи я сама изменяла. Не без помощи верного Нёвиллета. Это естественно, что он видит меня чаще всех и знает ближе всех. Со временем эта навязчивая мысль, что судья первый догадается и отправит меня на эшафот, отпустила мои лёгкие. Я жалю слишком отменно и играю слишком правдоподобно для подобных сомнений. Хотя иногда я так опустошена, что у меня нет сил ни для одного логичного довода. Нёвиллет ставит доску с очередным трофеем на полку к ещё паре бабочек. Его коллекция небольшая, но хранится за стеклянными дверцами темного шкафа на отдельной полке. Закрытие безупречно чистой дверцы и клацанье маленьких ключей в щели серебристого замка. —Ты выступаешь на этой неделе? —В воскресенье в «Турандот». Ещё один глоток чая, пока Нёвиллет садится на своё место и натягивает бархатные перчатки назад на ладони. —Не представляю, сколько потратила труппа на роль принцессы в твоём лице. Я нахожу глазами среди стопок бумаг с океаном бюрократии и жалоб тонкий журнал «Водевиль» и шустрым движением достаю его. Вероятно, ассистентка Нёвиллета положила его вместо утренний газетой. Хотя в «Водевиле» выходят неплохие интервью, это ещё довольно престижный журнал. Тот же «Шёпот» я почти ненавижу. Я беззастенчиво откидываюсь на бирюзовую обивку стула и юрко пролистываю разделы глянцевых страниц. Модная страничка, рецепты, советы... И что-то интересное, мимо чего я, естественно, не пройду. —На следующий день рано утром слушанье о крупном хищении, ты успела ознакомиться с делом и досудебным досье? —Ты ещё спрашиваешь. Лучше скажи, какое твоё любимое время года? Нёвиллет сконфуженно смотрит на меня несколько секунд. —Я никогда не задумывался об этом, леди Фурина. —Так задумайся сейчас, — непринуждённо отвечаю я, тонкий зеленоватый карандаш оказывается между моих пальцев и делает несколько пируэтов. —Фурина... —Нёвиллет. Он тяжело вздыхает, прикрыв светло-лиловые глаза. На моих губах расцветает нечто между улыбкой и озорной усмешкой. —Хорошо. Осень. —Так бы и сразу. Карандаш тихо шумит, когда касается странички. —Ты ведь не наугад сказал? — я резво подняла голову, выгнув бровь. —Я выбрал осень наиболее подходящим временем года для себя. Несмотря на дожди. А теперь, позволь спросить, нужна ли тебе копия обвинительных заключений? Мой взгляд продолжает метаться по странице, и на некоторых ответах галочку я ставлю сама. Я ведь знаю, что Нёвиллет по большей части интроверт и энергию восстанавливает не во время громких заседаний и часовых обвинений, а тихо в своем кабинете под шелест бюрократии и шум дождя. Или что в принятии решений Нёвиллет полагается на разум, а не чувства. —Да, можешь передать через Вивиан. Хотя лучше через Элариаль, скорее всего она будет со мной на этой неделе чаще. Какую погоду ты предпочитаешь? —Леди Фурина, возможно.. стоит подойти чуть ответственнее к делу о ограблении... Я вскидываю изящным и одновременно удивительно властным для хрупкой женщины жестом ладонь в перчатке. —Нёвиллет. Мне, конечно, очень жаль, что очередной ювелирный магазин ограбили, но, честно говоря, меня больше интересует дело о похищении. Очевидно, что.. как его? —Олланд, — подсказывает Нёвиллет спокойным тоном. —Очевидно, что Олланд виноват и получит справедливое наказание, с ювелирным разберемся, это не самое страшное дело. А вот похищение семи девиц меня очень сильно волнует. Когда мне придёт запись допроса подозреваемого? Нёвиллет несколько мгновений смотрит на невообразимую кучу документов на своем столе, что он отодвинул на время распятия бабочки. Видимо, прикидывает. —Запись придёт через трое суток где-то, заседание минимум через две недели с половиной. —И хорошо. Даже крупное хищение рядовое дело для нас, верно? Нёвиллет кивает. Вряд ли его задел мой надменный тон. Меня безусловно волнуют ваши заседания, я чувствую праведный гнев, желание хоть чуть-чуть уравнять весы справедливости. Но уже который день меня грызет мысль о регулярных пропажах фонтейнских дам. —А теперь ответь про погоду. —Варианты ответа? —Дождь, солнечная погода, снег, туман. —Снег. Я киваю и снова чиркаю карандашом. Переворачиваю страницу и, задумчиво прикусив губу на миг, подсчитываю результаты. —Ты пломбир. Нёвиллет вновь конфузится на секунду, внимательно рассматривая меня глазами. Даже немного льстит, что я до сих пор могу его удивить. Хотя знакомы мы неприлично долго. В такие моменты на короткое мгновение я забываю, что я лишь обманщица и мои вечера в покоях часто заканчиваются либо мгновенным уходом в посредственный рваный сон, либо слезами на пушистом ковре в ванной. Мне почти весело. —Извините? —По результатам теста, — спокойно объясняю я, прокрутив карандаш ещё раз между пальцев — классический стабильный пломбир. Хотя тут мало вариантов. Я бы выбрала для тебя другое мороженое. —Позволь узнать, какое? Я размышляюще смотрю на краткое описание под словом «пломбир». Бесспорно, такие тесты делаются, чтобы хоть капельку нащупать направление и выдать расплывчатый результат, который подойдёт к шестидесяти процентам населения, если не больше. Нёвиллет, действительно, связан напрямую с классикой и стабильностью, но обычный пломбир вряд ли раскроет его глубинную личность и характер. Хотя, не слишком много я хочу от нелепой ассоциации с мороженым? —Я предполагаю, пломбир с ежевикой и немного морской соли сверху для контраста. Да, точно. —Я.. думаю, я польщён. —Это идеально подходит тебе, дорогой, не спорь, — утончённым движением кисти карандаш возвращается на стол из тёмного дуба. —Хоть не ореховое, и на том спасибо, госпожа Фурина, — небольшая ухмылка в уголках губ. Еле видная для кого-то, но явная для меня, я слишком давно знаю судью. Я замираю, неотрывно глядя в пятый вопрос на странице с глупым тестом. Моё лицо не меняется: мягкая ухмылка, слегка выгнутая тонкая бровь в каком-то стервозном и наглом жесте. Становится одновременно приятно и слегка жутко. Приятно, что Нёвиллет знает, что ореховое мороженое не приходится мне по душе и на званых вечерах и встречах, когда подают холодные десерты, кондитеры не рискуют посыпать сладость никакими орехами, кроме разве что фисташек. Но шлейф какого-то неприятного чувства всё равно одолевает меня. Я не знала, что Нёвиллет знает. И даже такое невинное знание обо мне заставляет задуматься: а о чем ещё он знает? Что ещё без моего контроля ему известно? Тоже что-то непорочное или более серьёзно? Если он узнал мою антипатию к мороженому с орехами на дегустации десертов, когда лучшие кондитеры соревновались и приносили мне замысловатые и сложные блюда, значит ли это, что я выдала себя? Слишком сильно нахмурилась, не скрыла истинных эмоций. Чуть приоткрыла шторку, показала своей мимикой как мне надоели эти мудрёные блюда со всеми возможными добавками и уже просто ужасным количеством изысканных продуктов? Разве такое не должно нравиться истинным архонтам? В прочем, наверное, я раскритиковала его, как и остальные яства тем днём. И Нёвиллет как-то узнал, это ведь не было секретной информацией. Мои рассуждения длятся всего секунду, прежде чем я поднимаю голову на судью. —Иногда ты такой душка! Нёвиллет слабо кашляет. Скорее не смущённо, а призывая меня к больше благоразумию. Наверное. Это не слишком успешны попытки. —Я постараюсь прислать тебе все нужные материалы как можно быстрее. —Верю в тебя, конечно попытаешься. У тебя одиннадцать дней неиспользованного отпуска, Нёвиллет. Хмыкаю, беру в руки шляпку на краю стола, которую я сняла на время. —У меня нет нужды в отдыхе ближайшее время. —Нёвиллет, ты ведь понимаешь.. Начинаю я, хоть слегка лукавлю, ведь на Нёвиллета ложится куча работы, иногда и не только юридической. Как я и говорила, он моя правая рука. Он, безусловно, заслуживает отпуск, и я уже не нуждаюсь в его фигуре рядом, чтобы не стушеваться или не думать, что я сморозила глупость, но всё приятно знать, что кто-то с таким интеллектом, как у Нёвиллета, рядом со мной, помогает мне и на кого я могу положиться. Пусть и не в своих терзаниях, хоть в в подписании кого-нибудь закона. —Какое ты мороженое, мисс Фурина? Судья перебивает меня, что неслыханная редкость. Видимо, утомился слышать высокомерный тон или предвидел лекцию с хитринкой, пусть я и не собиралась особо расходиться. Я замираю на секунду, но быстро собираюсь. Так легко меня не ошарашить, даже если месье Нёвиллет задаёт мне мои же бессмысленные вопросы. Я улыбаюсь, почти хищно. —А ты как думаешь? Я хочу услышать твоё мнение —Твоя личность слишком многогранна, чтобы я мог судить о ней. Качает головой Нёвиллет. Я почти хмыкаю. Вряд ли это камень в мой сад, ведь я только что свела его черты характера с солёному пломбиру с ежевикой. Скорее попытка скинуть ответ на меня. Или отвлечь. Или я придумаю огромный смысл маленьким словам, как лужам, в которых столько тайны и значимости нет. —Ты ближе мне, чем Элариаль, — моя ассистентка по театру, — а Элариаль несколько раз завязывала мне корсет на платьях. И подгоняла складки юбки прямо на мне. Можешь считать это комплиментом. Ты точно сможешь хотя бы выдвинуть вариант. Я начинаю откровенно играть. Сама я ответ на нелепый вопрос про мороженое не знаю, я не знаю какое моё любимое время года. Точно не весна, это всё, что я знаю. Я не знаю своих настоящих черт характера, о каких ассоциациях и сравнениях может идти речь? Может, неаполитанское. Говорят, что оно невероятно красиво, так и манит попробовать и почувствовать сладкую прохладу на языке, а на деле перемешанная мерзость. —Может, голубая малина? —Не знаю-не знаю Я кручу прядь волос на пальце. Всё равно я ему не отвечу. —С лепестками роз? —Мудрённое, — я надеваю шляпку. Меня веселит, что я свела наш диалог на то, что серьезный мужчина, высокопоставленный и уважаемый в Фонтейне, гадает на какой холодный десерт я отвечу «да!». —Пломбир? —Точно не я. —Дынное? —Подумай над этим на досуге, дорогой. Стук моих толстых каблуков. Тонкие я надеваю редко, они не такие стабильные, как такие, как на моих повседневных туфлях. Запястье легко ложится на ручки двери, я слегка загадочно оборачиваюсь. —До встречи, месье Нёвиллет. —До встреча, леди Фурина. Добрый ночи.

***

Золотистый колокол оглушительно прозвенел несколько раз. Кажется, пойдя до каждого уголка Фонтейна, созывая всех живых существ, а может и почивших и таких же обманутых призраков, к площади. Медовые солнечные лучи слепят глаза беспощадным светом, поэтому во сне я чётко помню, что рассматриваю театр теней у ног. Толпа скандировала, поднимала руки и свистела, хлопала в ладоши. Словно их кровь кипела в жилах и даже самые терпеливые нервно ждали справедливого часа расплаты над фальшивой богиней справедливости. Я стараюсь не смотреть на смазанные лица, но чувствую, как они рассматривают моё лицо, точно по нему ползают личинки. Они все так удивительно похожи на падальщики: шакалы с окровавленными мордами, смеющиеся навзрыд гиены и хищно щурящиеся грифы. Они смакуют моменты, жадно чавкают этой сенсацией и возможностью всем кровожадным стадом поглумиться надо мной. Их радость настолько велика, как и их голод до моих мучений, что я ужасаюсь: как я раньше не замечала в них этого? Пальцы в плотных перчатках Клоринды сжимаются правый локоть. Левый — какой-то жандарм с гордо поднятой головой. Цепи наручников слабо звенят, будто бы хихикают надо мной. Шаг.

Шаг.

Шаг.

С каждым новым шагом к эшафоту тучные облака, что шли с Пуассона, закрывают солнце. Вряд ли небосвод Фонтейна решил посочувствовать мне и моей переломанной шее. Ветер усиливается, беспощадным порывом развивая тонкое платье из белого льна, правда подол у него грязный. Всего через долю минут грянули дождевые капли. Оказавшись перед деревянными ступенями, я услышала грохот грозы. А фонтейнцы и дальше радостно кричали, не замечая и не придавая значения паранормальной перемене. Чуть ли не прыгали. Оглушали. Мне кажется, что никогда столько люда не собиралось в одном месте. Ни на примере Парижской Богоматери, ни Парфюмера. Ни в одном театре. Я глотаю вязкую слюну, медленно опускаюсь на колени. Белое платье ещё больше пачкается налетевшей пылью, губы слабо дрожат, а суставы локтей за хрупкой спиной ноют. Нёвиллет садится на одно колено рядом со мной. Почти ласковым движением он убирает криво отрезанные в порыве злости волосы. Его рука в перчатке заводит изворотливую прядь за ухо и пропадает, так же сухо, как и когда-то Клоринда. Я с каким-то мрачным и безразличным холодом понимаю: здесь нет виселицы. Здесь есть гильотина. Мою шею не хотят сломать, её хотят перерезать. Вой погоды доходит до предела с криками людей, когда раздается звонкий писк лезвия гильотины. Воздух свежей струёй проходит сквозь губы. Окаменевшие на мгновение пальцы с силой сжимают простынь, а после судорожно цепляются в волосы. Длинные локоны на месте, никаких кривых обрубков. Лишь когда напуганный мозг почувствовал сквозь влажные дрожащие пальцы шёлковые волосы, я медленно расслабляю мышцы, что слабо помогает. Тонкое запястье упало на матрац, а грудь плавно, подобно людям, что заходят в ледяную воду, опустилась. Склизкие щупальца страха скользили по бархатной коже, пробираясь к душе. А после становились жестокими и вовсе не гибкими ветками ужаса, что стремились разодрать грудную клетку в клочья от страха. Мелкие пряди светлых волос прилипли к влажному лбу, а страх, сковывающий тело, медленно отступал. Да, я научилась держать холодную маску и оставлять по минимуму улик на публике. Умею брать под контроль дрожащие пальцы, пресекать подозрительные или невежливые на мой вкус взгляды. Но червей сомнения, грызущих меня изнутри, никто не отменял. Никто не отменял лёгкий ветерок по позвонкам, никто не отменял комка параноидальных мыслей в голове. Пусть я и мастер держать лицо, слабость накрывает меня, как вечерние волны. Но я позволяю себе утонуть в ней и в подозрениях только в одиночестве. Безупречно играю и всё равно чувствую копашение тараканов внутри черепа, в истерике бегущих и ударяющихся крыльями о височную кость. Видимо, сегодня я слишком много думала о своем разоблачении, насколько искусно я скрываюсь. Смаковала это, почти как толпа во сне. Но добило меня скорее всего воспоминание о зелёных глазах того ребёнка. До сих пор не могу понять, что вызвало это жалкое и позорное чувство. Стрелки часов показывают два сорок семь. Ступни касаются пола и моментально прячутся в тапочках. Я выбираю наугад халат из шкафа — их очень много — и выхожу на балкон, попутно натягивая на плечи лёгкую атластную ткань голубого — ну какого же ещё? — цвета. Мех на концах рукавов приятно касается запястий. Я опираясь локтями о перила балкона. Вряд ли я засну ближайшие полчаса. Каждый раз, когда мне кажется, что моя броня непробиваема и я больше не буду плакать более двух раз в неделю, я ломаюсь заново, снова и снова. Это чувство никогда не приедается и каждый раз атакует, как в первый. Иногда все во мне устает и еле дышит, будто механизм доблестного аттракциона истощил сам себя. Но я поднимаю голову, уголки губ растягиваются, будто бы к ним пришиты невидимые ниточки, которые тянут наверх. Я обнажаю белоснежные зубы в притворной, но такой карамельной улыбке. Блеск в глазах имитировать сложнее всего. Я всегда боялась, что меня выдадут мои глаза, но в такие моменты истощения мне нужно было поддерживать спектакль хотя бы на уровне «отлично», а не «превосходно». Даже если я устала писать глупые и невероятно глубокие оды и лироэпосы на печатной машинке в окружении покоренных драматургов, оттачивая своё мастерство, которое в этом вовсе не нуждалось. Устала бегать по гладким половицам сцены, устала набирать побольше воздуха в лёгкие в исполнении своей арии. Устала просыпаться от трепетного ужаса в холодном поту. Устала пить сухое вино на благородных приёмах, устала примерять пышные платья в дорогих ателье. Устала выбирать жемчужные украшения к туфелькам. Устала перебирать библиотечные полки и подолгу рассматривать океан в «Порт Ромарин». Но я дала обещание настоящей Фокалорс выстоять до конца, поэтому судебное досье в зубы, в руки веер и пошла дальше играть. И так день за днём. Хотя, возможно, это не так плохо и будущее, предписанное мне, навярника будет подобно моему сновидению. Сейчас за моей головой ещё нет охоты, я ем горячие блюда. Работаю бесконечно, конечно, и не представляю кто я такая на самом деле, но на моей коже нет синяков и я не считаю последние монетки моры. Значит, всё не так плохо.

Утром, заходя в кабинет Нёвиллета, я бросила взгляд на злополучный шкаф и заметила новую умершую распятую бабочку на полке. Маленькая, янтарная. Даже её дощечка поменьше, чем у остальных попавшихся жертв. Не знаю, почему каждый раз обращаю на это внимание.