Илиада.

***

Фургон летел по пустырю, подпрыгивая на кочках так, что зубы стучали. Тэхён вцепился в поручень над дверью и чувствовал, как каждый удар отдаётся в позвоночнике — глухим, вибрирующим толчком, от которого закладывает уши. В кузове что-то гремело. Ящик с ампулами. Сокджин не закрепил его, и теперь пластиковый контейнер скакал по полу, как бешеный. Тэхён зажмурился на очередной кочке, и в щелях между дверями свистнул ветер — мокрый, холодный, с запахом горелой резины и прелой земли. Сокджин вёл машину жёстко, профессионально. Отец никогда не говорил, что умеет водить в экстремальных условиях, но сейчас Тэхён понял: он готовился к этому долго. Очень долго. — Они нас засекли? — спросил Тэхён, оглядываясь на темноту за стеклом. — Да. Дроны вышли на нас через три минуты после КПП. — Но Чонгук отключил сенсоры… — Он отключил сенсоры на посту, но дроны в промзоне, это отдельная сеть. — Сокджин стиснул руль. — Кто-то знал, что мы будем здесь. Кто-то дал наводку. Сокджин выдохнул сквозь зубы — резко, Тэхён знал этот звук. Так отец дышал только перед тем, как сказать что-то, что никто не хочет слышать. Тэхён почувствовал, как внутри всё холодеет. — Заместитель Чонгука — Хан, может он? — Не важно сейчас, кто именно это был. Сейчас важно уйти. Сзади вспыхнул свет. Три красные точки в чёрном небе, быстро приближающиеся. Дроны шли низко, почти над землёй. — Они нас догоняют, — сказал Тэхён. — Вижу. — Сокджин выдохнул. И Тэхён понял: отец боится. Не дронов. Того, что они не успеют. Сокджин резко вывернул руль. Фургон занесло на гравии — Тэхён услышал, как камни дробятся под колёсами, как где-то слева скрежещет металл о бетон. Машина едва не перевернулась, но выровнялась — резко, с хрустом в подвеске. Тэхёна бросило вперёд, плечо врезалось в дверь, и он зашипел от боли, чувствуя, как под кожей разливается синяк. Сзади вспыхнул свет, три красные точки в небе, быстро приближающиеся. Первый дрон выпустил захват. Магнитная петля просвистела над крышей, врезалась в асфальт в метре от колеса. — Держись! — крикнул отец. Он свернул в проулок между разрушенными зданиями. Фургон скрежетал по стенам, высекая искры, и Тэхён зажмурился, когда стекло с его стороны треснуло — паутинка побежала от края к краю. Дроны не могли зайти в узкий проход. Они были слишком широкие. Тэхён оглянулся. Красные огни мигали сзади, но не приближались. Гул моторов стал тише. — Отстали? — На время. Сокджин вывел машину на открытое пространство. Впереди тёмные силуэты заброшенных складов. Справа была решётка дренажной системы, та самая, которую Тэхён видел на картах сотню раз. Отец показывал ему эти карты по ночам, шепча названия улиц и номера коллекторов. Тогда Тэхён не понимал зачем. Теперь понял. — Мы должны бросить машину, — сказал Сокджин. Голос стал спокойным, тем особым спокойствием, которое бывает перед самым страшным. — Дальше пешком. — Сколько у нас времени? — Пять минут. Пока дроны перестраиваются. Он заглушил двигатель, выскочил из кабины, рванул заднюю дверь, схватил рюкзак с препаратами. Тэхён вылез следом. Ноги почти не держали — блокираторы, принятые утром, уже не работали. Он это знал. — Сюда! — Сокджин потянул его к решётке дренажного входа. Тэхён побежал. Или попытался. Ноги подкосились на втором шаге. Он упал на колени, вцепившись пальцами в гравий. — Тэхён! — Я… я не могу… — Он чувствовал жар поднимается, как вены на затылке пульсируют в такт сердцу. И запах. Собственный запах ударил в ноздри «Меня слышно за километр», — подумал Тэхён с ужасом. Не «видно». «Слышно». Дроны сейчас ловили не тепло и не движение. Они ловили его. — Отец… мой запах… Сокджин опустился рядом. Колени чавкнули в грязи. Его руки шарили по рюкзаку, вытаскивая шприц — пластиковый, с мутной жидкостью внутри. Сокджин смотрел на него так, будто держал не лекарство, а приговор. — Экстренный блокатор. Он остановит течку на час. Но потом… потом препарат выжжет остатки старых подавителей. Твой запах станет для сенсоров как маяк. — Делай. Сокджин колебался секунду. Моргнул. И Тэхён увидел то, что никогда раньше не видел, как у отца дрожат ресницы. Потом Сокджин всадил иглу в шею Тэхёна, прямо в основание черепа, туда, где под кожей пульсировали железы. Боль была невыносимой. Тэхён закричал — не сдержался, выгнулся дугой, вцепившись в гравий так, что ногти поломались. Ему показалось, что вены наполнились расплавленным металлом, что кто-то льёт кислоту прямо в позвоночник. Он сжал зубы, зажмурился, чувствуя, как слёзы текут по щекам, горячие, солёные, смешивающиеся с потом и грязью. Потом — тишина. Жар ушёл, как будто его выключили рубильником. Дрожь прекратилась. Осталась только слабость, ему даже показалось, что кости стали ватными, и появился металлический привкус во рту. Железо и сахар. — Вставай, — голос отца был твёрдым, но Тэхён видел, как дрожат его руки. — У нас час. Он поднялся. Ноги держали. Не идеально, но держали. Они побежали к дренажной трубе. Решётка поддалась с хрустом, ржавые болты лопнули, словно сухие ветки. Внутри было темно, сыро и холодно. Воздух пах гнилью, старой водой и чем-то химическим — то ли растворителем, то ли просто временем, которое застоялось в этих стенах. Вода доходила до щиколоток. Потом до колен. Штаны намокли мгновенно, ткань прилипла к бёдрам, и холод пополз выше, заставляя мышцы сводить судорогой. Тэхён шёл впереди, освещая путь фонариком, который отец сунул ему в руку. Свет выхватывал из темноты бетонные стены в разводах, потолок, с которого капало. Монотонно, как отсчёт времени. Кап-кап-кап. Тэхён считал эти капли, чтобы не думать о том, как быстро уходит час. Отец подсвечивал своим фонариком, то и дело оглядываясь. — Где выход? — спросил Тэхён, когда они прошли первый поворот. — Двести метров прямо, потом налево, потом ещё сто. Там решётка, выходящая в нейтральную зону. — А связной? — Должен ждать с той стороны. — Должен? Сокджин не ответил. Тэхён понял, что отец не уверен. Ни в ком. Ни в чём. Они шли молча. Вода хлюпала, капало с потолка, и где-то далеко — очень далеко — выли сирены. Тэхён старался не думать, чьи голоса они ищут сейчас в темноте. Фонарик выхватил на стене надпись — баллончиком, ей было лет пять назад, судя по выцветшей краске: «Свобода за 300 м». Кто-то дорисовал снизу, мельче и неувереннее: «Если повезёт». Тэхён почувствовал, как внутри что-то меняется. Жар, который ушёл после укола, начинал возвращаться. Сначала слабо, едва заметное тепло в животе. Потом сильнее, пульсация в висках, тяжесть в груди, сладкий привкус, — и свежесть моря. Час. У него должен был быть час. Но блокаторы уже не работали. Организм окончательно дал сбой, и Тэхён прекрасно знал, чем всё закончится. Блокатор выжег подавители, но не смог удержать то, что должно было вырваться наружу. Эта гонка была проиграна ещё до того, как они вошли в коллектор. — Отец, — сказал он. Голос дрогнул. — Блокатор… — Я знаю. Быстрее. Они почти бежали. Вода стала глубже — уже по бёдра, холодная, мутная. Тэхён чувствовал, как она забирает последнее тепло, но внутри горело. Два огня — один снаружи, один внутри — разрывали его на части. На втором повороте он споткнулся. Нога соскользнула на чём-то скользком, то ли водоросли, то ли просто старый бетон, и Тэхён упал на колени, не удержав равновесия. Фонарик выпал из рук, покатился по воде, остановился в трёх метрах, освещая бетонную стену. И надпись на ней. «Если повезёт». — Тэхён! — Не… не дойду… — Он чувствовал, как жар поднимается, захлёстывает, застилает глаза. — Отец… иди… без меня… — Я не брошу тебя. — Тогда мы оба умрём. Сокджин опустился рядом. Вода плеснула, окатив лицо Тэхёна — ледяная, с ржавым привкусом. Его холодные и сухие руки, с длинными пальцами пианиста, который никогда не играл на пианино, — обхватили лицо Тэхёна. — Я не оставлю тебя, — повторил он. — Я не оставил твоего папу. Я просто… смирился. Каждый день просыпаюсь и думаю о нём: где он, жив ли, помнит ли меня. И я понимаю, что если бы тогда, двадцать лет назад, хоть что-то сделал, а не просто подчинился… — Его голос сорвался на хрип. — Я не позволю системе забрать и тебя. Понял? Я не позволю. Тэхён хотел что-то сказать, но слова застряли. Жар накрыл его с головой, тело перестало слушаться. Казалось, он медленно погружается в воду, густую, словно патока; холод смыкался над головой, а чьи-то руки ловили его, не давая утонуть. Имя своё он слышал будто издалека — на самом краю сознания. А потом он уловил запах. Не свой, не тот приторный, от которого уже тошнило, а другой — знакомый, тот, что он узнал бы из тысячи: тёплый, с нотками кожи и пороха, чуть солёный, как морской ветер. Надёжный. Обещающий защиту. Чонгук. Тэхён открыл глаза. Голова лежала на жёстком колене отца, затылком он чувствовал дрожь, собственную или Сокджина, невозможно было понять. Из темноты коридора выступила фигура — сначала бронежилет, мокрый, блестящий в свете фонарика, потом лицо. Чонгук стоял в воде по пояс, тяжело дыша, казалось будто он бежал без остановки. Его тень на стене дрожала. Или тени было две? На его лице — решимость, страх, и что-то ещё. То, что Тэхён никогда не видел. Никогда. — Не трогай его! — отец загородил сына, но Чонгук уже опустил оружие. — Я не трону. — Голос Чонгука был хриплым, сбитым. — Я пришёл помочь. — Почему? — Голос Тэхёна был едва слышен — жар сжирал слова. Чонгук опустился на колени рядом, вода плеснула и поднялась волной. Он быстро снял бронежилет, как учили на тренировках, и накинул его на плечи Тэхёна. Запах стал насыщеннее: кожа, порох, пот, тепло. Альфа рядом — защита. Тэхён на мгновение закрыл глаза, чтобы сдержать слёзы. — Не смог, — сказал Чонгук. — Как ты мог подумать, что я смогу? Он прижал ладонь к щеке Тэхёна — холодную, мокрую, с дорожной грязью под ногтями. Жар, который сжигал изнутри, встретился с холодом его пальцев и успокоился. Не ушёл. Замер в ожидании.

— Блокаторы выжжены, — голос Сокджина звучал для Тэхёна откуда-то издалека — над головой, сквозь вату в ушах. — Течка в полную силу. Если мы не стабилизируем его… — Как стабилизировать? — спросил Чонгук. Он не смотрел на Сокджина. Он смотрел на Тэхён — Просто временная метка. Она остановит течку. Тэхён открыл глаза. Чонгук был близко, так близко, что Тэхён видел трещинки на его губах, родинку под глазом, капли воды на ресницах. В его взгляде не было сомнения. Не было страха. Была только готовность. — Ты хочешь этого? — спросил он. Тихо. Серьёзно. — Я хочу жить, — прошептал Тэхён. Горло саднило. — Я хочу быть с тобой. — Он сглотнул — сладкий привкус вернулся, сильнее чем когда-либо. — Но не потому, что моё тело сейчас… — Я знаю. — Чонгук прижался лбом к его лбу. Кожа к коже. Тэхён чувствовал, как бьётся его пульс — часто, неровно. — Я хотел этого пятнадцать лет. Просто был слишком глуп, чтобы понять. — Он повернулся к Сокджину. — Дайте нам минуту. Сокджин кивнул. Отошёл в темноту, тяжело ступая по воде. Тэхён слышал, как вода хлюпает под его ногами, как где-то далеко, или совсем недалеко завывают сирены. И как стучит сердце Чонгука. Чонгук взял его лицо в ладони. Пальцы дрожали, Тэхён чувствовал эту дрожь губами. — Можно? — спросил он. — Давно. Поцелуй был солёным. От слёз. От воды из коллектора. От крови, которая выступила на губах, когда Тэхён закусил их, чтобы не закричать от боли, которая ещё не пришла, но уже дышала в затылок. Чонгук целовал его бережно, почти испуганно, так будто боялся сломать. Чонгук опустил губы к его шее. Тэхён чувствовал его дыхание — горячее, неровное, скользящее по коже там, где пульсировали железы. Чувствовал, как пальцы впиваются в плечи — не больно, крепко. — Прости, что будет больно, — шепнул Чонгук в самую кожу. — Делай. Альфа укусил. Мир взорвался — не светом, не звуком, чем-то третьим, для чего у Тэхёна не было названия. Он почувствовал, как клыки входят в кожу — остро, мгновенно, как кровь течёт по шее, тёплая, смешиваясь с холодной водой. Боль была острой и сразу же утонула в чём-то другом. В тепле, которое разлилось от места укуса по всему телу, смывая жар, как прилив смывает следы на песке. В спокойствии, которое пришло на смену дрожи. Он ощущал Чонгука. Не просто видел, не просто слышал, а чувствовал. Его дыхание. Его пульс, что бился теперь в такт с собственным. Его страх — за них обоих. Узы крепли, затягивались, словно невидимая нить, которая связала их навсегда, от шеи Тэхёна к чему-то глубокому внутри Чонгука. Чонгук поднял голову. На губах его была кровь, а в глазах — испуг, такой сильный, что Тэхён удивился. — Ты как? Тэхён прикоснулся к своей шее. Пальцы нащупали свежие ранки, там где клыки вошли в кожу. Кровь уже сворачивалась. Внутри было тишина. Впервые за многие часы. — Живой, — сказал он. — Благодаря тебе. Чонгук выдохнул шумно, облегчённо, как будто всё это время не дышал. Прижал Тэхёна к себе, и узы между ними загудели — живые, настоящие, тёплые. Тэхён уткнулся лицом ему в плечо и почувствовал, как стена внутри него, та которую он строил пятнадцать лет, — рухнула. Не с треском. Тихо. Как будто её и не было. — Теперь мы оба предатели, — прошептал Чонгук. — Всегда ими были. Они сидели в воде, обнявшись, и Тэхён чувствовал, как жар отступает. Как тело перестаёт дрожать. Как страх уходит, сменяясь чем-то глубоким, спокойным, вечным. Чонгук пах домом. Не тем домом, которого не было. Тем, который они могли бы построить. — Где выход? — спросил Чонгук у Сокджина. Голос стал твёрже. — Двести метров. За поворотом. — Тогда идём. Чонгук поднял Тэхёна на руки так легко, как будто тот весил не больше рюкзака с препаратами. Тэхён хотел сказать, что может идти сам, но не стал. Он прижался к груди Чонгука, слушая сердце — ровное, сильное — и чувствовал, как узы пульсируют в такт. Они пошли в темноту. Трое. Сзади — погоня, сирены, дроны с красными глазами. Впереди — неизвестность. Но Тэхён не чувствовал страха. Он чувствовал только одно: Чонгука. И запах моря, который больше не нужно было прятать.

***

Хан смотрел на пульт, где мигала красная точка. Чонгук ушёл несколько минут назад. Сказал, что вернётся через два часа. Сказал, что выполнит приказ. Сказал, что он остаётся за старшего. Хан не верил ни одному слову капитана. Он стоял в диспетчерской КПП-7, сжимая в руке рацию — пластик нагрелся, стал скользким от пота, — и смотрел на карту. Точка фургона застыла у входа в дренажную систему. Точка машины Чонгука — там же. Дроны фиксировали движение в коллекторе: три человека. Двое беглецов… и капитан. — Что будем делать? — спросил один из солдат. Молодой, неопытный, с глазами, которые ещё не научились ничего скрывать. Смотрел на Хана с надеждой. Хан не ответил. Он думал. Чонгук пропустил их через КПП. Отключил сенсоры. Сказал, что это техническая проверка. А теперь пошёл за ними — не чтобы задержать. Чтобы помочь. Хан знал это. Он знал это с того момента, как увидел лицо Чонгука, когда фургон проезжал под аркой. Капитан смотрел на пассажирское сиденье. Смотрел так, как смотрят на то, без чего не могут жить. Как смотрят на свет в конце тоннеля, даже если знают, что это поезд. «Истинная пара, — понял Хан. — У него истинная пара в том фургоне». Он должен был вызвать подкрепление сразу. Должен был доложить в Центр. Должен был арестовать Чонгука, как только тот вернётся. Приказ есть приказ. Система не прощает предательства. Хан знал это лучше других, он лично отправил в лаборатории десятки омег за последний год. Подписал бумаги, смотрел им в глаза. Никогда не моргал. Но сейчас он медлил. Потому что видел глаза того омеги, которого забрали вчера. Совсем молодого — лет семнадцать, с дрожащими губами и запахом ванили, который перебивал страх. Видел глаза его альфы, когда их уводили, такие пустые, что Хану стало не по себе. Видел глаза Чонгука, который смотрел на фургон, уходящий в темноту, и что-то шептал. Может, молитву. Может, имя. Он ненавидел эту систему. Ненавидел себя за то, что служит ей. Каждое утро, когда брился, он смотрел в зеркало и не узнавал лицо. Но он был слишком труслив, чтобы стать предателем. Слишком слаб. Слишком стар. Слишком привык. Чонгук был смелее. — Подождем пять минут и вызовем потом подкрепление, — сказал Хан. Голос не дрогнул. Только пальцы на рации побелели. — Скажи, что капитан Чон Чонгук — предатель, что он помог беглецам пересечь границу. Что он сейчас в дренажной системе. Солдат замер. — Капитан Чонгук? Но… — Выполняй приказ. Солдат вышел. Хан остался один. Он смотрел на карту, где три точки — две маленькие и одна чуть больше — медленно двигались к выходу из коллектора. Точки были зелёными. Живыми. — Беги, — сказал он тихо. В пустой комнате голос прозвучал глухо. — Беги, пока можешь. Он подождал пять минуты. Потом вышел к машинам. Взял оружие. Встал впереди патруля — так, чтобы его видели. Чтобы потом никто не сказал, что он не пытался.

***

Чонгук выбрался из коллектора первым и огляделся. Перед ним раскинулся пустырь, заросший дикой травой. Вдалеке мерцали огни сектора 12, а поблизости никого — пока что. Он обернулся, подал руку Тэхёну. Тот выбрался следом, тяжело дыша. Метка на шее уже перестала кровоточить, но Чонгук чувствовал её — пульсирующую, живую. Свою. — Связной должен быть здесь, — Сокджин вылез последним, оглядываясь. — Мы договорились… Он не договорил. Позади, со стороны коллектора, донёсся гул моторов. Чонгук обернулся. Фары прорезали темноту — три, пять, десять машин. Патруль. А над ними роем кружили дроны, мигая красными огнями в такт тревожному сигналу. — Они идут, — сказал Чонгук. — Связного нет, — голос Сокджина был жёстким. — Нас подставили. Или он не рискнул ждать. — Сколько до границы? — спросил Чонгук. — Триста метров. Открытое пространство. Нас расстреляют, не добежав. Чонгук взглянул на приближающиеся огни, потом перевёл взгляд на Тэхёна. Тот стоял, опершись на стену коллектора, бледный, ослабленный, но живой. Его запах — наполнял пустырь, и Чонгук ощущал, как альфа внутри рвётся наружу, требуя защищать. — Бегите, — сказал он. — Я их задержу. — Нет, — Тэхён схватил его за руку. — Ты идёшь с нами. — Я вас прикрою. Это единственный способ. — Я сказал — идёшь. — Голос Тэхёна был твёрдым, несмотря на слабость. — Мы не бросаем своих. Этому ты меня научил. Чонгук взглянул на омегу, на лицо, мокрое от воды и слёз, на глаза, в которых не было страха, лишь упрямство. И он улыбнулся — впервые за многие годы по-настоящему, тепло. — Ладно. Тогда бежим. Он взял Тэхёна за руку. Сокджин — с другой стороны. Они побежали. Пустырь был открытым. Никаких укрытий, только высокая трава, которая путалась под ногами. Сзади — рёв моторов, мигание дронов. Чонгук бежал, сжимая руку Тэхёна. Чувствовал, как тот спотыкается, но не падает. Узы тянули их вперёд. Первый выстрел прозвучал, когда они пробежали сто метров. Пуля ушла в сторону, взрыхлила землю в трёх метрах слева. Чонгук потянул Тэхёна вниз, пригнулся сам. — Не стрелять! — крикнул кто-то сзади. — Приказ — взять живыми! «Значит, у них есть время, — подумал Чонгук. — Несколько минут, пока подойдёт пехота.» Он вскинул пистолет, выстрелил дважды — не в людей, в дронов. Один задымил, рухнул в траву. Второй ушёл в сторону. — Бегом! Они рванули дальше. Двести метров. Сто пятьдесят. Сто. Машины приближались. Чонгук слышал голоса — команды, перекличку. Узнал голос Хана. — Капитан! — крикнул Хан. — Остановитесь! Вам некуда бежать! Чонгук не ответил. Он бежал, чувствуя, как лёгкие горят, как сердце колотится где-то в горле. Тэхён рядом, Сокджин чуть впереди. Пятьдесят метров. — Последнее предупреждение! — Хан повысил голос. Чонгук обернулся и заметил Хана — тот стоял у головного вагона с поднятой рукой. Рядом толпились солдаты с оружием наготове. Молодые, испуганные, они смотрели на своего капитана, ставшего предателем. — Бегите, — сказал Чонгук Тэхёну. — Я догоню. Он остановился. Развернулся лицом к патрулю. Вскинул пистолет. — Капитан! — крикнул Хан. — Опустите оружие! — Я больше не капитан, Хан. Чонгук выстрелил — в воздух. Солдаты шарахнулись, кто-то упал на землю. Этого хватило. Он развернулся и побежал.

***

Граница сектора 12 выглядела как бетонное ограждение, наполовину разрушенное, заросшее диким кустарником. За ним — темнота. Тишина. Свобода. Сокджин был уже там. Он перелез через ограждение, обернулся, протянул руку Тэхёну. — Давай! Тэхён полез. Силы покидали его — метка давала ровно столько, чтобы не упасть, но не больше. Сокджин схватил его за руку, перетянул через стену. Чонгук был в десяти метрах. Сзади — выстрел. Одиночный. Не в него — в землю. Предупреждение. — Стоять! — Это уже не Хан. Кто-то из молодых, срывающийся голос. Чонгук не остановился. Он бежал, чувствуя, как трава хлещет по ногам, как воздух обжигает лёгкие. Пять метров. Три. Один. Он прыгнул. Руки Тэхёна поймали его, потянули вверх. Чонгук перевалился через ограждение, упал на землю с другой стороны. Тэхён рухнул рядом, тяжело дыша. — Живой? — спросил Тэхён. — Живой. Чонгук поднял голову. С той стороны ограждения стояли патрульные. Хан — впереди, с опущенным оружием. За ним — солдаты, которые смотрели на него с непониманием, страхом, уважением. — Капитан, — сказал Хан. — Вам некуда идти. Вернитесь. — Я не вернусь. — Вас объявят в розыск. Расстреляют при задержании. — Знаю. — Вы бросаете всё. Форму. Звание. Семью. Чонгук посмотрел на Хана. Потом перевёл взгляд на Тэхёна, который лежал рядом, сжимая его руку. — Я нашёл то, ради чего стоит бросать. Хан молчал. Потом медленно опустил оружие. — Уходите, — сказал он. — Я даю вам пять минут. Потом я вызову подкрепление и буду обязан стрелять. Чонгук кивнул. Поднялся, помог встать Тэхёну. Сокджин уже ждал в темноте. — Спасибо, Хан. — Не за что. Я ничего не делал. Хан развернулся и пошёл к машинам. Солдаты смотрели ему вслед, потом на Чонгука, потом друг на друга. Никто не поднял оружие. Чонгук взял Тэхёна за руку, и они вместе шагнули в темноту. Тэхён шёл, слегка опираясь на него. Ноги почти не слушались его. Метка на шее пульсировала в такт сердцу, напоминая, что он теперь не один. Что где-то там, внутри, есть нить, которая связывает его с этим человеком. — Ты как? — спросил Чонгук. — Живой. — Это ты говоришь уже третий раз. — Потому что это правда. Чонгук усмехнулся. Тэхён чувствовал его смех — через узы, через руку, сжатую в его ладони. Тепло. Спокойствие. Дом. — Мы сделали это, — сказал Тэхён. — Ещё нет. Мы не знаем, кто нас встречает. И встречает ли вообще. Сокджин, шедший впереди, остановился. — Там, — сказал он, указывая в темноту. Из темноты вышли трое с оружием. Чонгук инстинктивно прикрыл Тэхёна, но Сокджин поднял руку. — Свои. Один из силуэтов отделился от группы — невысокий, с острыми плечами и быстрыми движениями. Он подошёл ближе, и свет осветил его лицо. Тэхён почувствовал, как Чонгук рядом замер. Как его пальцы сжались на руке Тэхёна. — Юнги-хён, — сказал Чонгук. Голос был ровным, но Тэхён чувствовал через узы, как бьётся его сердце. Мин Юнги стоял перед ними. Пять лет минуло с тех пор, как он сбежал из Илиады. Он стал старше, жёстче, увереннее. Но глаза остались прежними — спокойными, цепкими, всё замечающими. — Чонгук-и, — сказал Юнги. — Долго ты добирался. Чонгук молчал. Тэхён чувствовал, что происходит внутри него — вина, стыд, память о том, как он осуждал этого человека. Как называл его слабаком. — Я… — начал Чонгук. — Потом, — перебил Юнги. Он посмотрел на Тэхёна, на его шею, где виднелась свежая метка. — Сначала — в укрытие. Твоя пара на пределе. Он повернулся и пошёл в темноту. Фигуры с оружием расступились, пропуская беглецов. Чонгук посмотрел на Тэхёна. В его глазах было что-то, чего Тэхён не мог прочитать. — Всё будет хорошо, — сказал Тэхён. — Откуда ты знаешь? — Потому что мы вместе. Чонгук сжал его руку. Они пошли за Юнги, в темноту, в неизвестность. Позади осталась Илиада. Впереди была свобода.