В отражении будущего

После слов «не один» план почему-то не стал легче. Он просто перестал быть похожим на красивую смерть. Это уже было достижением. Вэй Усянь некоторое время ещё смотрел на лист с записями, будто пытался найти между кривыми линиями и чужими именами место, где можно было бы всё-таки незаметно вписать: «если станет плохо, я сам». Но Уинин сидела напротив, и взгляд у неё был такой, что даже писать это мысленно казалось небезопасным. Вэнь Цин, видимо, решила, что судьба судьбой, а живые люди имеют неприятное свойство падать от голода раньше, чем успевают изменить историю. — Еда, — сказала она. Цзинъи поднял голову с надеждой. — Еда? — Не радуйся заранее, — мрачно сказал Цзинь Лин. — Я стараюсь быть благодарным. — У тебя лицо человека, который уже придумал жалобу. — Это не жалоба, это предчувствие. Вэнь Цин поставила на стол несколько мисок с жидкой похлёбкой, где плавало что-то корнеплодное, бледное и явно не мечтавшее стать ужином. Рядом легли грубые лепёшки. Отдельно — небольшой чайник с травяным отваром. Цзинъи посмотрел в миску. Потом на Сычжуя. Потом снова в миску. — Оно на меня смотрит. Сычжуй даже не поднял глаз. — Ешь. Почти одновременно с ним Уинин сказала: — Ешь. Пауза. Цзинъи медленно перевёл взгляд с одного на другую. — Нет, — сказал он. — Вот это уже пугает. Цзинь Лин взял свою миску. — Они начали говорить одним голосом. Мы обречены. Цзычжэнь, пытавшийся не улыбаться, всё-таки не выдержал: — Может, это хороший знак. Один Сычжуй не всегда справлялся. — Предательство, — сообщил Цзинъи. — Мягкое, но предательство. Вэй Усянь смотрел на Сычжуя и Уинин с выражением человека, который нашёл новую интересную вещь и уже собирался сунуть в неё палку. — А вы давно так делаете? Сычжуй чуть замер. Уинин спокойно попробовала похлёбку. — Говорим людям есть? — Говорите одинаково, — уточнил Вэй Усянь. — Когда люди вокруг одинаково плохо себя ведут, ответы тоже начинают совпадать. Лань Ванцзи, сидевший рядом с Вэй Усянем, едва заметно посмотрел на неё. Не осуждающе. Внимательно. Вэй Усянь усмехнулся. — Осторожно, А-Юань. Ещё немного — и она начнёт воспитывать тебя. Сычжуй покраснел так быстро, что Цзинъи едва не уронил миску. — Учитель Вэй! — Что? Я же забочусь о семейном равновесии. Цзинь Лин подавился похлёбкой. — Не говорите «семейном» таким тоном. Это опасно. — Для кого? — Для всех нас. Вэнь Цин села последней, поставив рядом с собой чашку отвара, и бросила взгляд на Уинин. — Тебе тоже есть. — Я ем. — Ты держишь миску и делаешь вид, что это процесс. Уинин опустила взгляд. Это было неприятно точно. Сычжуй сразу посмотрел на её руки. Не навязчиво, но так, будто и правда заметил: пальцы Уинин лежали на миске слишком неподвижно, а сама она за весь ужин сделала всего пару глотков. — Уинин, — тихо сказал он. Она подняла на него взгляд. — Не начинай ты тоже. — Я ещё ничего не сказал. — У тебя лицо «сейчас скажу мягко, но всё равно заставлю». Цзинъи восторженно ткнул в них ложкой. — Вот! Видите? Это мы терпим годами. — Ты терпишь заботу? — спросил Цзинь Лин. — В больших количествах она становится давлением. — На тебя любое воспитание — давление. Уинин всё-таки сделала ещё несколько глотков. Похлёбка была слишком водянистой, чуть горькой от корня и дыма, но горячей. Горячее в такой пещере уже считалось роскошью. Вэй Усянь заметил её взгляд на еде. — Не похоже на ужины в Облачных Глубинах? — В Облачных Глубинах еда тоже иногда похожа на наказание. Цзинъи немедленно оживился. — Да! Лань Ванцзи перевёл на него взгляд. Цзинъи осёкся. — То есть… питательное духовное испытание. Вэй Усянь рассмеялся. Лань Ванцзи никак не изменился в лице, но взгляд его стал чуть мягче, когда он посмотрел на Вэй Усяня. Уинин отвела глаза. У неё не было привычки смотреть прямо на вещи, которые слишком похожи на чужое счастье до того, как оно стало возможным. После ужина Вэнь Цин забрала миски, Вэнь Нин поднялся помочь ей, но она велела ему остаться у входа и следить за внешним проходом. Он послушно кивнул, хотя Уинин видела: после слов Вэй Усяня о доверии Луаньцзана он стоял иначе. Всё ещё тихо, всё ещё неловко, но уже не как виновный перед будущим судом. Как страж. Это было важнее, чем он сам, кажется, понимал. Потом началась следующая проблема. Имена. Она пришла не сразу. Сначала речь снова зашла о плащах, о том, где завтра стоять, как не выдать принадлежность к орденам, как не оставить следов. Цзинъи в третий раз попытался убедить всех, что лобную ленту можно просто сильнее спрятать под капюшоном. Цзинь Лин с третьего раза не выдержал и сообщил, что если капюшон сползёт в бою, все узнают не только то, что он из Лань, но и то, что он идиот. — Белые ленты надо снять, — сказала Вэнь Цин. На этот раз уже не как предположение. Цзинъи сжал край рукава. — Госпожа Вэнь… — Завтра вы не можете выйти к засаде как ученики Гусу Лань из будущего, — отрезала она. — Если вы хотите жить и не развалить весь план, снимете. Сычжуй молчал. Слишком долго. Лань Ванцзи смотрел на него. Без давления. Но именно от этого было хуже. Сычжуй наконец поднял руки к ленте. Пальцы у него были спокойные. Почти. Только Уинин, сидевшая рядом, заметила, как он на мгновение задержал дыхание. Цзинъи смотрел на него и впервые за весь вечер не сказал ни слова. Когда лента скользнула вниз, Сычжуй не стал сразу убирать её в рукав. Он держал белую ткань на ладонях так, будто это была не часть одежды, а чьё-то доверие. Лань Ванцзи тихо сказал: — Временно. Сычжуй поднял на него глаза. И в этом взгляде было слишком много для одного слова. — Да, — сказал он. — Временно. Цзинъи снял свою ленту после него. Быстро, почти сердито, словно если растягивать — станет хуже. Потом уставился на неё в руках и пробормотал: — Чувствую себя голым. Цзинь Лин уже открыл рот. Сычжуй и Уинин одновременно сказали: — Не надо. Пауза. Цзинь Лин медленно закрыл рот. — Это начинает раздражать. Цзинъи, даже без ленты, нашёл в себе силы оживиться. — Меня — поддерживает. Теперь у нас два человека, которые не дают ему говорить ужасное. — Я всё ещё могу, — предупредил Цзинь Лин. — Но стало сложнее. Вэнь Цин принесла влажную ткань и протянула её Цзинь Лину. — Теперь ты. Он не сразу понял. Потом его пальцы невольно поднялись к красной точке на лбу. В пещере стало тихо. Совсем иначе, чем с лентами. У Цзинь Лина лицо стало жёстким. — Нет. Вэнь Цин ничего не сказала. И это, наверное, было лучше всего. Вэй Усянь смотрел на Цзинь Лина так, будто видел перед собой не будущего главу Цзинь, не колючего мальчишку, не невозможного сына шицзе, а ребёнка, которому сейчас предлагают стереть с лица дом, которого у него почти не было. — А-Лин, — сказал он тихо. — Не надо. — Я не заставлю. Цзинь Лин резко посмотрел на него. Вэй Усянь поднял обе руки. — Правда. Не заставлю. Цзинь Лин сжал зубы. — Если я выйду так, меня узнают. — Возможно, — сказала Уинин. Он повернулся к ней с почти злым облегчением, будто ждал, что она опять будет разумной и этим всё испортит. — Значит, нужно смыть. — Нужно, — сказала она. — Но это не значит, что тебе должно быть легко. Цзинь Лин замер. Эта фраза почему-то выбила из него возражение. Цзычжэнь сел ближе. — Я могу отвернуться. — Все могут отвернуться, — резко сказал Цзинь Лин. Никто не пошевелился. Он сам взял ткань у Вэнь Цин. Долго держал её в руке. Потом грубо провёл по лбу. Красная точка не исчезла с первого раза. Не со второго. На третьем движении рука у Цзинь Лина дрогнула. Цзычжэнь очень тихо сказал: — Позволь. Цзинь Лин посмотрел на него так, будто собирался ударить. Потом вдруг отдал ткань. Цзычжэнь двигался осторожно. Не как слуга. Не как человек, который помогает слабому. Просто как друг, который понимает: иногда собственная рука не слушается. Когда красный знак наконец исчез, Цзинь Лин выглядел моложе. И от этого всем стало хуже. Вэй Усянь отвернулся первым. Не потому что не хотел видеть. Потому что видел слишком много. — Теперь имена, — сказала Уинин. Цзинъи застонал. — Ещё и имена? Я уже снял ленту. У меня сегодня и так личностный кризис. — Именно поэтому имена, — сказала она. — Вы не можете выйти завтра как Лань Сычжуй, Лань Цзинъи, Цзинь Лин и Оуян Цзычжэнь. — Моё имя хотя бы не существует здесь в младенческом виде, — пробормотал Цзычжэнь. — Но твой отец существует, — сказал Цзинь Лин. — И если кто-то услышит «Оуян Цзычжэнь», вопросы появятся. Цзычжэнь кивнул. — Верно. Сычжуй смотрел на свою ленту. — Я не могу назвать себя Лань Сычжуем здесь. Лань Ванцзи едва заметно поднял голову. Вэй Усянь тоже. Сычжуй говорил спокойно, но Уинин слышала, как внутри этой спокойности что-то натянуто до боли. — Это имя ещё не дано. Вэй Усянь очень тихо сказал: — А-Юань… Сычжуй улыбнулся ему. Мягко. Почти невыносимо. — И А-Юань здесь тоже есть. Маленький. Настоящий для этого времени. Я не хочу забирать у него даже имя. Вэнь Нин у входа опустил голову. Цзинъи сжал белую ленту в пальцах. — Тогда как? — Временно, — сказала Уинин. — Не новые имена. Не отказ. Завеса. Чтобы не украсть у этого времени то, что ещё должно родиться. Вэй Усянь посмотрел на неё. В его взгляде мелькнуло странное узнавание — снова то самое, неприятное, слишком внимательное. — Ты хорошо говоришь о вещах, которые нельзя забирать. Уинин опустила глаза к бумаге. — Некоторые вещи понимаешь только после того, как их уже забрали. Сычжуй посмотрел на неё. Не спросил. Только оказался чуть ближе, чем до этого. Вэнь Цин заметила. Конечно, заметила. — Какие имена? — спросила она вместо того, чтобы давить туда, где болело. Сычжуй подумал первым. — Лань Хэ. Лань Ванцзи смотрел на него долго. — Хэ? Сычжуй кивнул. — Временно. Вэй Усянь усмехнулся, но мягко. — Всё равно звучит слишком прилично. Цзинъи сразу сказал: — Конечно, он даже под фальшивым именем звучит как образцовый ученик. — А ты? — спросил Цзинь Лин. Цзинъи задумался с таким видом, будто ему поручили выбрать имя для новой эпохи. — Лань И. Цзинь Лин прищурился. — Просто убрал половину имени? — Это называется элегантная краткость. — Это называется лень. — Тоже стиль. Цзычжэнь тихо сказал: — Тогда я буду Чжэнь. Без фамилии. — Очень скромно, — сказал Цзинъи. — В отличие от тебя, он понимает слово «шифровка», — буркнул Цзинь Лин. — А ты? — спросил Вэй Усянь. Цзинь Лин замолчал. Без красной точки на лбу, без золотых деталей, в чужом тёмном плаще он вдруг выглядел почти незнакомым. Самому себе — тоже. — Не Цзинь, — сказал он наконец. Вэй Усянь ничего не сказал. Цзинь Лин сглотнул. — Не здесь. Уинин кивнула. — Тогда Мо Лин. Он резко посмотрел на неё. — Мо? — Нейтрально. Не Цзинь. Не Вэнь. Не Лань. Не привязано к дороге Цюнци. Пока только завеса. Цзинь Лин повторил почти беззвучно: — Мо Лин. Вэй Усянь почему-то очень резко отвёл взгляд. Мо. В будущем это имя будет связано с его возвращением. Здесь оно ещё было пустым. Почти. — Не нравится, — сказал Цзинь Лин. — Хорошо, — сказала Уинин. — Значит, запомнишь. Цзинъи фыркнул. — Жестоко, но эффективно. Цзинь Лин посмотрел на него. — Лань И. Цзинъи вздрогнул. — Не говори так. Я ещё не привык. — Вот и молчи, пока не привыкнешь. Вэй Усянь взял кисть и записал рядом с настоящими именами новые: **Лань Хэ. Лань И. Мо Лин. Чжэнь. Чжоу Уинин.** Остановился. — А ты имя не меняешь? — спросил он Уинин. — Нет. — Почему? — Мои корни слишком далеко отсюда, чтобы мешать вашей политике. Вэнь Цин посмотрела на неё чуть внимательнее. — Насколько далеко? Уинин спокойно сложила руки в рукава. — Достаточно. Ответ был закрытой дверью. И все это поняли. Вэй Усянь только тихо хмыкнул. — Загадочные приглашённые ученицы издалека. Хуайсан умеет выбирать неприятности. — Он умеет выбирать людей, которые пережили неприятности, — поправила Уинин. Фраза вырвалась слишком быстро. Она замолчала. Вэнь Цин снова ничего не спросила. Только подвинула к ней чашку отвара. — Выпей. — Я не больна. — Ты упряма. Это хуже, потому что не лечится. Цзинъи шепнул: — Она могла бы работать в Гусу Лань. Цзинь Лин ответил: — Гусу Лань бы её боялись. — Мы и так боимся. Вэнь Цин услышала, но на этот раз, кажется, решила помиловать. Позднее, когда с именами было покончено, а пещера начала превращаться из места военного совета в место ночёвки, выяснилось, что спать на Луаньцзане почти так же неприятно, как строить на нём планы. Мест не хватало. Ровной поверхности не хватало. Тёплых одеял не хватало настолько, что слово «одеяло» само по себе начинало звучать как издевательство. Вэнь Цин выдала им грубые покрывала и приказала не жаловаться. Цзинъи продержался почти три вдоха. — Камень впивается мне в спину. — Передвинься, — сказал Цзинь Лин. — Там другой камень. — Познакомься с ним. Может, он лучше. Цзычжэнь уже успел натаскать несколько свёрнутых плащей так, чтобы закрыть самый неровный участок. — Здесь мягче. Цзинъи посмотрел на него с подозрением. — Как ты даже пещеру устраиваешь прилично? — У меня талант к незначительному улучшению катастроф. — Вот это, — сказал Вэй Усянь, устраиваясь у стены, — очень полезный талант. На Луаньцзане можно далеко пойти. Цзычжэнь смутился. — Спасибо? — Не благодари. Это тоже звучало как диагноз. Лань Ванцзи остался сидеть почти прямо у входа, будто собирался всю ночь сторожить не только пещеру, но и каждую дурную мысль Вэй Усяня. Вэй Усянь смотрел на него с мучительным весельем. — Лань Чжань, ты правда собираешься так спать? — Мгм. — Это не сон. Это угроза с закрытыми глазами. — Спи. — Ты даже приказываешь отдыхать так, будто задерживаешь преступника. — Вэй Ин. — Всё, сплю. Он не спал. Разумеется. Но лёг на бок, будто это могло кого-то обмануть. Уинин сидела чуть дальше, пытаясь расстелить плащ так, чтобы не чувствовать каждый камень отдельно. Получалось плохо. Тело давно посылало ей предупреждения: сначала тяжестью в руках, потом холодом под рёбрами, потом странной пустотой в голове. Она всё это игнорировала. Как обычно. Сначала надо было закончить разговор. Потом имена. Потом проверить, где будет стоять Цзинь Лин. Потом убедиться, что Цзинъи не оставил ленту где попало. Потом… — Уинин. Сычжуй сказал её имя негромко, но она всё равно вздрогнула. — Что? Он сидел рядом. Не слишком близко, но достаточно, чтобы заметить, как она на секунду потеряла равновесие, просто сидя. — Ложись. — Я сейчас. — Нет, — сказал он мягко. — Сейчас. Она посмотрела на него. Он смотрел в ответ своим невозможным спокойным взглядом человека, который не будет давить, но и не отступит. — Ты сейчас звучишь как я, — сказала она. — Тогда тебе должно быть понятно, что спорить бессмысленно. Цзинъи где-то рядом сонно пробормотал: — Они опять. Цзинь Лин отозвался не открывая глаз: — Смирись. Уинин хотела ответить что-то сухое. Хотела сказать, что всё в порядке. Хотела просто лечь сама, чтобы не устраивать из этого событие. Но когда попыталась подняться, мир вдруг провалился вбок. Не резко. Почти вежливо. Словно тело наконец нашло момент и сказало: хватит, теперь моя очередь решать. Сычжуй подхватил её первым. Не обнял, не схватил так, чтобы лишить движения. Просто подставил плечо и руку ровно так, чтобы она не упала, но могла сделать вид, что ещё держится сама. Это было настолько деликатно, что почти разозлило. — Я в порядке, — сказала она. Вэй Усянь где-то из темноты тихо фыркнул. — О, это моё любимое «в порядке», после которого человек обычно падает. — Вы должны были спать. — Я духовно сплю. Тело случайно слушает. Вэнь Цин оказалась рядом почти сразу. Никакой паники, только сухая собранность. Она взяла Уинин за запястье, проверяя пульс. — Переутомление. Истощение ци. Холод. И упрямство. — Последнее точно диагноз? — слабо спросила Уинин. — В твоём случае — главный. Цзинъи приподнялся на локте. — Она будет жить? — Если вы все замолчите и дадите ей лечь, шансы вырастут, — сказала Вэнь Цин. Цзинъи мгновенно лёг обратно. — Молчу. Лечебно молчу. Вэнь Цин помогла Сычжую уложить Уинин на более ровное место. Вернее, командовала, а Сычжуй выполнял раньше, чем она успевала закончить. Подложить свернутый плащ под плечи. Убрать мокрый край ткани. Дать отвар. Не позволить ей снова сесть. — Вы сговорились? — пробормотала Уинин. Сычжуй поправил край покрывала у её плеча. — Нет. Вэнь Цин сказала: — Просто у некоторых ещё работает здравый смысл. Уинин хотела усмехнуться, но получилось только закрыть глаза. Вэнь Цин немного тише спросила: — Давно привыкла падать только после того, как все остальные уже в безопасности? Уинин не открыла глаз. — Дурная привычка из дома. Тишина рядом стала осторожной. Слишком осторожной. Она поняла, что сказала больше, чем хотела. — Дом далеко, — добавила она. — Не ищите его на ваших картах. — Я и не собиралась, — сухо сказала Вэнь Цин. Но голос у неё стал мягче. Сычжуй сидел рядом. Уинин чувствовала это, даже не открывая глаз. Его присутствие было тихим, ровным, без требования. Не «я спасаю». Не «я держу». Просто «я здесь». И от этого почему-то стало легче. Опасно легче. Она попыталась пошевелить рукой, чтобы поправить покрывало, но пальцы вместо этого зацепились за край его рукава. Сычжуй не двинулся. Только осторожно опустил ладонь рядом, не накрывая её пальцы полностью — давая возможность отпустить в любой момент. Она не отпустила. Цзинъи увидел это. Открыл рот. Цзинь Лин, не открывая глаз, сказал: — Скажешь хоть слово — я тебя накрою этим колючим плащом с головой. Цзинъи закрыл рот. Цзычжэнь улыбнулся в темноте. Вэй Усянь, конечно, тоже всё заметил. Но впервые за вечер не стал шутить. Только посмотрел на Лань Ванцзи — быстро, почти неосознанно. Лань Ванцзи уже смотрел на Сычжуя. И в его взгляде было не любопытство. Не оценка. Что-то тише. Как будто он увидел взрослого юношу, который ещё не был его сыном в этом времени, но уже умел заботиться так, как заботятся люди, выросшие в доме, где любовь редко была громкой. Вэй Усянь лег обратно, повернувшись к стене. — Лань Чжань, — сказал он совсем тихо. — Мгм. — Он правда хороший. Лань Ванцзи ответил не сразу. — Да. Сычжуй услышал. Уинин, кажется, тоже, уже проваливаясь в сон. Она не знала, когда именно тепло отвара, усталость, боль в костях и тихое присутствие рядом перестали быть отдельными вещами и стали просто темнотой. Последняя мысль была странной, почти чужой. Не о засаде. Не о зеркале. Не о дороге, которую завтра им придётся исказить обратно. А о том, что иногда семья появляется не как удар молнии и не как клятва. Иногда она просто садится рядом на холодном камне и молчит, пока ты наконец можешь закрыть глаза. В пещере постепенно стихли голоса. Цзинъи ещё раз пожаловался на камень, но уже шёпотом. Цзинь Лин сказал ему заткнуться, тоже шёпотом. Цзычжэнь пододвинул к ним край лишнего плаща, делая вид, что просто переворачивается. Вэнь Нин остался у входа, тихий и неподвижный, страж Луаньцзана, ребёнка и всех, кто спал внутри. Вэнь Цин сидела ещё долго, пока не убедилась, что Уинин дышит ровно. Лань Ванцзи не спал. Вэй Усянь тоже. Но хотя бы никто из них не был один. А снаружи Луаньцзан лежал в тумане и сырости, храня в себе дорогу, которую завтра им предстояло пройти не так, как было написано.