Скажи, если не надо

Утро началось с головной боли. Гермиона почти не спала — припоминала и записывала манеры Оливии, её излюбленные выражения и жесты. Сейчас, стоя у зеркала в одной сорочке, Гермиона не могла поверить, что согласилась на такую авантюру. Она попыталась изобразить самую сладкую из возможных улыбок. Получился кошмар. Гермиона покосилась на часы. Без десяти десять. Пора. Она быстро оделась в блузку и юбку, которые ей прислали из редакции. Затем достала склянку с оборотным и бросила в неё три светлых волоса Оливии. Зелье слабо забурлило, выпустив на поверхность большой пузырь. Гермиона глубоко вдохнула и зажмурилась. Впереди у неё час. Целый час, чтобы вытянуть у Драко Малфоя что-то поинтереснее, чем его любимый цвет. Главное, чтобы он не вытянул из неё лишнего. Зелье обожгло горло, а после горячая волна прокатилась по всему телу. В памяти всплыло описание из учебника — ломота в костях, стянутая кожа, тошнота. Но ничего такого не было. Только мягкое тепло и лёгкость. Она открыла глаза. Из зеркала на неё смотрела Оливия. Гермиона подняла руку — отражение в зеркале повторило жест. Пальцы чуть тоньше, длиннее, безупречный маникюр. Она чуть склонила голову, улыбнулась. И на этот раз у неё получилась мягкая, чуть рассеянная улыбка Оливии. — Добрый день, мистер Малфой. Спасибо, что согласились на интервью. Слова прозвучали правильно — с той самой светской, чуть растянутой интонацией, от которой у Гермионы сводило скулы. Она попробовала ещё раз. Получилось даже лучше. Из голоса ушла лишняя резкость. До десяти оставалось пять минут. Гермиона проверила список вопросов, перо и трансгрессировала к стадиону «Уимбурнских Ос». У служебного входа её уже дожидалась молодая ведьма в синей мантии с эмблемой клуба на груди. — Мисс Розье? Рада встрече. Мистер Малфой просил проводить вас на смотровую площадку — он сейчас на разминке. Гермиона кивнула и пошла следом. Стадион внутри был ещё больше, чем снаружи. Трибуны уходили бесконечными ярусами в ярко-голубое небо. Гермиона задрала голову. Высоко над полем парила тёмная точка. Драко Малфой. Он спускался медленно, без спешки, закладывая по спирали виток за витком. Метла слушалась беспрекословно, словно была продолжением его тела. У самой земли он резко затормозил и легко спрыгнул на землю. Все движения были чёткими, выверенными, без единого лишнего жеста. Гермиона сглотнула. Малфой снял перчатки, скинул их на скамью и направился к ней. Форма плотно облегала плечи, волосы, чуть влажные после разминки, блестели на солнце. Когда он подошёл ближе, она заметила тонкий шрам над бровью. В школе его не было. — Оливия, рад вас видеть, — он кивнул, протягивая руку. Голос звучал мягче, чем она помнила. А взгляд прежний — острый, оценивающий, хоть и без прежней мальчишеской злобы. Гермиона ответила на рукопожатие — чужая ладонь легла в чужие пальцы. — Доброе утро, мистер Малфой. Спасибо, что согласились. Я знаю, у вас плотный график перед сборами. — Для старых знакомых у меня всегда найдётся время, — он вдруг усмехнулся и задержал её руку на секунду дольше, чем требовалось. — Пойдёмте наверх. Там не так ветрено и есть отличный кофе. Он развернулся и пошёл к лестнице, ведущей на смотровую площадку. Гермиона на ватных ногах последовала за ним, чувствуя, как бешено колотится сердце. «Это просто адреналин. Я боюсь, что он догадается». Она снова и снова повторяла это про себя, пока они поднимались по винтовой лестнице.

***

Смотровая площадка оказалась небольшой застеклённой комнатой над полем. За окнами тянулись пустые трибуны, небо и тонкие полосы облаков. На низком столике уже дымился кофе. Драко сел напротив неё, расслабленно закинув ногу на ногу. — Итак, Оливия, — произнёс он с той безупречной вежливостью, которая у него всегда звучала почти как насмешка. — Начнём? Гермиона ответила отрепетированной улыбкой. — Когда вы впервые поняли, что можете стать лучшим? Он слегка приподнял бровь. — Когда отец сказал, что квиддич — не профессия для Малфоя. Ответ прозвучал быстро, без паузы. — И вы решили доказать ему обратное? — Я решил заняться именно тем, что раздражало его сильнее всего. — Уголок его рта дрогнул. — Как видите, преуспел. Она записала ответ, чувствуя, как внутри поднимается профессиональный азарт. Кассандра за такой материал удавилась бы прямо на редакционном столе. — Многие считают вас природным талантом. Насколько успех — это талант, а насколько работа? Он повёл плечом. — Талант делает тебя заметным. Всё остальное — дисциплина, характер и нежелание проигрывать. — То есть вы боитесь поражений? На этот раз он посмотрел на неё внимательнее. — Больше, чем стоило бы. Перо в её пальцах дрогнуло. Она торопливо записала ответ и машинально растёрла пятно чернил большим пальцем по ребру ладони. — Люди сначала видят в вас фамилию, а уже потом человека. Вы поэтому одиноки? Что-то едва заметно изменилось в его лице. Губы сжались в тонкую полоску. — Моё одиночество — это выбор, — ответил он. — Но, полагаю, читателям «Пророка» такое понять будет тяжело. — Он взял чашку. У Гермионы неприятно кольнуло под ребрами. — То есть вы держите людей на расстоянии специально? Он поставил чашку на блюдце с аккуратностью, которая почему-то выглядела опаснее любого резкого движения. — Вы сегодня задаёте вопросы, которые обычно не попадают в светскую колонку. Её сердце споткнулось. Но она заставила себя улыбнуться. — Возможно, мне захотелось написать что-то интереснее обычного. — Вот как. Он произнёс это ровно, вежливо — и всё же у неё появилось отчётливое ощущение, что она только что ступила на тонкий лёд. Она быстро опустила взгляд в блокнот. — О чём вы жалеете больше: о своих ошибках или о несделанном? На этот раз он не ответил сразу. Смотрел на неё слишком долго. — О разговорах, которые стоило закончить раньше. У неё пересохло во рту. — С кем? Его взгляд медленно скользнул по её лицу. — С людьми, которые продолжают задавать вопросы, хотя давно понимают, что пора остановиться. По коже головы пробежал холодок. Он знает? Но вместо того чтобы сменить тему, она услышала собственный голос: — Вам бывает одиноко? Тишина. Он смотрел на неё так долго, что она уже пожалела о вопросе. А потом очень спокойно сказал: — Твои волосы темнеют, Грейнджер. Мир рухнул вниз. Она резко вскинула руку к виску — машинально, бесполезно. Пальцы коснулись каштановой пряди и замерли. Несколько секунд она просто сидела, не в силах двинуться. Потом медленно опустила ладонь на колено. — Ты давно понял? Он откинулся в кресле. — Минут через пять заподозрил, что что-то не так. А когда ты назвала меня «мистер Малфой»... — На этот раз его усмешка была почти настоящей. — Оливия может себе позволить называть меня по имени. И она, в отличие от тебя, не размазывает чернила по пальцам так, будто только что дралась с пером. Гермиона прикрыла глаза. — Почему не остановил? — Мне было любопытно, как далеко ты зайдёшь. Он поднялся. Медленно обошёл стол и остановился рядом с ней. Так близко, что она уловила его запах — чуть солоноватый аромат нагретой на солнце кожи. — Улыбка. Чужие духи. Скрещённые лодыжки... — Он наклонился ближе. — Почти убедительно. Гермиона вспыхнула — не от смущения, от того, что он перечислял её уловки, как будто изучал специально. Она не просто прокололась. Он её разглядывал. — Почти? — Почти. — Его голос стал тише. — Но Оливия никогда не смотрит людям в глаза, когда задаёт вопросы. А ты смотрела так, будто собиралась вскрыть мне череп и проверить, что внутри. Прямо как в школе. У неё вырвался нервный смешок. — Значит, ты просто сидел и смотрел, как я позорюсь? — Нет. Я ждал, когда ты перестанешь притворяться. Он выпрямился. И улыбка исчезла. — Потому что, хоть это и было забавно, ты использовала Оборотное, чтобы солгать мне в лицо. Вот теперь в голосе действительно была холодность. Не игра. Не флирт. — Если бы я пришла как Гермиона Грейнджер, — сказала она, — ты бы не подпустил меня и на десять футов. — Возможно. — Значит, у меня не было выбора. — Выбор есть всегда. — Он произнёс это спокойно, но жёстко. — Но ты повела себя, как настоящая журналистка. Да, Грейнджер? Она сжала блокнот. Ей не хотелось думать, сколько в его словах правды. — И что теперь? — Теперь публикации не будет. Она резко поднялась. — Это лучший материал, который ты давал кому-либо за годы, и ты это знаешь. — Знаю. — Тогда не веди себя как ребёнок. Его брови чуть поднялись. — Ты сам отвечал. Сам продолжал разговор. Сам мог закончить его в любую секунду. Не делай вид, будто я одна виновата в том, что интервью получилось настоящим. Он долго смотрел на неё, потом отвернулся к окну. Уперев ладонь в стекло, несколько секунд молчал. — Забавно, — произнёс он наконец. — Материал обо мне вдруг оказался достаточно важным для журналистки, которая обычно спасает мир по одной колонке за раз. Гермиона нахмурилась. — К чему ты ведёшь? Он обернулся. — К тому, что если ты действительно считаешь этот материал стоящим, подпишись под ним сама. На секунду она решила, что ослышалась. — Ты хочешь, чтобы под статьёй стояло моё имя? — Именно. Не Оливия Розье. Не «редакция Пророка», а Гермиона Грейнджер. — Иначе? — Иначе я расскажу, каким способом редакция получает эксклюзивы. — Это шантаж. — Это цена моих ответов. Я всё ещё могу рассказать про свой любимый цвет и десерт. Повисла тишина. Где-то далеко под ними эхом разнёсся чей-то голос. — Хорошо, — сказала она наконец. — Договорились. Его лицо едва заметно смягчилось. Он всё ещё был зол — это выдавали напряжённые плечи и слишком прямая спина, — но прежней жёсткости во взгляде уже не было. — Оставь оставшиеся вопросы. Ответы пришлю совой. — Я думала, у тебя нет времени. — Ты плохо меня знаешь. Она собрала блокнот и пошла к двери. У порога остановилась. — Малфой. — Грейнджер. — Если сова не долетит к вечеру, я напишу, что захочу. Он снова отвернулся к окну. — Долетит. Я Малфой. У нас совы не опаздывают. Она вышла, закрыла за собой дверь и только в коридоре позволила себе прислониться к стене. Сердце колотилось так, будто она не брала интервью, а пережила дуэль. И хуже всего было то, что ей уже хотелось, чтобы эта сова действительно прилетела.