Твое светлое разбавит наше темное

      В итоге, секс у них все-таки случился. В начале сентября родители Никиты уехали в короткий отпуск, и они остались у них дома одни. Влад уже как неделю проводил там каждый день. Они смотрели фильмы после работы, с обычного планшета, потому что не хотели вылезать из кровати.       Шли титры, и Никита отложил планшет в сторону, укладываясь головой на плечо Влада.       — Хочешь порно посмотрим? — внезапно сказал Никита.       — Ты хочешь?       — Ну да. Я просто мало смотрел. Нет, ну, точнее, я смотрел, просто хочу с тобой.       Влад хмыкнул, прикусывая губу, и коротко поцеловал его. Он представил, как ночью, в наушниках, Никита лежал под одеялом, смотря видео для взрослых и трогая себя. Ничего необычного в этой картине не было, но Владу это казалось ужасно привлекательным. Его вообще страшно заводило, когда Никита кончал. У него всегда краснело лицо, дыхание учащалось и испарина выступала на лбу. Владу безумно нравилась эта отдача, ему хотелось как можно чаще наблюдать наслаждение, которое он испытывал.       — Давай, — сказал Влад.       Первое видео было длинное, с сюжетом, с дурацким интервью от актеров в начале. Они смотрели вполглаза, целуясь.       — Ты много этим занимался? — спросил Никита.       — Ого. Ты у меня что-то спрашиваешь.       — Хочешь сказать, что я тобой недостаточно интересуюсь?       — Я не это хочу сказать, — добродушно цокнул Влад. — Что значит много?       — Понятно, значит много.       Влад засмеялся.       — В разах считать или в людях?       — Не знаю. Ладно, не говори. Я буду ревновать.       — Правда? — заискивающе спросил Влад.       — А ты хочешь, чтобы я ревновал? — Никита поднялся на локте и широко ему улыбнулся.       Парни на видео уже начали целоваться.       — Ты хотел смотреть порно.       Никита склонил голову и посмотрел на экран.       За эти дни они и правда много его посмотрели. Это было весело, они то и дело шутили над происходящем в видео. В последний день перед приездом его родителей Никита сказал, что хотел попробовать. Влад чуть ли не сказал какое-нибудь глупое понятно, но он и правда не знал, что следовало сказать. Он тоже хотел, очень хотел, но в то же время боялся снова сделать или сказать что-нибудь не так. В глубине души он немного боялся ответственности, которую Никита на него возложил. Дело было не в отсутствии опыта, а в словах о том, что он не сможет пережить расставание. Нет, Влад не собирался его бросать, ему с ним было хорошо, но Никита словно заставлял его думать о всей своей жизни наперед, до самого ее конца. С другой стороны, Владу не стоило так серьезно воспринимать тот разговор. Ему стоило радоваться, что Никита ему наконец-то действительно доверял.       В итоге это было, конечно, немного неловко. Они останавливались и в какой-то момент Никита начал шутить, Влад стал смеяться, им пришлось остановиться и полежать, продолжая разговаривать. В итоге как бы это ни звучало, это и правда был лучший секс в его жизни. Он был правильный, искренний, без необходимости добавлять постоянной перчинки, без необходимости выдумывать что-то эдакое, чтобы хоть что-нибудь почувствовать. Влад чувствовал. Ему не нужно было добавлять остроты. Никита бурно реагировал на каждое его действие, особенно в конце. Он делал все так, будто мысли его читал, будто знал, что было у Влада в голове, чего он на самом деле хотел. Он хотел хриплых стонов, рук на шее, тяжелого дыхания. Он хотел, чтобы Никита постоянно повторял его имя и целовал его губы. Звуки и прикосновения — все, что у них было, потому что Никита попросил выключить свет полностью. Влад выключил, конечно. Ему это совсем не помешало. Видеть было необязательно, достаточно было просто чувствовать, просто быть рядом и, как бы клишированно это ни звучало, просто любить.

—

      Их отношения действительно стали ближе после того раза. Они больше этого не делали — по крайней мере пока — и спонтанности в этом вопросе добиться было сложно, но Никита стал более открытым. Он чаще озвучивал свои мысли, высказывал свое мнение. Он даже чаще чего-то просил. Владу больше не нужно было уговаривать отвезти его к врачу. Иногда он даже сам спрашивал, не мог ли Влад отвезти его в больницу или домой после работы. Он мог попросить привезти что-нибудь домой и даже не пытался потом до копейки перечислить половину суммы за очередной обед, покрыть стоимость одной чашки кофе. К концу сентября у Влада появилось давно забытое, но крайне приятное чувство нормальности, словно они всегда были обычными людьми, двумя парнями, которые встретились на работе и стали общаться, а потом эта зыбкая дружба перетекла в стабильные отношения. Не было того нет в марте, не было вранья о любовнике, не было того отравления алкоголем смешанным с опиоидами. Не было откровений, страшных, омерзительных откровений о его родных — родном — и заставляющих не спать всю ночь болезненных воспоминаний. Была просто жизнь, желтеющая листва, легкий ветер, кофе с сиропом, персиковые стики (Влад бросил курить сигареты), клиенты с правками и странными желаниями, опаздывающий Миша, саркастичная Лиза, трудолюбивая Маша, переговорка, офис, дом. Был Никита, выходящий утром из подъезда и садящийся в его машину, крепко сжимающий его руку; работа на ноутбуке в машине, пока он ждал Никиту из больницы и опять кофе, разговоры о фильмах и работе. Шутки, руки на его плечах, ужины с его родителями, ночи в его доме с объятиями, сбившимся дыханием и руками в белье друг друга.       — Больно, блядь, я и забыл, что это так больно, — говорил Влад, пока Никита водил иглой по его животу, прямо под правым ребром.       — Ч-ч, — сказал Никита, свободной рукой гладя его левый бок. — Давай сделаем перерыв.       У Влада были татуировки — на руке и на лопатке. Это был грач (потому что это была его любимая птица) и велосипед, в честь его дедушки по отцовской линии, который научил его кататься на велосипеде. Он был единственным нормальным родственником, который действительно проводил с ним время в детстве. Между татуировками была черная линия, которую Влад хотел свести, так как концепт не очень удался. В принципе, ему не везло с собственными татуировками. Они были не лучшего качества. Нужно было заняться этим, но никак не доходили руки.       Никита сам предложил сделать татуировку: достаточно абсурдную, глаз с четырьмя роговицами. Он сказал, что это будет символизировать его внимательность, но скорее всего, имел в виду любопытство. А вообще, ему нравилось, что Никита делал ему татуировку — в этом было что-то интимное, навсегда оставляющее отпечаток. Да, любую татуировку можно было свести, но ты никогда не вернешь прежнюю кожу, след останется навсегда.       — Я тебе только ушко проколол, а ты меня метишь навсегда, — с кокетливой улыбкой сказал Влад, выпив воды.       — По-моему, ты меня уже достаточно пометил.       Был вечер. Они остались в салоне вдвоем. Никита сидел на стуле, его руки были в перчатках. Он смотрел на него исподлобья, даже не улыбался. Уже было достаточно холодно, и он опять вернулся к своим безразмерным свитерам. Он казался тонущим в них, хрупким, но Влад помнил ту ночь и помнил, каким крепким было его тело, какими уверенными движения. Влада это восхищало — эта стойкость, это сопротивление, эта невероятная сила, которой у него и в помине не было.       — Пошляк.       — Я? — засмеялся Никита. — Кто мне подкидывает эти развратные записки?       Влад вытянул губы, изображая поцелуй. Он действительно клал ему в стол записки с определенным содержанием и подглядывал, видя, что Никита улыбался, читая их.       — Наверное, это домовой.       — Салонный, точнее.       — Ладно, я готов к очередному раунду твоей экзекуции. Только нежнее.

—

      Первого октября у мамы Никиты был день рождения. Влад не знал, сколько ей исполнилось лет, но знал, что ей нравились лилии, поэтому заказал их с утра, а вечером вручил сам, без курьеров. В их квартире уже стояла целая клумба, огромное количество лилий, роз и пионов. Никто ничего не готовил, родители Никиты заказали суши и открыли бутылку вина.       — Мама уже еле на ногах стоит, — шутила она, садясь за стол. Работал телевизор, отец сидел на диване и смотрел старый ситком. — Меня все с утра спаивают.       — Ага, там еще куча конфет с коньяком, — хмыкнул отец. — Влад, ты любишь? Заберешь, может?       — Посмотрим.       У Влада с родителями Никиты никогда не былогл убоких разговоров, но они всегда вели себя так, будто знали его уже лет десять, словно они с Никитой были друзьями детства или он был их старым соседом. Иногда его отец предлагал помощь — давал скидочную карту в тот или иной магазин или предлагал своего аудитора (Влад справился бы со всем этим сам, но доброту и щедрость он ценил). Он не знал, было ли это искреннее желание помочь или же эдакий ответ на его присутствие. Вероятно, раньше Никита чувствовал себя одиноким. Эта мысль иногда висела в воздухе, транслировалась ими, но он не мог ухватить конкретный случай.       — Ладно, я пойду из машины достану эту бандуру, — сказал отец, вставая, параллельно наливая себе вина на дно бокала. Он мельком взглянул на Влада. — Они подарили маме мантоварку, — усмехнулся он. — Вот такая дура, все заднее сиденье занимает. Надь, ты че, в мое отсутствие манты килограммами наворачиваешь?       Надя засмеялась, прикрывая рот рукой.       — Передарили, наверное. Ты же знаешь Рубцову. Человек живет в вечной летаргии. А ты сядь. Мы с Владом сходим.       Никиту явно больше интересовали суши и судоку на телефоне, нежели то, что его мама уводила его на разговор. Он даже глаз не поднял.       Они спустились на подземную парковку молча. У Влада возникло чувство беспокойства. Он вспомнил разговор, который летом подслушал. Она звонила брату Никиты (в тюрьму, очевидно), чтобы поздравить его с днем рождения. Что она говорила? Привет, как ты там? С днем рождения, сынок? Что тебе привезти? Детей у Влада не было, и вряд ли когда-нибудь будут, поэтому он не понимал всех граней таких отношений. Пыталась ли она вразумить его тогда, до произошедшего? Знала ли она о его взглядах? Где они были когда все происходило? Это она вызвала скорую? Кто-то из прохожих? Сам брат? Эти вопросы Влад не мог задать Никите или, по крайней мере, пока не мог. Отец Никиты имел более четкую позицию. Владу она была более понятна. Возможно поэтому он вел себя более холодно с матерью Никиты, в большей степени только здороваясь и прощаясь.       — Как у Никиты дела? — вдруг спросила она, стоя у машины.       Машина была высокая, черная, чистая. Хорошая модель. Влад бы на такую не смог потратиться. Жаба бы задушила. Людей рядом не было. Она открыла дверь.       — Вы не знаете? — с улыбкой спросил он.       Она пожала плечами.       — Ты с ним больше времени проводишь, да и с тобой он другой.       — Да?       Влад взял в руки коробку с мантоваркой. Она была легкая, только места много занимала. Они стали возвращаться назад.       — Он так смеется с тобой иногда, прямо как раньше, — сказала она. — Я думаю, он тебя очень любит. Просто хочу, чтобы ты знал.       — Спасибо, — сказал Влад.       Они действительно были очень деликатными людьми. Ни одного вопроса про семью, про работу, про его выборы в жизни. Только всеобъемлющее принятие, от которого у Влада иногда слегка кружилась голова.

—

      — Влад Лебедев? Здравствуйте? Это вы? — с наигранно доброжелательным голосом спросила девушка по телефону.       Влад шепотом выругался и поставил телефон на подставку.       На дороге была пробка. Еще и мошенники звонили, желая, видимо, забрать его миллионы. Утро было солнечное, и Владу это тоже не нравилось. Ему пришлось надеть солнцезащитные очки, а они ему жали. В общем, день только начался, а Влад уже был в плохом настроении.       — Кто это?       — Вас беспокоит администратор фитнес-центра «Старт». Дело в том, что в здании на Пушкинской произошла авария. Ваш абонемент истекает через месяц, но вы можете использовать все ваши часы в другом здании нашей сети. Я прислала вам адрес на почту и могу продублировать в СМС. Если вам неудобно, мы можем сделать возврат средств или заморозить...       — Девушка, скажите новый адрес, я за рулем, — Влад закатил глаза. Она сказала адрес, и он задумчиво нахмурился. Вроде, это было недалеко от дома. — Хорошо, я буду ходить туда. До свидания.       — Хорошего вам...       Влад сбросил звонок.       Он ведь мог тогда попросить заморозить абонемент. Влад, как и практически любой человек, не любил перемены. Тем более, в этом случае нужно было сделать столько всего: проложить новый маршрут, поехать по неизвестной дороге, выбрать новый ящик для вещей, привыкнуть к новому расположению тренажеров, привыкнуть видеть другие лица и вид за окном. Можно же было пару месяцев посидеть дома, поделать растяжку на коврике, сходить в соседний двор и повисеть на турниках — или вообще забить и заплыть жиром.       Только он почему-то решил поехать в незнакомое здание. Можно было не ехать. Нужно было не ехать.       Это был его третий раз в этом зале. По странному стечению обстоятельств, с утра там почти никого не было — по крайней мере, в раздевалке, и когда он вышел из душа и быстро оделся, увидел только одного парня, который надел белые носки, зашнуровал кроссовки, стоя к нему спиной. Когда он повернулся, Влад взглянул на его лицо, и у него отвисла челюсть.       Тот смотрел в телефон и не замечал его взгляда.       Это был Никита.       И что он здесь делал? Влад почти открыл рот, почти поздоровался, почти задал этот вопрос ему самому, но вскоре до него дошло, что у этого парня было две обыкновенные ноги. Он был в шортах для бега и высоких носках, с волосами чуть короче и с очками в другой оправе. Только все остальное — черты лица, рост, даже цвет волос и глаз — говорило о том, что перед ним стоял Никита.       Влад подумал, что переусердствовал с тренировками и у него случилось некое предынфарктное состояние, из-за которого у него начались видения. На самом деле, он был не в зале, а уже ехал в скорой и видел причудливые сны. Парень прошел мимо него, медленно продвигаясь обратно в зал. Пахло от него по-другому. Сандалом. Вспотевшими руками Влад достал телефон и позвонил Никите. Он медленно, как змея, вышел из раздевалки в зал. Тот второй Никита стоял у бара и делал заказ. Бар в этом зале был большой, с готовой едой и кофе.       Нет, Влад помнил про брата-близнеца, но, во-первых, Никита сказал, что тот все еще сидел в тюрьме уже за второе преступление и оставалось ему года два, как минимум, а во-вторых, этот парень вообще не выглядел как уголовник. Ясно, что нельзя было судить людей по внешности, но такие вещи должны были оставлять отпечаток. У того парня были дорогие кроссовки, абонемент в хороший зал и, что самое главное, глаза у него были добрые. Это не были глаза человека, который мог напасть на кого-то с ножом. Впрочем, у Влада явно были проблемы с дедукцией.       — Никита? — хрипло сказал он. — Ты на работе?       — Дома еще, — ответил он. — Рано же. Случилось что-то?       — Нет, спи. Я что-то залагал.       — Ты в порядке?       — Да, нормально, — последнее слово он уже сказал сам себе, заканчивая звонок.       Парень вышел из зала с крафтовым пакетом в руке и Влад последовал за ним. У них даже походка была похожей — насколько это было возможно. Цвет волос у них был абсолютно одинаковый, рост, такое же телосложение.       Нет, Влад не был безгранично тупым. Он знал, что такое близнецы, но в его понимании, они должны были делить только набор генетических характеристик: глаза, губы, цвет кожи. Но были же изменяемые вещи: телосложение, манеры, прическа. Этот парень мог хотя бы выбрать линзы вместо очков.       Влад сомневался в том, что он вообще был в сознании, но он никак не сомневался в том, что это был его брат, раз уж Никита был дома. Опять же, нога. Эта обычная нога из костей, мяса и кожи, а не пластика и микрочипов.       Он шел за ним минут пять. Парень начал выбирать необычные повороты, идти сквозь арки, проходить через узкие пространства между старыми пятиэтажными домами. Впереди была линия деревьев с кроваво-красными листьями. Это были клены, кажется. Прямо как в «Ханафуде».       — Че ты за мной идешь? — с раздражением сказал парень, резко останавливаясь и оборачиваясь на него.       Влад тоже затормозил, шаркнув ногой. Даже голос, сука, был абсолютно такой же, только тон чуть увереннее.       — Как тебя зовут?       — Тебе какое дело?       Такой родинки над губой у Никиты не было. Однако все остальное было одинаковым. Даже форма бровей.       — У тебя фамилия Соколов, — сказал Влад.       Влад не знал, какое впечатление производил. Наверное, это было странно, когда за тобой шел мужик с загробным голосом и трупным взглядом, с аурой абсолютной обескураженности. Ему было все равно. Он хотел наконец узнать правду, потому что кто-то явно не прекращал его обманывать.       — И что?       Парень нахмурился. Мимика у него была немного другая. Нельзя было сказать, что Никита был мягче. Скорее, он был хитрее. Он всегда брал время, чтобы продумать любое свое слово, малейший жест. У этого парня такой особенности не было.       — Ты его брат, да?       Лицо у него резко побледнело. Он явно проконтролировал себя, чтобы не отшатнуться. Вот что? Что это значило? Из тюрьмы его выпустили, а Никита не знал? Мама поспособствовала? Или он там никогда не был? Это был призрак? Влад был призраком? У него голова начала кружиться.       — Кто ты? — вкрадчиво, но уверенно спросил он.       Мимо ходили люди, сзади них и там, около деревьев. Они, наверное, выглядели странно. А может, и нет. В конце концов, встретились два знакомых. Только это даже звучало смешно.       — Я его друг.       Было нелепо, что они не называли его имени, словно если бы сделали это, то уже бы точно не было варианта избежать разговора и уйти, но Влад знал, что такой опции уже давно не было — с момента, как этот парень вообще его заметил.       — Новый или старый?       Это был неожиданный вопрос, но Влад быстро ответил.       — Новый.       — И че ты от меня хочешь?       Он хотел правды, как бы драматично это ни звучало. Владу показалось интересным, что парень вообще задал этот вопрос, что сразу же не послал его куда подальше и не пошел по своим делам. Он стоял и смотрел на его растерянное лицо, словно и правда хотел помочь, хотел ответить на немой вопрос. Только Влад не знал, какой именно вопрос задать. Обычно у него в голове их было так много, они роились там и могли вылетать из его рта без остановки, но теперь их оказалось слишком много. Они свернулись в клубок и ни один не мог вырваться — кроме самого глупого.       — Ты вышел из тюрьмы?       Парень зажмурил глаза и поднял брови.       — Я? Ты точно тому человеку вопрос задаешь?       Ладно, ему нужно было найти вопрос получше.       Влад чувствовал себя не просто глупо, а плохо, уже очень плохо. Удивление у этого парня было искренним — такое сложно было сыграть, если уж только он не был профессиональным актером — и Владу хотелось задавать вопросы уже не ему, а Никите. Почему он продолжал врать? Вся история с нападением была выдумкой? Настоящая история была еще хуже?       — Как тебя зовут?       — Ваня. Мне поесть надо, мне на работу через час. Хочешь совет — найди себе нормального друга.       Он говорил с какой-то жалостью. Было в ней что-то унизительное, а также в том, чтобы идти за ним в парк, садиться рядом на лавочку и смотреть, как он достает картонный стакан с кофе. Было что-то жуткое в том, что напротив был пруд и в нем были утки. Только ивы не хватало. Людей здесь было меньше. Они могли спокойно поговорить. Вроде как Ваня был не против. Он не смотрел на него и не задавал сам никаких вопросов, но и не пытался послать куда подальше.       — Он мне сказал, что ты на него напал с ножом, и он потом выпал с балкона, — тихо сказал Влад.       — М-м, — иронично усмехнулся Ваня, делая глоток кофе. — Супер. Очень на меня похоже. А зачем же я это сделал?       — Потому что ты гомофоб?       Отлично, он его удивил.       Лицо Вани перекосило. Выглядело это даже забавно — особенно если не обращать внимание на контекст — потому что это было лицо Никиты, которое такой разнообразной мимикой не обладало. Он издал легкий, едва слышный смешок и покачал головой, допивая кофе и доставая сэндвич. Только он его не развернул, а посмотрел наверх, на серое небо.       — Я даже не знаю, что в этой истории самое крутое, друг, — тяжело вздохнул он, хмурясь. Они, очевидно, были одного возраста, но Ваня отчего-то выглядел старше, с едва заметными синяками под глазами, с прокладывающимися морщинами на лбу, которых у Никиты не было. Хотя Никита, казалось, пережил больше. — Что я за этой бедняжкой с ножом гонялся. Или что он гей.       Ваня открыл сэндвич и откусил кусок.       Ладно, возможно, это все-таки он был лжецом — или, что вероятнее, они оба.       — Насчет последнего можешь не сомневаться, — увереннее сказал Влад.       Его бесило, что он не мог просто взять и рассказать правду, что он продолжал есть свой ебучий бутерброд и пялиться на него с таким острым шоком в глазах, оглядывая его сверху вниз. Ваня откашлялся и посмотрел вперед.       — Это что-то новое. Не дает соскучиться. Слушай, сто лет эту мразь не видел, а он все еще меня удивляет. Нет, ну, — уже сам с собой говорил Ваня, — я просто в ахуе. Как он, блядь, это делает-то?       — Ты можешь нормально объяснить?       Влад нахмурился, смотря на него. Ему самому уже нужно было на работу, но он явно перенесет сегодняшнюю запись.       — Что? — усмехнулся Ваня, вытерев салфеткой рот. — Никакой он не гей. По крайней мере, раньше не был. Я его давно не видел, не знаю. А если бы и был, то я бы его за это резать не стал. Я пять лет на журфаке проучился. И вообще, я за мир во всем мире.       — А что насчет ноги?       Ваня молчал какое-то время. Он достал сигарету — обычную, к счастью — из кармана шорт и закурил. Что это была за пауза? Так, поиздеваться?       — Как тебя зовут?       — Влад.       — Ничего, Влад, — тяжело выдохнул Ваня, затягиваясь. — Он сам сел за руль, столкнулся с чужой машиной, в аварии ему раздробило ногу или типа того. Я не помню его точные повреждения, но все было очень плохо. Меня вообще там не было, если что. Я был на олимпиаде в другом городе.       — За руль? Сколько ему лет было?       — Семнадцать.       — У него прав не могло быть.       — И не было, — громче, жестче, сказал Ваня. — Бухая тупая малолетка села за руль и сломала себе жизнь. Только знаешь что, — сказал Ваня, садясь чуть ближе, кладя ногу на ногу и смотря ему прямо в глаза. Да, и глаза его были старше — умнее даже, как будто. — Его бедная ножка и его безмозглая голова — это вообще фигня, — Ваня уже шипел, и у него на виске проступила вена. — Проблема в том, что он еще трех человек убил.       — Что? — неверяще спросил Влад.       Не надо было за ним идти. Не надо было с ним говорить. Не надо было приходить в этот идиотский зал в этом идиотском районе. Нужно было продолжать жить свою прекрасную жизнь в неведении и иллюзиях, зная только о трагичной сказке о двух таких разных братьях.       Ваня нервно пожал плечами.       — Он нажрался, сел за руль со своими друзьями и своей типа девушкой. Они поехали в какое-то ебучее село за какой-то ебучей хуйней, — Ваня начал кричать, и ему пришлось отрегулировать свой голос, потому что рядом все еще ходили люди. — Сначала эта тварь сбила деда, переходящего в каком-то мелком поселке дорогу. Это февраль был, дед разбил голову об лед и умер, а это существо даже не остановилось, не вызвало скорую. Он просто поехал дальше, не позвонив никому. Работали там телефоны, я тебе отвечаю. Это было километров десять отсюда. А через минут пятнадцать буквально он столкнулся с какой-то иномаркой. Эта машина, в которой они были, была старая и без ТО. Вроде Кирилл ее взял у своих родителей. Вот. Она перевернулась, что-то там сильно не так пошло.       У Влада в голове стоял писк. Больше там ничего не было. Ваня не брал время, чтобы придумать ложь и наделить ее ажурными детальками. Похоже, он говорил как есть. Писк прекратился, но снова начали возникать вопросы. Кто такой Кирилл? Неужели семнадцатилетний Никита так отличался от двадцатисемилетнего? Он казался таким рассудительным, осторожным. Каждое его слово и действие казались продуманными. Он и не пил много, но при этом не отказался от алкоголя полностью. Последнее бы тоже было ключом, подсказкой. Как так можно? Как можно было так нагло врать?       — И что?       — Кристина сразу умерла, Настя на следующий день, Кирилл отделался просто сломанной рукой, он и позвонил в скорую. С мужиком во второй машине все нормально было. Только с самой машиной что-то случилось. Я не помню уже.       — Это его друзья?       — Да. С Настей он встречался какое-то время.       — Ясно.       — Вот. Про этого ты знаешь. А я в тюрьме должен был сидеть! Я экстремист-гомофоб! Да он сам вечно всех пидорасами называл. И че это? Копинг?       Владу нужно было переварить всю эту информацию, но у него не было времени. Он понимал, что пока был Ваня разгневан и на эмоциях, он готов был все рассказать, но потом — если медлить — он вспомнит о работе и уйдет. Даже если Влад возьмет его контакт, он потом не перезвонит и больше с ним не встретится.       — А почему он не в тюрьме? — тихо спросил Влад.       Стало холодно. Подул ветер. Влад накинул капюшон.       — Потому что папаша отмазал. Он каждого генерала в каждом отделении с головы до ног облизывал всю свою так называемую карьеру. Он в полиции работал, если ты не знаешь, наркотой занимался. Конечно, они ему помогли. Это и не сложно было. Ему восемнадцати не было, весь поломанный. Дед одинокий, ни гроша, из деревни. Кому он нужен? Настя была из семьи алкашей, они про нее и не вспомнили. Только с Кристиной были проблемы. Мама ее обивала пороги, я ей помогал, но нас быстро заткнули. Вот, папаша меня из-за этого предателем считает. Я против семьи пошел, прикинь. Уроды, блядь, все трое.       Самое странное, что Влад ему верил не только из-за того, что Ваня так четко и быстро рассказывал эту историю, и не только из-за того, что она была так явно эмоционально окрашена, но и потому, что, как бы жутко это ни звучало, он мог воспринять факт того, что Никита так или иначе был убийцей. Нет, дело было не в его пугающем холодном взгляде или черном юморе или еще каком-нибудь тупом стереотипе, а в том, как он себя вел с Владом. Он так сильно морозился в начале, скрывал даже сам факт своей травмы, потом скрывал ее причину. Когда больше молчать не получилось, он выдумал удобную историю.       Зачем? Нет, Владу хотелось верить в такую сильную любовь и желание, чтобы Влад видел его лучше, чем он был, но возможно, ему просто что-то от него было нужно. А возможно, и то, и другое. С третьим вариантом Влад вообще не знал, что делать.       — Ну как можно за трех трупов отделаться?       Ваня усмехнулся, доставая сигарету снова. У него рука дрожала.       — Да легко. Мы с мамой Кристины пошли на телевидение. Это было через полтора года после аварии. Он уже был в инвалидном кресле, сам сидел, разговаривал, с башкой его безмозглой все нормально было. Вполне можно было двигать суд, но они его тупо откладывали, месяц за месяцем. Его уже хотели судить только за деда, но из-за того, что он был несовершеннолетний и без приводов, плюс сам пострадал... — Ваня запнулся и тяжело выдохнул. — Много чего. Еще к нему применяется укороченный срок давности. Сейчас его вроде уже вообще нельзя привлечь ни за кого. Короче, они могли долго тянуть.       — И что с телевидением?       — Ну да. Мы пошли на телевидение, у меня тогда уже было много связей. Я сам на журфаке учился, и я там не тупо штаны протирал. Но папаша мне ясно дал знать, что у меня ничего не получится. Ладно, хоть потратился. Бездонная взяточная машина.       Ваня потер между бровей. Он затянулся слишком сильно и начал кашлять. У Влада в горле был ком, а в голове пустота. Он все осознает скоро, конечно, но в тот момент для него это все звучало нереально, как будто они просто обсуждали какое-то криминальное кино.       — Кристина твоя девушка была? — тихо спросил он.       Ему нужна была пауза, передышка.       — Нет, просто я ее знал. Да и какая разница, даже если бы не знал, — сказал Ваня и в последний раз откашлялся. — Ладно, блин, авария, бывает. Хотя авария эта была тупая и бессмысленная. Не надо садиться бухим за руль. Но когда он деда сбил, он же был в полном сознании. Он все еще вел машину, ржал там, наверное. Ноль реакции, даже ноль испуга. Он вообще не человек, мне кажется.       — Я не могу поверить, что ты говоришь о Никите.       Ваня усмехнулся.       — Почему? Потому что ему нравятся карточки с картинками и чай? — с издевкой сказал Ваня и у Влада ток прошел по позвоночнику. — Подожди, у тебя с ним отношения, что ли?       — Ну типа.       Ваня покачал головой. Он встал, выкинул свой пакет в урну. Влад последовал за ним.       — Даже не знаю, — сказал Ваня, оборачиваясь. — Может ты его пенсионный план? Надеется, что ты будешь о нем заботиться когда у отца с матерью что-нибудь отсохнет? Правда из мужиков сиделки так себе, так что может он и правда на ту сторону перешел.       Он пошел по набережной в сторону главного выхода из парка. Влад решил не комментировать его слова. Это все точно Вани не касалось.       — Почему он вообще сел в ту машину?       — Да я не знаю, — устало сказал Ваня. — У него лет в тринадцать крыша съехала. Он воровал какую-то херню из магазинов, траву курил, бухал, врал всем. Не знаю, какие уж там у него психотравмы случились. Вроде все нормально у нас всегда было. Я пойду, Влад, я уже сильно опаздываю. Я думаю, ты со всем сам разберешься. Ты вроде не дурак.

—

      Это было безответственно — пропускать работу, проезжать мимо улицы, на которой находился салон, даже не смотря на пятиэтажное узкое здание, на вывеску, на дверь. Он просто приехал домой, выпил пива и лег в постель. Это была защитная реакция организма, наверное, но он действительно уснул, практически с пустой головой (хотя, скорее, опустошенной), а потом проснулся через два часа. Уже было около одиннадцати утра. Он задернул шторы в доме и достал телефон, открывая все скачанные игры по очереди. Ни на одной он, правда, не мог сосредоточиться. Хотелось бы поиграть со временем, прокрутить его подальше. Сделать так, чтобы уже прошел год, чтобы ему исполнилось двадцать девять и он давно решил все волнующие его сейчас вопросы и просто жил дальше. Можно было прокрутить время на несколько часов назад и убедить себя в том, что Ваня был глюком или просто рандомным парнем из зала на другом конце города, похожим на Никиту. Настоящий же Ваня сидел в тюрьме и был полным моральным уродом, а не журналистом, который отрекся от своей семьи.       В голове у Влада стояла сцена с Никитой, который сидел за его же кухонным столом и рассказывал историю своей травмы с паузами, вздохами, сутулыми плечами, рассказывал так убедительно, словно он и правда это все пережил и не хотел возвращаться к такому страшному прошлому. Он придумал себе парня на расстоянии, переписки, угрозы. Все лилось так складно, так уверенно. Нет, если бы они сами общались на расстоянии и Влад никогда не видел Никиту, а также последствий травмы, если бы он не слышал разговора его родителей, он бы, может, и засомневался, потому что история звучала слишком уж кинематографично, но ведь он знал Никиту. Он каждый день его видел. Если не брать в расчет ту ложь о любви всей его жизни — которую Влад мог объяснить — он больше и не врал. Влад так думал.       Почему он не сказал про аварию? Необязательно же было рассказывать подробности. Можно было даже и приврать. Сел за руль не в семнадцать, а в восемнадцать, не пьяный, а трезвый. Разбился сам, никого не убивая. Если хотел приплести брата, сказал бы, что это он был за рулем. Только это все было полуложью, ложью обычного человека. То, что рассказал ему Никита, было вычурным бредом. Однако все с головой у Никиты было нормально. Тогда зачем?       Ты его пенсионный план.       Тогда Никите следовало найти кого-нибудь посостоятельнее. Или дело не в деньгах? Или дело в том, что у Влада крыша от него съехала, и Никита прекрасно это видел? Также он видел желание Влада его спасать. Ему это нравилось, очевидно. Зачем тогда он попросил себе не помогать? Это что, обратная психология?       Нет, он верил Ване. Они с ним даже были похожи. Что-то у них было общее: желание помочь, докопаться до сути человеческих проблем, даже если эти люди и не просили им помогать. Ваня решил помочь Владу, согласившись поговорить с ним. Он пытался помочь маме Кристины в ущерб отношениям со своей семьей. Отец явно больше не признавал его, потому что Ваня вздумал ему перечить, мешать, подрывать мнение. Это все отцу показалось более страшным, чем три трупа.       Влад встал с кровати с тошнотой, подкатывавшей к горлу, и пошел на кухню сделать себе чай. Как только он увидел листовой чай — молочный улун — взял упаковку и выкинул ее в мусорное ведро.       Потому что ему нравятся карточки с картинками и чай.       Да, поэтому. Потому что Влад не какой-то психолог, видящий людей насквозь, а обычный человек, который так или иначе мыслит стереотипами. Это было тоже страшно: эта персона, которую Никита создал, — даже преувеличенно невинная, — которая краснела от слова «оргазм» и боялась произнести матерное слово, если только не обжиралась случайно хрен пойми где взятыми таблетками, и старые реакции не перекрывали новые.       Жалко, что Ваня ушел. Он бы хотел задать ему еще так много вопросов.       Чья это была машина? Куда они ехали? Что именно и кому говорил его отец, чтобы тот вышел сухим из воды?       Влад больше не хотел ответов. Он их боялся.       У него лет в тринадцать крыша съехала. Он воровал какую-то херню из магазинов, траву курил, бухал, врал всем.       И что он еще сделал? Поджог чей-нибудь магазин? Ограбил чей-то дом? Владу сложно было представить Никиту подростком, в компании своих друзей, ворующим вещи из магазинов или распивающим алкоголь до беспамятства, или бегающим за закладками по обочинам. Его же отец был полицейским. Он сам таких ищущих приключений на свои задницы сажал за решетку, но Никите, видимо, можно было все — употреблять, садиться пьяным за руль без прав и несовершеннолетним, убивать людей, приводить домой к родителям мужика и спать с ним в одной постели. Ване же нельзя было даже ждать звонка в свой день рождения. Семья из рекламы майонеза. Действительно. Пиздец, блядь.       Нет, жалости к Ване Влад не испытывал. Он работал, хорошо одевался, нормально выглядел. Вряд ли ему в его возрасте нужно было рассчитывать на семью — это Никите нужно было. Что-то Владу подсказывало, что дело было не только в ноге, а в характере, в привычке быть окутанным больной любовью и заботой.       Это была плохая мысль, наверное. Так или иначе, Влад не мог его понять — или его родителей. У него, как минимум, все части тела были на месте и, даже если Никита и был сам виноват, даже если он, в конце концов, был моральным разложенцем, никто не отобрал у него боль, никто не забрал тяжесть тех лет. Его отец не мог пережить все это за него. Вечером Никита ему позвонил, но Влад не взял трубку. Он даже не написал ему ничего, не объяснил. Он не был готов сталкиваться с ним, слышать его голос, примерять историю Вани к человеку, которого он, казалось, знал, хотя на самом деле не знал совершенно. Братан. Влад вспомнил и это. Ему отчего-то стало страшно, от этого простого слова, такого несвойственного Никите, которого он знал и любил тоже.       А любил ли Никита его?       Или тоже врал, видя в нем полного идиота?