Илиада.

***

Старая промзона встречала Чонгука тишиной. Он шёл по знакомому маршруту, не включая фонарик, ноги помнили дорогу лучше, чем глаза. Пятнадцать лет они приходили сюда. Сначала мальчишками, сбегавшими из кадетского интерната. Потом патрульным и архивариусом, которые не могли позволить себе встречаться на людях. Каждый шаг отдавался в груди глухим эхом. Чонгук знал здесь каждую трещину в асфальте, каждый проржавевший лист железа. Знал, где скрипнет дверь, если её открыть слишком быстро, и где лучше переступить, чтобы не оставить следов в пыли. Он остановился у входа в цех. Посмотрел на часы. 21:55. Пришёл раньше. Всегда приходил раньше — с тех пор, как они были подростками и он боялся, что Тэхён уйдёт, не дождавшись. Чонгук прислонился к стене, закрыл глаза. В голове крутилось — задержание. Омега, который смотрел на него, пока его уводили. Чонгук видел его лицо, ему было не больше двадцати, может, даже меньше. Не старше Тэхёна. Тот взгляд — не злой, не испуганный даже. Усталый. Так смотрят люди, которые уже знают, что надежды нет. Чонгук открыл глаза, встряхнул головой. Не сейчас. Сейчас он здесь, чтобы забыть. Чтобы просто посидеть рядом с человеком, который всегда заставлял его чувствовать, что он ещё не превратился в машину. В солдата, который выполняет приказы и не спрашивает, почему. Шаги послышались за минуту до того, как Тэхён появился в проёме. Чонгук посмотрел на него и сразу понял: сегодня не получится «просто посидеть». Тэхён выглядел иначе. Бледнее обычного лицо почти сливалось с серым светом, который просачивался из пустыря. Тени под глазами стали глубже, будто он не спал несколько суток. И что-то в его движениях напряжённое, сжатое говорило о том, что он несёт на плечах груз, который вот-вот сломает его. — Ты рано, — сказал Чонгук. — Ты тоже рано. Голос Тэхёна звучал не так, как всегда. В нём не было той лёгкой усмешки, которая всегда пряталась между слов. Только усталость. И что-то ещё то, чего Чонгук не мог определить. Тэхён прошёл внутрь. Чонгук за ним. В цехе было холодно, пахло ржавчиной, бетонной пылью и чем-то ещё неуловимым, чужим. Чонгук не придал этому значения. Они сели на подоконник широкого окна, выходящего на пустырь. Чонгук достал из рюкзака термос, налил чай в крышку, протянул Тэхёну. Тот принял, но не пил. Просто держал в руках, глядя на тёмную жидкость, которая чуть колыхалась, потому что его пальцы дрожали. — Ты выглядишь усталым, — сказал Тэхён. — Я всегда выгляжу усталым. — Сильнее обычного. Чонгук не ответил. Он смотрел на профиль Тэхёна, пытаясь прочитать его лицо. Пятнадцать лет он учился этому. Пятнадцать лет он знал, когда Тэхён врёт, когда боится, когда делает вид, что всё в порядке. Сейчас не получалось. Словно перед ним сидел чужой человек в знакомой оболочке. — Ты помнишь, — Тэхён начал, не поднимая глаз, — как мы в первый раз сюда пришли? — Нам было двенадцать, — Чонгук почувствовал, как что-то внутри сжалось. Он не любил вспоминать прошлое. Слишком больно. — Ты украл печенье из столовой. — А ты боялся, что нас поймают. Стоял на стреме и трясся, как заяц. — Я до сих пор боюсь. Тэхён усмехнулся. Коротко. Почти без звука. Но усмешка не коснулась глаз. — А зря. Поймать нас уже некому. Повисла тишина. Долгая. Неловкая. Непохожая на те, что были раньше. Раньше они могли молчать часами, и это молчание было тёплым, как одеяло, в которое заворачиваешься холодной ночью. Сейчас оно давило. Чонгук ждал. Что-то подсказывало ему, не торопить. Не спрашивать «что случилось?», потому что ответа он всё равно не получит. Тэхён поставил кружку на подоконник. Повернулся к Чонгуку. Сделал глубокий вдох, тот самый, которым пользовался, когда нужно было успокоиться. Чонгук знал этот жест. Раньше он означал: «я справлюсь, не лезь». Сейчас, что-то другое. Словно Тэхён собирался с духом перед прыжком в пропасть. — У меня есть кое-что, — сказал он. — Я должен был сказать это давно. Пятнадцать лет назад. Но я боялся. Чонгук замер. Внутри что-то сжалось — там, глубоко, где он прятал всё, чему не позволял выходить наружу. — Ты можешь сказать мне всё, что угодно, — медленно проговорил Чонгук. — Ты знаешь. — Знаю. Поэтому мне страшно. Тэхён опустил взгляд. Сцепил пальцы в замок, так сильно, что побелели костяшки. Сделал ещё один вдох. На четыре. Задержал. Выдохнул. — Я не бета. Чонгук не понял. Слово повисло в холодном воздухе цеха, не находя места. — Что? — Я не бета, но только по документам. Мой отец подделал документы, когда я родился. Потому что если бы он этого не сделал… Тэхён замолчал. Его губы дрожали. Он сжал их в тонкую линию, пытаясь удержать то, что рвалось наружу. — Я омега, Чонгук. Я был омегой всю жизнь. Просто скрывал это. Чонгук смотрел на него и не мог поверить. Омега. Тэхён — омега. Тот, кто провёл рядом с ним пятнадцать лет. Тот, кто пах… чем же он пах? Чонгук никогда не мог точно определить этот запах. Он думал, что всё это лишь его фантазия, но оказалось, что нет. Тэхён действительно пах морем и свободой. — Нет, — сказал он, вставая и отступая на шаг. Внутри альфа заметался, пытаясь переварить информацию. — Ты не можешь быть омегой. Сенсоры бы… — Мой отец создал подавители. Он работает в лаборатории Департамента и подавлял мой запах с самого рождения. — Но я… — Чонгук провёл рукой по лицу, пальцы дрожали. — Я ведь должен был почувствовать. Альфа всегда чувствует омегу, это же инстинкт. Это… — Ты не чувствовал, потому что я не давал. — Тэхён поднял голову. В его глазах не было боли — лишь упрямство, то самое, что Чонгук знал с детства. — Каждый раз, когда мы встречались, я ставил себе блокиратор. Даже здесь. Даже когда мы просто сидели и смотрели на пустырь. Чонгук почувствовал, как внутри что-то переворачивается. Холодная волна поднимается откуда-то из живота к горлу. — Ты врал мне. Пятнадцать лет. — Я защищался. — От меня? — От системы. От того, что случится, если кто-то узнает. — Тэхён поднялся следом. Теперь они стояли друг напротив друга — три шага, которые казались милями. — Если бы я сказал тебе тогда, что бы ты сделал? Чонгук открыл рот, потом закрыл. В голове — пусто, и в то же время роятся слишком многие мысли. — Ты бы доложил начальству? — Тэхён не ждал ответа. Голос стал твёрже, но в нём слышалась боль — та, которую он прятал всё это время. — Меня бы стерилизовали. Отправили в Центр. Дали номер. Тысячу четыреста семьдесят первый — или какой там будет по счёту. Ты бы стоял в оцеплении, когда меня уводили, и делал вид, что не знаешь меня. — Я бы не… — Что? Не позволил? — Тэхён усмехнулся — горько, безрадостно. — Ты — капитан патруля. Ты задерживаешь таких, как я. Каждый день. Каждую смену. Чонгук замолчал. Потому что это была правда. Сегодняшний омега. Тот взгляд. «Пожалуйста, не забирайте его». Чонгук тогда отвёл глаза. Сделал вид, что не видит. Что не слышит. Что это просто задание, просто приказ, просто работа. Сейчас он смотрел на Тэхёна и не мог отвести взгляд. — Сколько? — спросил он. Голос сел, превратился в хрип. Тэхён вздрогнул. — Откуда ты… — Я чувствую, — Чонгук шагнул вперёд, не контролируя себя, не думая. Просто тело двигалось само. — Раньше я думал, что это всего лишь плод моей фантазии, но оказалось, что нет. — Не подходи. — Тэхён попятился. Спиной упёрся в стену. — Я чувствую запах, Тэхён. Сквозь всё: через блокираторы, годы лжи, через то, чем твой отец тебя кормил. Он пробивается. Едва ощутимый. Но всё же есть. — Чонгук, пожалуйста. — Какое оно? Море? — Чонгук сделал ещё шаг, сократив расстояние между ними до метра. — Я прав? Ты пахнешь морем? Тэхён закрыл глаза. Его дыхание сбилось. Пальцы вцепились в край подоконника с такой силой, что побелели костяшки. — Неделя, — выдохнул он. — У меня неделя. Блокаторы падают. Скоро запах прорвётся, сенсоры уловят. И тогда меня… Он не договорил. Не смог. Чонгук стоял в метре от него. Смотрел, как дрожат ресницы, как под тонкой кожей на затылке пульсирует то, что всё это время скрывали. Смотрел и понимал, что стена, которую он строил годами, рушится. Правила, которые считал нерушимыми, рассыпаются в пыль. Вера в систему, которая называла любовь нестабильностью, а привязанность —отклонением, эта вера сейчас жгла его изнутри, потому что он знал: она лжёт. Она всегда лгала. — Юнги был прав, — сказал Чонгук. Тихо. Почему-то не себе — ему. Тэхёну. — Он сказал: «Ты просто не нашёл своего». Я назвал это оправданием слабости. Думал, что я сильнее. Что система — это порядок. Что порядок важнее всего. Что Юнги — предатель и трус. Он сделал шаг. Потом ещё один. Теперь между ними не осталось ни сантиметра. Чонгук ощущал тепло тела Тэхёна и его запах — море, солёное, свежее, с лёгкой горчинкой. — А потом ты приходил. Каждый раз садился рядом, смотрел на меня. И я забывал, зачем пришёл, кем должен быть. Просто… был. Тэхён открыл глаза. В них стояли слёзы. Не скатившиеся — застывшие на грани. — Не надо, — прошептал он. — Пожалуйста. Не надо. — Я не могу «не надо». — Голос Чонгука дрогнул — впервые за много лет. — Потому что у тебя неделя. Потому что я не знал. Потому что если бы знал… — Что бы ты сделал? — Я бы предал присягу намного раньше. Не ждал бы, пока у тебя останется неделя. Пока ты не встанешь передо мной и не скажешь: «Я омега, и меня заберут». Повисла тишина. Такая, какой не было никогда. В ней слышно было, как где-то далеко капает вода с проржавевшей трубы. Как ветер гуляет по пустырю за окном. Как бьётся сердце — не понять, чьё. Чонгук протянул руку. Не для того, чтобы коснуться. Просто — открыл ладонь. Предложил. — Что тебе нужно? Тэхён смотрел на его ладонь. Долго. Так долго, что Чонгук уже решил — сейчас откажется. Уйдёт. Исчезнет, как тень, оставив после себя только запах моря и вопрос, на который не будет ответа. — Мой отец завтра везёт меня через восточную границу, — сказал Тэхён. Голос сел до шёпота. — В сектор 12. Нам нужно, чтобы патруль на КПП-7 смотрел в другую сторону. Чонгук замер. — Ты командуешь сменой в ту ночь, — продолжил Тэхён. — Я знаю. Я всегда знал твоё расписание, где ты и когда, чтобы случайно не пересечься не в том месте. — Ты просишь меня предать присягу. — Я прошу тебя не видеть. — Тэхён поднял глаза. В них — слёзы, которые он больше не пытался удержать. — Один раз. Пятнадцать минут. И потом я исчезну из твоей жизни. Ты никогда меня не знал. — Никогда не знал? — Чонгук усмехнулся. Но в усмешке не было веселья — только боль. — Ты серьёзно? Пятнадцать лет. Пятнадцать лет ты был единственным, ради кого я… Он замолчал. Слова застряли в горле. Слишком много. Слишком страшно. Слишком поздно. — Единственным, ради кого я хотел проснуться утром. Единственным, о ком я думал, когда не мог уснуть. Единственным, кого я убеждал себя, что просто друг. А теперь ты говоришь — «никогда не знал»? Тэхён отвернулся. Чонгук увидел, как дрожит его подбородок. — Прости, — прошептал Тэхён. — Не надо просить прощения. — Чонгук убрал руку. Понял: Тэхён не возьмёт её. Не сейчас. Может, никогда. — Просто скажи, во сколько. Тэхён поднял на него мокрые глаза. Не понял. — Что? — Во сколько вы будете на КПП. — Чонгук… — Я спросил — во сколько, Тэхён. Тэхён смотрел на него, не веря. В его взгляде было всё: удивление, страх, надежда, которую он не позволял себе всё это время. — В двадцать три ноль-ноль. — У вас будет двадцать минут. — Чонгук говорил ровно, по-деловому, но внутри всё дрожало. — Я скажу своим, что там техническая проверка сенсоров. Они не пойдут туда. — А если пойдут? — Не пойдут. — А если система… — Юнги смог. Я смогу. Чонгук сделал шаг назад, отстранился, но не ушёл. Он стоял и смотрел на Тэхёна — на его бледное лицо, слёзы и дрожащие губы. И знал: запомнит это навсегда. Даже если завтра всё сложится иначе. Даже если Тэхён исчезнет. Даже если его поймают. — Не делай этого, — сказал Тэхён. — Ради меня, нас и того, чего у нас никогда не было. — Ничего не было? — Чонгук покачал головой. — Было. Всё было. Просто я называл это по-другому. Он развернулся. Сделал шаг к выходу. — Чонгук. Остановился. Не обернулся. — Спасибо. — Не за что. — Он всё-таки обернулся. Посмотрел в глаза Тэхёну. — Я делаю это не для тебя. — А для кого? Чонгук помолчал. — Для себя. Потому что если я позволю тебе исчезнуть и не попытаюсь ничего сделать — я не смогу жить с этим. Так же, как не смог жить с тем, что сделал с другими. — Он перевёл дыхание. — Сегодняшний омега. Вчерашний. Все, кого я отправил в Центр. Их лица приходят ко мне каждую ночь во снах. Но тебя там не будет. Ты просто исчезнешь, и это окажется ещё хуже. Он ушёл в темноту. Не оглядываясь. Потому что знал: если оглянется не уйдёт. Развернётся, подойдёт, возьмёт за плечи, прижмёт к себе — и тогда уже ничего нельзя будет исправить. Тэхён остался один. Стоял у окна, прислонившись к стене, и пытался унять дрожь. Запах моря становился сильнее. Он чувствовал, как подавители сдают, как железы на затылке пульсируют, готовясь выпустить то, что сдерживали двадцать шесть лет. Он сжал кулаки. Сделал вдох. На четыре. Задержал. Выдохнул. Не чувствуй. Но он чувствовал. Тепло там, где Чонгук стоял минуту назад. Голос, который сказал: «Я бы предал присягу». И запах. Не свой — чужой. Альфа. Глубокий, тёмный, древесный. Чонгука. Тэхён закрыл глаза. — Идиот, — прошептал он в пустоту. — Мы оба идиоты. Он достал коммуникатор. Написал отцу: «Он согласился. Завтра, 23:00». Ответ пришёл через минуту: «Я готовлю машину. Возвращайся. И будь осторожен». Тэхён убрал коммуникатор. Посмотрел на пустырь, где уже скрылась фигура Чонгука. Постоял ещё немного — слушая, как ветер гуляет между ржавых ферм, как где-то далеко шумят дроны, как внутри него самого что-то ломается и строится заново. — Я буду ждать, — сказал он в пустоту. — Всегда. Он вышел из цеха и пошёл в обратную сторону, чувствуя, как запах моря становится всё сильнее с каждым шагом. Сильнее, чем когда-либо за двадцать шесть лет.

***

Чонгук шёл к казарме, не включая фонарик. Он не чувствовал холода. Не чувствовал усталости. Он чувствовал только одно — запах, который всё ещё стоял в носу. Море. Соль. Свобода. Он вспоминал Юнги. Как пять лет назад осуждал его, называл слабаком и был уверен, что сам никогда не пойдёт по его пути. Теперь он понимал. Юнги не был слабым. Он стал первым, кто нашёл свою истинную пару и сделал свой выбор, наперекор системе, приказам и отцу, который грозился уничтожить его за это. Чонгук остановился. Поднял голову к серому небу Илиады, где никогда не было звёзд. — Ты был прав, хён, — сказал он тихо. — Прости, что понял так поздно. Он достал из кармана блокнот, открыл на чистой странице. Написал: «Сегодня я понял, как пахнет море. И понял, что Юнги был прав. Всё это время я был слеп. Завтра я предам присягу. И впервые в жизни мне не стыдно». Он закрыл блокнот, сунул во внутренний карман куртки. Пошёл дальше по пустому коридору. Шаги гулко отдавались от стен. Внутри что-то сдвинулось. То, что он годами закапывал, наконец вылезло наружу. Он любил Тэхёна. И только сейчас признал это. Завтра он поможет ему бежать. А потом — найдёт способ быть рядом. Он пообещал себе это. И слово, данное себе, было крепче любой присяги.

***

Чонгук не спал всю ночь. Он лежал на койке в казарме, смотрел в потолок и слушал, как за стеной переговариваются солдаты его отряда. Обычные разговоры. О патрулях. О том, кто кого задержал. О том, что на обед давали что-то отдалённо напоминающее мясо. Он думал о том, что завтра всё изменится. Мысль об этом не пугала. Странно, но пугало другое: он чувствовал облегчение. Как будто пятнадцать лет нёс на плечах груз, который наконец можно было сбросить. Он достал блокнот из-под матраса. Открыл на странице, которую написал несколько часов назад. «Завтра я предам присягу. И впервые в жизни мне не стыдно». Он перечитал эти строки раз пять. Потом закрыл блокнот и убрал обратно. Встал. Подошёл к шкафу. Достал форму: выглаженную, чистую, с капитанскими нашивками на рукавах. Надел её, глядя в маленькое зеркало над раковиной. Он смотрел на своё отражение. Капитан Чон Чонгук. Лучший в секторе по раскрываемости. Тот, кого боялись беглецы. Тот, кому доверяли приказы о «санации». Завтра он станет предателем. Чонгук усмехнулся собственному отражению. Предатель. Какое громкое слово для того, кто просто хочет, чтобы человек, которого он любит, остался жив.

***

Смена началась в двадцать ноль-ноль. Чонгук сидел в диспетчерской, просматривал отчёты. На экранах карта сектора, точки патрулей, сигналы сенсоров. Всё спокойно. Слишком спокойно. Он уже дважды перепроверил восточный периметр, ни одной аномалии. Это напрягало больше, чем любой тревожный сигнал. Дверь открылась без стука. — Капитан. Хан вошёл, как всегда по-деловому, даже не взглянув на световой индикатор, который требовал стучаться. — Ночной приказ, — продолжил Хан. — Усиленное патрулирование восточной границы. Говорят, возможна попытка прорыва. Чонгук поднял глаза от планшета. — Откуда информация? — Центр. Перехват. Группа беглецов из сектора 12 пытается вывести омегу. — Когда? — Сегодня ночью. Ориентировочно в 23:00–00:00. Сердце Чонгука пропустило удар. Он не показал этого. Лицо осталось спокойным, руки на планшете, голос ровным, чуть усталым, как всегда в начале смены. — Какие силы? — Четвёртый отряд уже на восточной границе. Нам поручено прикрытие КПП-7 и прилегающих секторов. КПП-7. Чонгук кивнул. Один раз. Медленно. Как будто ничего не случилось. Как будто эти буквы и цифры не ударили его под дых. — Хорошо. Подготовь отряд. Я сам поведу. — Есть. Хан вышел. Шаги затихли в коридоре. Чонгук остался один. Он смотрел на карту. Там мигала точка КПП-7 — маленький белый значок на серой сетке секторов. И думал о том, что Центр уже знает. Кто-то предупредил. Кто-то перехватил информацию. «Или кто-то просто сделал свою работу, — подумал он. — Как я делал её всё это время.» Он достал коммуникатор и написал одно слово: «Осторожно». Отправил. Секунды тянулись. Он смотрел на индикатор отправки, сжимая коммуникатор в пальцах. Ответ пришёл через минуту: «Знаю. Едем». Чонгук выдохнул. Убрал коммуникатор во внутренний карман туда, где сердце билось слишком часто для человека, который должен сохранять спокойствие. Встал. Поправил воротник формы машинально, привычно. Подошёл к тёмному экрану, посмотрел на своё отражение. Под глазами — тени. Взгляд — жёсткий. Форма сидит идеально, потому что он всегда следил за этим. — Ты готов? — спросил он себя. Ответа не было. И это был ответ.

***

В двадцать два тридцать он был на КПП-7. Контрольно-пропускной пункт представлял собой бетонный блокпост с двумя шлагбаумами, сенсорной аркой и небольшой диспетчерской. За ним начиналась восточная промзона — полоса пустырей и разрушенных зданий, отделявшая Илиаду от нейтральной зоны. Чонгук вышел из машины, огляделся. Смена — четыре солдата, включая его. Хан был здесь же, проверял оборудование. — Сенсоры в норме? — спросил Чонгук. — Да, капитан. Калибровка пройдена. Арка работает. — Отключи её. Хан поднял голову. На его лице — удивление. — Что? — Техническая проверка. Приказ сверху. Отключи сенсорную арку на двадцать минут. — Капитан, но… — Это приказ, Хан. Хан посмотрел на него. Чонгук знал этот взгляд. Заместитель всегда был подозрительным. Слишком усердным. Слишком правильным. — Есть, — сказал Хан и пошёл к диспетчерской. Чонгук смотрел ему вслед. Потом перевёл взгляд на дорогу. Там, за пустырём, должна была появиться машина. «Двадцать минут, — подумал он. — Всего двадцать минут.» Они появились в двадцать два пятьдесят. Лабораторный фургон, серый, без опознавательных знаков. Ехал медленно, как будто никуда не спешил. — Машина, — сказал Хан, возвращаясь. — Лабораторный допуск. — Пропусти. — Но сенсоры отключены. Мы не можем проверить груз. — Я сказал — пропусти. Хан посмотрел на него долгим взглядом. Чонгук выдержал его. Не моргнул. Не отвёл глаз. — Есть, — сказал Хан и махнул рукой солдату у шлагбаума. Шлагбаум поднялся. Фургон медленно проехал под аркой. Сенсоры молчали. Чонгук стоял неподвижно, сжимая планшет в руках, и смотрел на водительское стекло. Он увидел Сокджина. Тот сидел за рулём, сосредоточенный, напряжённый. Рядом, на пассажирском сиденье, — Тэхён. Они на мгновение встретились взглядами. Тэхён смотрел прямо на него, и в его глазах было так много всего, что Чонгук не мог разобрать — благодарность? страх? любовь? Он не знал. Знал лишь, что сейчас они разъедутся, и, возможно, он никогда больше его не увидит. Фургон поравнялся с ним. Чонгук поднял руку, не в знак приветствия, а прощания. Тэхён, глядя в зеркало заднего вида, следил за ним, пока машина не скрылась за поворотом. — Капитан? — голос Хана вырвал его из задумчивости. — Что? — Всё в порядке? Вы выглядите… — Всё в порядке. Включай сенсоры. Возвращаемся на пост. Чонгук развернулся и пошёл к диспетчерской. Спина была прямой, шаги — ровными. Он не обернулся. Не позволил себе. Он знал, что если обернётся, Хан поймёт. А если Хан поймёт — всё будет кончено. Он вошёл в диспетчерскую, сел перед мониторами. Руки лежали на столе, пальцы сжаты в кулаки. Он смотрел на карту, где точка фургона медленно двигалась к восточной границе. «Езжай, — думал он. — Езжай быстрее.» — Капитан. Голос Хана раздался совсем рядом. Чонгук поднял голову. Заместитель стоял в дверях с рацией в руке. — Что? — Вызов из Центра. Только что поступил сигнал тревоги. Дроны засекли фургон в восточной промзоне. Тот самый, который мы пропустили. Чонгук не шелохнулся. — Какой сигнал? — Несанкционированное пересечение границы. Двое беглецов. Один из них… — Хан посмотрел на рацию, потом на Чонгука. — Омега в открытой течке. Чонгук смотрел на Хана. Видел его глаза — подозрительные, цепкие. Чувствовал, как напряжение в комнате становится почти физическим. — Приказ? — спросил Хан. — Я сам займусь. — Чонгук поднялся медленно, словно без особого желания. — Но приказ из Центра — задержать любой ценой. Омегу — немедленно в Центр Очищения. Сопровождающих — под арест. — Я слышал. Чонгук подошёл к вешалке, снял бронежилет, надел его и проверил оружие. Всё это время Хан стоял в дверях и наблюдал. — Капитан, вы собираетесь их задержать? — Я собираюсь выполнить приказ. — Вы пропустили их через КПП, отключили сенсоры и сказали, что это просто техническая проверка … Чонгук обернулся к нему. В его взгляде не читалось ничего — ни страха, ни гнева, ни попытки оправдаться. — Ты что-то хочешь сказать, Хан? Заместитель молчал. Потом опустил глаза. — Нет, капитан. — Тогда остаёшься за старшего. Если я не вернусь через два часа — поднимай тревогу. Чонгук вышел из диспетчерской. Прошёл мимо солдат, которые смотрели на него с недоумением. Вышел на улицу, к служебной машине. Сел за руль. Завёл двигатель. Посмотрел на карту — точка фургона застыла на восточной промзоне. Он знал, что Хан уже вызвал подкрепление. Знал, что у него мало времени. Знал, что если его поймают — расстреляют как предателя. Он нажал на газ и выехал в темноту. В машине Чонгук снял нашивки. Оторвал их резко, не глядя. Капитанские звёзды упали на пассажирское сиденье. Он посмотрел на них на секунду, потом перевёл взгляд на дорогу. Он вспомнил, как получал эти нашивки три года назад, на церемонии в штабе. Отец стоял в первом ряду и аплодировал. Тогда Чонгук думал, что это вершина его жизни. Теперь он понимал: это была вершина его тюрьмы. Он вытащил из кармана блокнот, на последней странице было несколько строк. Он не читал их, прекрасно знал, что там. Просто открыл чистую страницу и начал писать: «Я люблю его. Я люблю его пятнадцать лет. И только сейчас понял, что это не дружба. Это всё, что у меня есть. И я не позволю системе это забрать». Он захлопнул блокнот, бросил на сиденье рядом с нашивками. Нажал на газ сильнее. Дорога в восточную промзону заняла пятнадцать минут. Чонгук видел дронов в небе — красные огни мигали в такт сигналу тревоги. Он видел следы погони — фургон, брошенный у входа в дренажную систему. Он видел патрульные машины, которые уже стягивались к промзоне. У него было преимущество. Он знал эту зону. Он знал дренажную систему, куда ушли Тэхён и Сокджин. Он знал, где выход. Он остановил машину у входа в коллектор, выключил двигатель. Взял оружие, фонарик, глушитель сигнатуры. Он вышел, вдохнул холодный воздух. Пахло пылью, ржавчиной и чем-то ещё, тем самым, что он уже ощущал прошлой ночью. Морем. Тэхён был здесь. Где-то под землёй. И он был в течке. Чонгук чувствовал запах даже сквозь бетонные стены. С каждым шагом он становился сильнее. С каждым вдохом — невыносимее. Альфа внутри него рвался наружу. Требовал идти быстрее. Защищать. Найти. Чонгук не сдерживал его больше. Он спустился в коллектор. Вода была ледяной. Она доходила до щиколоток, потом до колен. Чонгук шёл быстро, почти бежал, освещая путь фонариком. Запах становился всё сильнее. Он чувствовал его каждой клеткой. Море. Соль. Свобода. И что-то ещё горькое, отчаянное, паническое. Тэхён был близко. Чонгук свернул в боковой туннель. Увидел свет — тусклый, дрожащий. Увидел фигуру Сокджина, который стоял спиной к нему, заслоняя что-то. Потом он увидел Тэхёна. Он лежал в воде, дрожа всем телом. Его лицо было белым, губы синими. Он сжимал руками живот и дышал так, будто каждым вдохом разрывал лёгкие. Чонгук бросился к нему. — Не трогай его! — Сокджин загородил сына. В его глазах — страх и решимость. — Не подходи. — Я не трону. — Чонгук опустил оружие. — Я пришёл помочь. Сокджин смотрел на него. Не верил. — Почему? — Потому что я люблю его. Слова вырвались сами собой. Чонгук их не планировал их говорить, они просто сорвались с уст. — Я люблю его, — повторил он. — И я не позволю ему умереть. Он опустился на колени рядом с Тэхёном. Тэхён поднял голову. Его глаза были мутными, зрачки расширены. Он не узнавал его. — Чонгук? — голос — хриплый, чужой. — Ты… ты должен был остаться… — Не смог. — Чонгук снял бронежилет, накинул на плечи Тэхёна. — Как ты мог подумать, что я смогу? Он прижал ладонь к его щеке. Кожа горела. Жар был такой, что Чонгук чувствовал его даже через перчатку. — Что с ним? — спросил он у Сокджина. — Блокаторы перестали действовать, течка набирает обороты. Если мы не стабилизируем его… Сокджин замолчал, но Чонгук всё понял: омега в открытой течке без альфы погибает. — Как? — спросил он. — Как стабилизировать? Сокджин посмотрел на него. В его глазах — боль, стыд, надежда. — Просто временная метка. Она остановит течку. Чонгук застыл. Метка. Узы. Связь навсегда. Он взглянул на Тэхёна. Тот дрожал, крепко сжимая его руку, и смотрел на него глазами, полными отчаяния. — Ты хочешь этого? — спросил Чонгук. — Я хочу жить, — прошептал Тэхён. — Я хочу быть с тобой. Но не потому, что моё тело сейчас… — Я знаю. — Чонгук прижался лбом к его лбу. — Я хотел этого пятнадцать лет. Просто был слишком глуп, чтобы понять. Он повернулся к Сокджину. — Дайте нам минуту. Сокджин кивнул. Отошёл в темноту, стал спиной. Чонгук взял лицо Тэхёна в ладони. Тот дрожал, но смотрел прямо. — Можно? — спросил Чонгук. — Давно. Поцелуй был солёным — от слёз, воды и пота. Губы Тэхёна жгли, но Чонгук ощущал лишь одно: он наконец дома. Он склонился к шее, нашёл место, где пульсировали железы — горячие, набухшие, готовые. — Прости, что будет больно, — шепнул он. — Делай. Он укусил. Кровь. Соль. Море. Тэхён вскрикнул и вцепился в его плечи. Чонгук крепко держал, не отпуская, ощущая, как затягиваются узы — невидимая нить, связывающая их навсегда. Подняв голову, он чувствовал вкус крови на губах. Тэхён смотрел на него уже ясным взглядом. Жар спадал, дрожь исчезала. — Теперь мы оба предатели, — прошептал Чонгук. — Всегда ими были. Тэхён улыбнулся, слабо, сквозь слёзы. Чонгук прижал его к себе. Чувствовал, как сердце Тэхёна бьётся в унисон с его. Как узы тянутся от него к нему — живые, настоящие. Он посмотрел в темноту, где стоял Сокджин. — Где выход? — Двести метров. За поворотом. — Тогда идём. Он поднял Тэхёна на руки. Тот был лёгким — слишком лёгким. И пах морем. Настоящим, живым, свободным. — Держись, — сказал Чонгук. — Держусь. Они пошли в темноту. Сзади — погоня. Впереди — неизвестность. Но Чонгук не чувствовал страха. Он чувствовал только одно: наконец-то он там, где должен быть. Рядом с тем, кого любит. И ради этого стоило предать всё.