Съел биджу — воспитывай джинчурики

На следующий день Наруко проснулась с деревянным лисом под щекой. Лис, как и ожидалось, оказался плохой подушкой. Твёрдый. Угловатый. С тупой мордой. Короче, по мнению Наруко — идеальный. Она открыла глаза, поморщилась, осторожно вытащила игрушку из-под лица и сонно уставилась на неё. — Маленький Курама, — пробормотала она хриплым после сна голосом, — ты слишком костлявый. Я, лежавший по ту сторону печати, медленно поднял голову. Я предупреждал. Наруко дёрнулась, потом улыбнулась и прижала игрушку к груди. — Зато красивый. У него один хвост и лицо, будто он понял математику, но неправильно. — Ты просто завидуешь, потому что он может выходить наружу. Я открыл пасть. Закрыл. Посмотрел на систему. [Самооценка пользователя: -2.] — Не записывай это. [Поздно.] Настоящий Курама где-то глубоко фыркнул. Тебя победила деревяшка. — Тебя съел человек без тела. Не начинай. Он замолчал. Приятно, когда аргументы всё ещё работают. Наруко тем временем села на кровати, обняв игрушку обеими руками. Утренний свет пробивался через грязноватое окно, ложился на пол бледными полосами и делал её комнату чуть менее пустой. Чуть. На столе стоял пакет с продуктами. Свежий. Аккуратно завязанный. Хлеб, молоко, яйца, немного овощей, даже яблоко. Наруко заметила его не сразу. Сначала потёрла глаза, потом зевнула так широко, будто собиралась проглотить половину мира, и только потом замерла. — Это… моё? Я тоже посмотрел на пакет через смутную связь. Похоже. Она осторожно слезла с кровати, подошла к столу и ткнула пакет пальцем. Ничего не взорвалось. Тогда она ткнула ещё раз. — Вдруг ошиблись? Могли. — Тогда надо вернуть? Надо узнать, откуда он. Наруко нахмурилась. — А если от дедушки Хокаге? Тогда он мог бы написать записку. Она заглянула под пакет, потом за чайник, потом почему-то в кружку. Записки не было. — Может, записка невидимая? Может, взрослые опять решили, что дети умеют читать мысли. Наруко хмыкнула и потянулась к яблоку. Я хотел сказать: “подожди”, но не успел. Она подняла яблоко к свету, внимательно осмотрела и вдруг серьёзно спросила: — Курама, а еда может быть плохой, если выглядит хорошей? Вопрос был слишком взрослым для пятилетнего ребёнка. Я почувствовал, как внутри меня привычно шевельнулась злость, но на этот раз она не вспыхнула. Просто подняла голову, посмотрела на яблоко и села рядом, как сторожевой пёс. Может. Наруко опустила руку. — Значит, не есть? Сначала проверим. — Как? Хороший вопрос. Я был древним биджу с чакрой, которой можно было разнести крепостную стену, но экспертной лаборатории внутри печати у меня не имелось. Система появилась сбоку. [Доступна базовая проверка через чакровую реакцию носителя.] — Переведи с системного на человеческий. [Понюхать. Подержать. Если станет плохо — не есть.] — Гениально. [Система старалась.] — Не перетрудилась. Наруко тем временем всё ещё ждала ответа. Она стояла перед столом в слишком большой пижаме, с растрёпанными волосами и яблоком в руке, будто держала улику на судебном процессе. Понюхай. Потом подержи немного. Если почувствуешь странное — отложи. Она послушно поднесла яблоко к носу. — Пахнет яблоком. Это уже подозрительно. — Курама. Ладно. Держи. Она зажала яблоко в ладонях и замерла. Несколько секунд ничего не происходило. Комната была тихой. Только где-то за стеной скрипнула половица, а с улицы донёсся далёкий шум просыпающейся деревни. Наруко осторожно улыбнулась. — Кажется, нормальное. Тогда помой. Она посмотрела на яблоко. Потом на раковину. Потом снова на яблоко. — А если я очень голодная? Тем более помой. — Ты строгий. Я видел, что ты хотела пить вчерашнее молоко. Я теперь имею право. Она вздохнула так драматично, будто я разрушил её мечты, но яблоко всё-таки помыла. [Навык носителя: “Выживание в быту” +1.] — Добавь: “не спорит с лисом насчёт еды”. [Слишком нереалистично.] Наруко откусила яблоко и замерла. Настроение у неё вспыхнуло ярко, почти солнечно. — Сладкое. Я молча смотрел, как она ест. Просто ест яблоко. Обычное. Которое нормальный ребёнок должен был бы воспринимать как обычную еду, а не как маленькое чудо. Настоящий Курама внутри тихо сказал: Поздно. Мало. Я не стал спорить. Потому что снова был согласен. После завтрака Наруко поставила Маленького Кураму на стол, прямо рядом с пустой чашкой. Игрушка смотрела на комнату своей тупой мордой с выражением полного отсутствия мыслей. — Он будет охранять дом, — объявила Наруко. Он деревянный. — Зато храбрый. У него нет выбора. — Значит, точно храбрый. Мне нечего было на это ответить. Система, конечно, ответ нашла. [Логика носителя: детская.] [Эффективность против пользователя: высокая.] — Я заметил. Наруко надела куртку, сунула в карман несколько оставшихся монет и вдруг остановилась у двери. Рука зависла на ручке. Радость от яблока и игрушки ещё была с ней, но под ней шевельнулось другое чувство. Осторожность. Не страх даже. Ожидание, что хороший день может закончиться сразу за порогом. Я почувствовал это и впервые не стал рычать. Вместо этого медленно, очень аккуратно передал мысль: Сегодня мы учимся правилу. Она чуть повернула голову. — Какому? Правилу трёх вопросов. Наруко оживилась. — Это как игра? Почти. Если кто-то взрослый вдруг становится слишком добрым, ты задаёшь себе три вопроса. Она нахмурилась, стараясь запомнить. — Какие? Первый: что он хочет? Второй: почему именно от меня? Третий: могу ли я уйти, если мне не понравится? Наруко молчала. Я почувствовал, что перегрузил её словами. Тогда добавил проще: Кто? Зачем? Можно уйти? Она повторила шёпотом: — Кто… зачем… можно уйти… Да. Если хотя бы один ответ плохой — идёшь к Теучи. Или к Хокаге. Или просто туда, где есть люди. Наруко нахмурилась сильнее. — А если взрослый хороший? Хороший взрослый не обидится, если ребёнок осторожничает. Она задумалась. Это была тяжёлая мысль. В её мире взрослые обижались на неё просто за то, что она стояла рядом с витриной. Ей трудно было поверить, что можно не угождать каждому человеку, который вдруг сказал доброе слово. — А если он скажет, что я плохая, потому что не верю? Тогда он точно не хороший. Наруко посмотрела на деревянного лиса на столе. Потом кивнула. — Кто. Зачем. Можно уйти. [Задание обновлено.] [Текущая подцель: научить носителя базовой подозрительности.] [Комментарий: наконец-то.] — Не радуйся так. [Система ждала этого с первой главы.] Улица встретила Наруко не ненавистью. Хуже. Обычным утром. Люди шли по своим делам. Кто-то открывал лавку, кто-то нёс корзины, кто-то ругался из-за цены на овощи. Деревня жила так, будто вчера не было ни изгнанного ребёнка у витрины, ни дрожащих монет в маленькой ладони, ни деревянного лиса, купленного как победа над целым миром. Для Конохи ничего не изменилось. Для Наруко — изменилось многое. Она шла чуть прямее. Не гордо. Нет. До гордости было далеко. Просто теперь у неё в кармане лежала память: она может заработать. Может купить. Может получить “спасибо”. И если кто-то прогонит её сегодня, вчера всё равно не исчезнет. Это было важно. Она дошла до “Ичираку” и остановилась у входа. Внутри уже стучала посуда, шипел пар, пахло бульоном. Теучи что-то говорил Аяме, а та отвечала ему таким голосом, каким отвечают дочери, когда отец в пятый раз объясняет очевидное. Наруко переминалась с ноги на ногу. Заходи. — А если они заняты? Тогда скажут. Нормальные люди умеют говорить без шипения. Она фыркнула. — Ты шипишь. Я не человек. — Удобно. Она отодвинула занавеску. — Доброе утро… Аяме обернулась первой. — О, Наруко! Доброе. Ты рано. Наруко тут же спрятала руки в рукава. — Я могу уйти, если мешаю. Теучи выглянул из-за стойки с половником в руке. — Если бы ты мешала, мы бы так и сказали. А раз не сказали — значит, не мешаешь. Я отметил. Хороший ответ. [Белый список: Теучи +1.] Наруко подняла глаза. — Правда? Аяме присела перед ней, чтобы быть ниже ростом. — Правда. Но сегодня ящиков таскать не надо. Папа после вчерашнего решил, что использовать пятилетнего ребёнка как грузчика — сомнительная бизнес-стратегия. — Мне почти шесть, — возразила Наруко. — Тогда почти сомнительная, — серьёзно сказала Аяме. Наруко хихикнула. Теучи поставил перед ней стакан воды. — Сначала пей. Потом, если хочешь, можешь помочь разложить палочки. За деньги — нет, работы мало. За спасибо — да. Наруко посмотрела на стакан. Потом на меня, хотя видеть не могла. Я почувствовал вопрос. Кто? Она едва заметно кивнула. Теучи. Зачем? Она посмотрела на стакан. — Потому что… пить надо? Теучи моргнул. — В целом да. Аяме прикрыла улыбку ладонью. Можно уйти? — передал я. Наруко громко спросила: — Если я не захочу, можно не пить? В лавке стало тихо. Теучи несколько секунд смотрел на неё, потом осторожно поставил второй стакан рядом. — Можно. Но если ты хочешь, можешь выбрать другой стакан. Вдруг этот тебе не нравится. Наруко просияла, будто прошла сложный экзамен. — Я этот хочу. И выпила. Я молча занёс Теучи ещё на одну строчку выше в голове. Настоящий Курама недовольно заворчал: Он просто дал воду. — Он дал ей право отказаться. Мелочь. — Для неё нет. Наруко помогла разложить палочки. Не за деньги. За спасибо. И это тоже оказалось важным. Потому что вчера она узнала, что труд можно обменять на монеты. А сегодня — что иногда можно помочь просто так и не быть использованной. Аяме поправляла её мягко, но без сюсюканья. — Не так быстро, Наруко. Палочки не убегут. — А вдруг убегут? — Тогда я уволюсь. Я не готова работать в лавке, где палочки умнее меня. — Курама говорит, что система уже такая. Аяме зависла. Я тоже. — Наруко, — медленно сказал я внутри, — может, не надо пересказывать всё? Она прикрыла рот ладонью. — Ой. Система вспыхнула: [Репутация системы среди гражданских: под угрозой.] — У тебя была репутация? [Система надеялась.] Аяме, к счастью, не стала расспрашивать. Только улыбнулась. — Передай Кураме, что если он знает умные палочки, пусть пришлёт. Нам иногда не хватает работников. Наруко серьёзно кивнула. — Он не может. Он за решёткой. Аяме на мгновение стала тише. Совсем чуть-чуть. Потом аккуратно сказала: — Тогда пусть пока командует оттуда. У него неплохо получается. Я отвернулся. Снова вода в глаз. Проклятая канализация. К полудню Наруко вышла из “Ичираку” в хорошем настроении. Это, как выяснилось, было опасно. Потому что счастливого ребёнка легче заметить. И легче захотеть использовать. Она шла по улице, сжимая в руке маленькую бумажную салфетку. Аяме дала ей её просто так — “для Маленького Курамы, чтобы не пылился”. Наруко восприняла это с такой серьёзностью, будто получила свиток секретной техники. Я уже почти расслабился. Ошибка. У поворота к тренировочным площадкам её окликнули: — Наруко Узумаки? Голос был спокойный. Слишком спокойный. Наруко остановилась. Мужчина стоял возле стены, в простой тёмной одежде без ярких знаков. Не старик. Не торговец. Не обычный прохожий. Лицо незапоминающееся, улыбка аккуратная, руки открыты. Вот только чакра у него была тихая. Слишком тихая. Как вода под тонким льдом. Я внутренне напрягся. [Внимание.] [Объект: неизвестный шиноби.] [Риск: скрытый.] [Рекомендация: не подходить.] Наруко сжала салфетку. — Да? Мужчина улыбнулся чуть шире. — Не бойся. Я не сделаю тебе ничего плохого. Вот тут мне сразу захотелось сделать ему что-нибудь плохое. Потому что хорошие взрослые редко начинают разговор словами “не бойся”. Обычно так говорят люди, которые уже знают, что их стоит бояться. Правило. Наруко едва заметно выпрямилась. — Кто вы? Мужчина моргнул. Совсем на миг. Не ожидал. — Просто шиноби деревни. Мне поручили убедиться, что с тобой всё хорошо. Хорошо. Уверенный тон. Расплывчатый ответ. Запах вранья. Зачем? Наруко сглотнула. — Зачем? — Ты особенная девочка, Наруко. О тебе нужно заботиться. Она чуть нахмурилась. Раньше от такой фразы она, возможно, потянулась бы к нему. Потому что “заботиться” звучало вкусно для ребёнка, которого чаще обходили стороной. Но теперь у неё было три вопроса. И лис в голове. И деревянный уродец дома. — Дедушка Хокаге знает? — спросила она. Мужчина мягко рассмеялся. — Конечно. В деревне всё делается ради твоей безопасности. Ответил не на вопрос. Я оскалился. [Риск повышен.] Можно уйти? Наруко отступила на полшага. — Мне надо в “Ичираку”. — Подожди. Это недолго. Он сделал шаг к ней. Маленький. Вежливый. Наруко отступила ещё на один. Мужчина остановился, но улыбка стала тоньше. — Я просто хочу задать пару вопросов о твоих снах. Ты ведь видишь лиса? Внутри меня стало холодно. Не ярко-красно. Не бурно. Холодно. Настоящий Курама поднял голову. Лжец. — Вижу. Опасность. — Знаю. Система молча открыла окно: [Канал связи усилен через эмоциональный якорь.] [Предмет: Маленький Курама.] [Возможность: короткая передача.] Я не стал думать. Я передал Наруко одно чувство. Не страх. Не ярость. Ясность. Уходи. Наруко резко развернулась. Мужчина двинулся следом. — Наруко, не нужно убегать. Я же сказал, я хочу помочь. Она ускорилась. — Мне нельзя разговаривать с незнакомыми. — Я не незнакомый. Я шиноби Конохи. — Тогда скажите дяде Теучи, кто вы. Мужчина остановился. Вот теперь улыбка исчезла. Всего на секунду. Но я увидел. Наруко тоже, кажется, почувствовала. Она побежала. Не панически. Не с криком. Просто маленькие ноги застучали по дороге, салфетка зажалась в кулаке, куртка хлопнула по бокам. Мужчина не побежал за ней. И это было хуже. Потому что значит — он не хотел шума. Хорошо. Значит, шум был оружием. Громче. Наруко вдохнула и крикнула: — Дядя Теучи! Не самый грозный боевой клич. Но сработал лучше, чем половина техник в этом мире. Из-за занавески “Ичираку” высунулась Аяме. — Наруко? Та влетела в лавку, почти споткнулась, но удержалась за край стойки. — Там человек. Он спрашивал про лиса. Теучи вышел сразу. Без вопросов. Без “а может, тебе показалось”. Просто взял полотенце, вытер руки и посмотрел на улицу. Мужчины уже не было. Аяме опустилась рядом с Наруко. — Дыши. Медленно. Вот так. Вдох — и выдох. Курама, если ты там командуешь, не ори ей в голову, хорошо? Я застыл. Я не ору. Наруко между вдохами выдавила: — Он говорит, что не орёт. — Конечно не орёт, — сказала Аяме. — Все мужчины так говорят. Я медленно повернул голову к системе. [Комментарий: пользователь получил коллективное замечание.] — Я биджу. [Это не помогло.] Теучи вернулся в лавку с лицом, которое уже не было просто добрым. Серьёзным. — Как он выглядел? Наруко описала как смогла: тёмная одежда, спокойный голос, “улыбался неправильно”. Для взрослого описание почти бесполезное. Для меня — достаточно. Для системы тоже. [Папка “Коноха суёт нос” обновлена.] [Подпапка создана: “Слишком добрые незнакомцы”.] Теучи присел перед Наруко. — Ты хорошо сделала, что пришла сюда. Наруко подняла глаза. — Правда? — Правда. Если взрослый не хочет назвать имя и зовёт ребёнка поговорить о странных вещах — от такого взрослого надо уходить. Даже если он улыбается. Она молчала. Потом прошептала: — А если он был от Хокаге? Теучи на секунду задержал дыхание. Умный. Понял, что вопрос не простой. — Тогда Хокаге сможет прислать кого-то открыто. Или позвать тебя сам. Нормальный приказ не прячется в переулке. Я запомнил эту фразу. Слышала? Наруко кивнула. — Нормальный приказ не прячется в переулке. [Правило добавлено в память носителя.] — Хорошее правило. [Удивительно, но да.] Вечером Хирузен узнал. И в этот раз я почувствовал не только доклад. Я почувствовал напряжение. То самое, которое появляется, когда старый человек понимает: кто-то полез в его закрытый ящик. Кабинет был тише обычного. АНБУ стоял на одном колене. — Мы не нашли его, Хокаге-сама. — Маска? — Не было. — Повязка? — Скрыта или отсутствовала. Хирузен медленно постучал пальцами по столу. — Кто видел? — Только Наруко. Теучи и Аяме видели последствия, но не самого человека. Старик закрыл глаза. Я почти слышал, как у него в голове перебираются варианты. Совет. Старейшины. Данзо. Просто слишком любопытный шиноби. Или кто-то ещё хуже. — Усилить наблюдение, — сказал Хирузен. — Незаметно. Без давления на ребёнка. И передайте Теучи мою благодарность. АНБУ исчез. Хирузен остался один. Он долго сидел, глядя на дым от трубки, которую так и не закурил. Потом тихо сказал: — Что же ты такое делаешь, Курама? Я оскалился в темноте внутреннего мира. — Воспитываю ребёнка, старик. Кто-то же должен. Настоящий Курама хмыкнул. Опасный взрослый заметил другого опасного взрослого. Забавно. — Ты про Хирузена? Про всех. — Циник. Живой. — Запечатанный. Он раздражённо зарычал. Победа. Небольшая, но приятная. Наруко уснула поздно. Слишком много было за день: вода в “Ичираку”, палочки, странный мужчина, бегство, Аяме, которая сказала “дыши”, и Теучи, который не спросил “что ты натворила”, а сразу вышел посмотреть. Когда она пришла во внутренний мир, Маленький Курама снова был с ней. Но на этот раз она не смеялась. Она села у решётки, положила игрушку на колени и долго гладила пальцем его кривое ухо. Я не торопил. Иногда тишина — это не пустота. Иногда это место, где ребёнок собирает себя обратно. — Курама, — сказала она наконец, — он был плохой? — Не знаю. Она подняла глаза. — Но ты сказал уходить. — Потому что он был опасный. — А опасный — это не плохой? Я задумался. Хороший вопрос. Слишком хороший для почти шестилетнего ребёнка. — Не всегда. Нож опасный, но им можно резать хлеб. Огонь опасный, но он греет. Я опасный. — Но ты не плохой. Я помолчал. — Я стараюсь. Она нахмурилась. — Тогда он тоже мог стараться? Вот за это я уважал её уже сейчас. Её мир не был добрым, но она всё равно пыталась не складывать людей в простые коробки. Плохой. Хороший. Монстр. Герой. Возможно, именно поэтому из неё могло вырасти что-то лучшее, чем очередной шиноби с красивыми словами и грязными руками. — Мог, — сказал я. — Но даже если человек не плохой, ты не обязана рисковать собой, чтобы это проверить. Наруко сжала игрушку. — Потому что я маленькая? — Потому что ты живая. И твоя безопасность важнее чужого удобства. Она медленно повторила: — Моя безопасность важнее… — Да. — Даже если взрослый обидится? — Особенно если взрослый обидится. Наруко задумалась. Потом спросила: — А если ты обидишься? Я опустил голову ближе к решётке. — Тогда ты скажешь: “Курама, ты огромный взрослый лис, сам справишься со своими чувствами”. Она уставилась на меня. А потом очень серьёзно произнесла: — Курама, ты огромный взрослый лис, сам справишься со своими чувствами. Система вспыхнула так ярко, будто ждала этого всю жизнь. [Получен удар воспитанием.] [Источник: носитель.] [Эффект: критический.] — Я сам попросил. [И всё равно смешно.] Наруко впервые за вечер улыбнулась. Не широко. Но по-настоящему. — Так можно говорить? — Только если я действительно веду себя как идиот. Она оживилась. — А если часто? — Наруко. — Что? — Не радуйся так. — Я не радуюсь. Я готовлюсь. Настоящий Курама тихо фыркнул. Она опасна. — Да. И я, к своему ужасу, сказал это с гордостью. Мы устроили вторую тренировку. Не самоконтроля. Не чакры. Не боя. Тренировку “что делать, если взрослый ведёт себя странно”. Я нарисовал когтем на мокром полу три кривых круга. — Первый круг — люди, которым можно подходить сразу. Пока их мало. Теучи. Аяме. Хокаге — с оговорками. — С какими оговорками? — Он старый, политик и носит смешную шапку. — Это плохие оговорки? — Это серьёзные оговорки. Наруко кивнула так, будто записала это в голове. — Второй круг — люди, с которыми можно говорить, но не уходить с ними. Продавцы, соседи, шиноби на улице, дети постарше. — Даже если они улыбаются? — Особенно если улыбаются слишком долго. — А как понять слишком долго? Я попытался улыбнуться. Учитывая, что у меня была морда демонического лиса, получилось, вероятно, не очень педагогично. Наруко отшатнулась. — Вот так? — Да. Примерно. [Педагогический метод: травматичный, но наглядный.] — Убери комментарий. [Нет.] Я провёл третий круг. — А третий — люди, от которых ты уходишь. Те, кто зовёт в переулок. Те, кто говорит “это секрет от Хокаге”. Те, кто просит рассказать про меня. Те, кто трогает тебя без разрешения. Те, кто говорит, что ты должна слушаться, потому что ты плохая. Лицо Наруко стало серьёзным. — А если они сильные? — Тогда кричишь. — Просто кричу? — Громко. Некрасиво. Так, чтобы всем стало неудобно. Она задумалась. — А если скажут, что я невоспитанная? — Невоспитанные дети иногда выживают лучше, чем удобные. Наруко помолчала. Потом вдруг спросила: — А ты был удобным? Внутри меня стало тихо. Странный вопрос. Неожиданный. Я мог бы пошутить. Сказать, что человек, который съел Кураму, по определению был неудобным. Но она спрашивала не про это. Может, сама не понимала, но спрашивала. — Не знаю, — сказал я честно. — В прошлой жизни я часто молчал, когда надо было говорить. Соглашался, когда не хотел. Терпел, когда можно было уйти. Наруко смотрела внимательно. — И тебе было плохо? — Иногда. — Тогда я не буду удобной. Сказала просто. Без пафоса. Как решение. Я почувствовал, как система молча записала это куда-то очень глубоко. [Ключевая установка носителя: “Я не обязана быть удобной”.] Я посмотрел на эти слова и впервые не стал шутить. — Хорошо, — сказал я. — Но будь умной. Неудобная и глупая — быстро получает проблемы. Неудобная и умная — сама становится проблемой. Наруко улыбнулась. — Я буду проблемой? — Для правильных людей — да. Она обняла Маленького Кураму. — Тогда хорошо. Перед уходом она задержалась у решётки. — Курама. — М? — Сегодня, когда я бежала… я испугалась. — Это нормально. — Но я не плакала. — Плакать тоже нормально. — Я знаю. Но я не про это. Она нахмурилась, подбирая слова. Для неё это было трудно: мысли уже были большими, а слов пока не хватало. — Раньше, когда я боялась, я думала, что я одна. А сегодня я бежала и знала, куда. В “Ичираку”. И ты был тут. И Маленький Курама дома. И… — Она смутилась. — Как будто у меня есть места. Я молчал. Потому что если бы заговорил сразу, голос мог выйти странным. Система тоже молчала. Даже настоящему Кураме хватило ума не портить момент. Наруко посмотрела на три круга, нарисованные на полу. — Это и есть безопасный круг? Я медленно кивнул. — Начало. — Он маленький. — Все хорошие вещи сначала маленькие. — Даже ты? Я фыркнул. — Я никогда не был маленьким. Настоящий Курама вдруг сказал: Был. Я застыл. Он не продолжил. Но в тишине почему-то мелькнул образ: не мой, не человеческий, а чужой. Девять маленьких существ из чакры. Старик с мудрыми глазами. Имя, данное не как клеймо, а как подарок. Курама тоже когда-то был маленьким. До цепей. До Мадары. До клеток. До ненависти. Наруко, конечно, ничего этого не увидела. Но почувствовала, что что-то изменилось. — Курама? — Всё нормально. — Ты врёшь? — Немного. Она подошла ближе и приложила ладонь к решётке. — Тогда не ври сильно. Я медленно поднял лапу и коснулся прутьев с другой стороны одним когтем. Не её руки. Решётки. Между нами всё ещё была печать. Но теперь эта решётка казалась не только клеткой. Иногда она была ещё и границей. Чтобы моя ярость не дошла до неё. Чтобы моя сила не стала её болью. Чтобы я учился быть рядом правильно. — Постараюсь, — сказал я. Наруко улыбнулась. — Хорошо. А завтра я покажу Маленькому Кураме салфетку от Аяме. — У него нет глаз. — У него есть я. И исчезла. Внутренний мир опустел. На полу остались три круга. Вода медленно размывала линии, но я продолжал смотреть на них. Первый круг. Теучи. Аяме. Может быть, Хирузен. Второй круг. Остальная Коноха. Третий круг. Те, кто улыбается слишком правильно. Я не знал, кем был тот мужчина. Но был уверен: он появится снова. Или появится кто-то похожий. Потому что Наруко была не просто ребёнком. Для деревни она была сосудом. Для политиков — риском. Для врагов — оружием. Для меня… Я посмотрел туда, где она исчезла. Для меня она была девочкой, которая утром спорила с яблоком, днём училась задавать вопросы, а вечером решила, что не обязана быть удобной. Система тихо вывела итог. [Итоги дня:] [Носитель проверила незнакомую еду.] [Носитель применила правило трёх вопросов.] [Носитель избежала контакта с подозрительным шиноби.] [Безопасный круг укреплён.] [Новая установка носителя: “Я не обязана быть удобной”.] [Самоконтроль пользователя: 8%.] [Риск чрезмерной опеки: стабильно критический.] — Всего восемь? [Вы мысленно убили подозрительного шиноби семь раз.] — Только семь? [Система округлила вниз.] — Щедро. Настоящий Курама молчал долго. Потом сказал: Ты учишь её не доверять. — Я учу её выбирать, кому доверять. Разница тонкая. — Но важная. Он снова замолчал. Я лёг рядом с решёткой, положив хвосты вокруг себя. Вода тихо касалась лап. Где-то снаружи спала Наруко, а на её столе деревянный лис охранял маленькую квартиру с таким видом, будто действительно мог кого-нибудь остановить. Смешно. Глупо. Но я почему-то был ему благодарен. — Система. [Да?] — Добавь цель. [Формулируйте.] — Узнать, кто подходил к Наруко. [Цель добавлена.] [Название: “Слишком добрая улыбка”.] [Статус: активна.] — И ещё одну. [Формулируйте.] Я посмотрел на размывающиеся круги. — Сделать так, чтобы её безопасный круг рос. Медленно. Безопасно. Но рос. [Цель уже существует.] — Тогда измени описание. [Новое описание?] Я подумал. — Наруко должна знать не только куда бежать. Но и куда возвращаться. Система замолчала. Потом аккуратно вывела: [Долгосрочная цель обновлена.] [“Безопасный круг”: создать для носителя места и людей, к которым можно возвращаться.] Я закрыл глаза. Впервые за долгое время тишина внутреннего мира не казалась пустой. Она казалась сторожевой. И если кто-то с неправильной улыбкой решит снова подойти к Наруко… Что ж. У неё теперь есть правило трёх вопросов. А у меня — список. И девять хвостов терпения. Пока терпения.