окурки. воспоминания мелани.

***

      Набиваю пальцами нервный ритм по панели, подпевая Лане Дель Рей вполголоса. Не очень слежу за своим тоном — знаю, что пою так себе. Юра ухмыльнулся с первых же строк:       My pussy tastes like Pepsi cola,       My eyes are wide like cherry pies.       I got sweet taste for men, who're older,       It's always been so it's no surprise.       Не то, чтобы это было неправдой… Но я уже видела, как мой спутник находит кучу поводов для шуток, от которых я залилась бы краской.       — Не дуйся, — словно прочитав мои мысли, по-доброму улыбнулся Юра и положил свою ладонь мне на бедро. — Просто ты очень смешно выглядишь, когда подпеваешь ей, — небрежно махнул он головой в дисплей, и его кудри подлетели в такт. Ладонь его тем временем мягко поглаживала коленку, сжимая тонкую ткань домашних штанов.       — Да ладно, — проглотила последний слог я и приоткрыла окно. Отчего-то захотелось курить, но, скупо мазнув взглядом по мужскому профилю, отчего-то лыбящегося перед предстоящим знакомством с моими родителями, лениво поинтересовалась, выветрится ли за время поездки табак и можно ли, в случае чего, свалить всё на него.       Юра недоумённо нахмурился.       — Что? — глупо переспросил он и сбавил скорость. Это что, пробка впереди? Я рассеянно повторила свой вопрос, роясь в бардачке — видела, как Юра бросал пачку сигарет куда-то сюда. — Да, выветрится, — всё также удивлённо ответил мужчина, странновато поглядывая на меня.       Тёплый летний ветер ласкал лицо, за окошком сменялись пейзажи, и по телу разливалось такое тепло и спокойствие, что даже моя тревожность перед знакомством Юры с родителями куда-то пропала, будто бы испарившись. Но, будучи на опыте, я знала — она лишь притаилась, став на время предметом мебели в моей голове, и окончательно испарится, когда встреча уже пройдёт.       Я достала сигаретку из пачки — уродливая картинка с раком лёгких не сильно впечатлила меня — и повернулась к Юре в молчаливой просьбе подсобить мне. Порывшись в карманах, он поджёг кончик, и я моментально затянулась: тяжёлый сигаретный дым заполнил горло, распространяя горькое послевкусие во рту.       Вот она — свобода. Какой бы противной ни была, она определённо привлекательна. Какова жизнь! Умиротворение за окном — деревья сменяют лужайки, и сам воздух наполнен такой сладкой истомой, что становится просто тепло.       — Впервые вижу, как ты куришь, — мягко удивляется Юра и тянется ко мне за поцелуем. Но я лишь подставляю к губам выкуренную наполовину сигарету. Он податливо соглашается даже на моё игривое настроение, прикасаясь губами к сухим пальцам. Выдыхая противный дым мне в лицо, чмокает в губы и хрипловато посмеивается.       — Ты, блин, не знаешь… — замявшись, начала я и снова припала к сигарете. — Я стараюсь не курить.       Я решительно подняла глаза, встречаясь с нежным пониманием. От осознания всей живописности картины, сердце снова защемило. Наощупь найдя мужскую ладонь, я погладила тыльную её сторону и замолчала на мгновение, собираясь с мыслями. Юра, тем временем, по моим ощущениям, жал на газ со скоростью улитки, я мазнула взглядом по медленно сменяющимся пейзажам за окном и, прочистив горло, негромко начала своё неловкое признание:       — В общем-то, первой в моей жизни сигаретой стала скоммунизженная у отца из пачки Deep. Это было протестом и, вероятно, частью моего преодоления боли от потери дедули. Он сам курил, а окутывающий табачный дым казался мне словно окутывающим одеялом из него самого. Словно он был рядом…       Под конец моей фразы голос стих, но, когда я подняла голову, поняла, что улыбаюсь Юре, и скорбь, годами сковавшая моё сердце, почему-то успокоилась и превратилась в небольшое покалывание на кончиках пальцев. Кажется, Юра снова образцовый пример чуткости — перенял моё настроение и просто-напросто понял. Без громогласных сочувствий и возмущений. Это тронуло меня ещё сильнее.       — Когда узнала о разводе родителей, злилась так долго и сильно, мысленно унижая саму себя. Думала, что в их разладе виновата я… И это угнетение, — я смахнула пепел в окно и коротко вдохнула — сигарета истлела до конца. — перешло сначала в чрезмерные ограничения и завышенные ожидания к себе. Плакать — нельзя, ведь это признак слабости, получать плохую оценку — «я что ли тупица?», кричать или привлекать к себе внимание не стоит, особенно дома. Вдруг мама с папой решат помириться, а я им буду мешать? — я хмыкнула и сжала ладонь Юры сильнее. Мне показалось, раскрепощаться душой было бы тяжелее без его внимательной поддержки.       — В общем, будучи ребёнком, я многое себе навязывала, и все мои страхи оказались только тут, — я указала пальцем на висок и невесело рассмеялась. — Глупости такие…       Юра сжал мою ладонь и провёл по ней большим пальцем в утешающем жесте. Ресницы его дрогнули, и я слабо улыбнулась. Я умалчивала о своём болезненном прошлом, скрывая то, что до сих пор периодически побаливало. Фактически, всё моё детство прошло в подобных страданиях, и теперь я не могу так запросто отказаться от него.       — А чтобы влиться в общество, начала посещать подростковые тусовки. Там, конечно же, алкоголь и сигареты. Иногда совсем за бесплатно — только улыбнись коренастому парнишке, который танцует без футболки и пьёт чистый виски, будто бы подтверждая своё превосходство, а он был старше большинства лет на десять, может даже больше, и всё, что ты попросишь купить для маленькой-миленькой тебя — уже в кармане, — я снова нахмурилась, осознав, как плохо это звучит. — Сергей мне ещё цветы таскал, с родителями знаком. Не лапал, что удивительно… Мама сказала, женился он недавно, — я весело изогнула губы в улыбке и прикрыла глаза, — даже не знаю, что с ними всеми… Так давно дома не была, — несколько наивно улыбаюсь я и мягко смеюсь, когда Юра, словно кот, глядит на меня умилённо, а после ластится ко мне, спрашивая в полголоса, хочу ли я, чтобы он обнял меня. Я без раздумий кивнула и широко улыбнулась, когда родной запах ударил в нос.       — Мне хочется поскорее познакомиться с твоей семьей, — с улыбкой произнёс Юра и оторвался от меня. Пробка медленно рассасывалась, что не могло не радовать.       — А у тебя, — поинтересовалась я с, закидывая ноги ближе к себе, — были такие истории? Что ты вообще можешь рассказать о своём детстве, Юрчик? — подначиваю его я и легонько ударяю кулаком о его плечо. — Юр, ну давай-давай, рассказывай, не молчи, — расплываюсь в улыбке я и усаживаюсь удобнее.       Он начинает свой рассказ неспеша, тихо, размеренно выбирая каждое слово. Признаётся, как попробовал свою первую сигарету — ничего необычного, уличная жизнь пацанов — целого двора — со своими шалостями и опытом. Это даже забавно — осознавать, что Юра…       — Старик! Ты же из другого тысячелетия! — последнее слово я особенно выделила и залилась озорным смехом. Он смотрит на меня, забавно подняв бровь, и я всё сильнее смеюсь. Мне наивно кажется, что шутка моя и правда смешная, но когда Юра даже не изгибает губы в улыбке, я тушуюсь.       Повисает неловкое молчание, только Bluetooth в панели управления подвисает и подпевает Каспийскому грузу. Как пластинка, песня играет на краю сознания, заставляя меня кусать губы:       Ты будто воздух       Я будто ноздри       Не будь серьезной       Всё очень просто       А звучит несколько…нездорово. Неправильно ведь жить так созависимо. Совсем неправильно. Если для кого-то ты будешь воздухом, можешь ли ты жить, зная, что просто физически необходима этому человеку? Смогла бы я, смотря в глаза полные любви, отказать ему, зная, сколько боли причиню своим «нет»? Смогла бы я преданному мне человеку вырвать сердце, горящее любовью?       И с другой стороны, всё же… Будучи этим верным влюбленным, отдала бы я сердце, душу? Отдала бы я последние крошки своей любви, чтобы обогреть человека равнодушного, лишь бы вдохнуть этот самый «воздух»?       Я поворачиваю голову в сторону Юры. Профиль, мягкий и чёткий одновременно, так греет меня при одном лишь взгляде. В голову всплывает лишь одна мысль «мой». Он ведь мой, и уже несколько месяцев. Я сплю в его квартире, хожу в его футболке, знакома с его друзьями…       Чем я думаю? Конечно, ну просто естественно, что у меня лишь один ответ — да. Если мой любимый человек — это Юра, я сама отдам ему своё сердце, сама вырву его из грудной клетки. Отдамся вся, целиком, если мой возлюбленный — это он. Ведь он — мой дом. Самый уютный, теплый, с чаем и печеньем, самый что ни на есть дом. Встречающий теплыми летними деньками, но в разных носках, связанных заботливыми руками бабушки.       Ты, как вернуться домой       В 45-м году       Он мой дом.       Он ловит мой взгляд и улыбается. Так мягко и тепло… Кто бы мог стать мне роднее, чем он, кто бы ещё мог бы стать моим домом?       Мне даже страшно узнать.

***

      Лёгкое, но настойчивое прикосновение раз за разом. Сквозь сон, я разнимаю тяжёлые веки, тут же морщась от боли в затёкшей шее. Всё-таки спать в позе креветки, да ещё и на переднем сидении, просто ужас. Чтоб ещё раз так! Да никогда, блять… Надо было прислушаться к Юре и ложиться на заднее.       — С добрым утром, соня, — сам он мягко мне улыбается и сочувственно кивает. — Отлежала?       Я медленно моргаю в знак утверждения и молча разминаю шею, тихонько шипя. Юра сбавляет скорость, и в окне я разглядываю знакомые переулки, тут же отзывающиеся в сердце теплом. Несмотря на колючую боль, я радостно улыбаюсь — как же приятно быть снова дома! Всё такое знакомое, и одновременно — нет. Когда я была тут в прошлый раз, определённо не было столько зелени на деревьях, беззаботные детишки гуляют под палящим солнцем, катаются на самокатах. Какой-то мальчишка в шортах совсем инфантильно слизывает подтаявшее мороженое.       В своё время, мы также разгуливали, катались и плакали, когда мороженое, не выдержав жара солнца, грустно стекало на асфальт…       — Юр, надо в заехать в АТБ, купить по мелочи. Ещё и папе бутылку надо взять, нам с мамой вино, фрукты, — рассеянно перечисляю я и кусаю губу. — Там на углу должен быть.       Он поддакивает и спрашивает, где находится хороший цветочный. Говорит, что нужно подарить их маме, даже уточняет, какие она любит. Мило, даже очень…       — Я выберу, у нас вкус схож, — ухмыляюсь я, когда Юра усмехается и добавляет, что тогда он ей точно понравится. — Какой ты самолюбивый.       — И я тебя люблю, Мелани. Тебе открыть дверь?       Я закатываю глаза:       — Лучше покажи свои шедевроманеры моей маме. Она оценит.       Мы заходим в маркет, и кажется, что даже запах родной, хотя не то, чтобы я часто зависала в магазинах раньше. Только после школы заходила купить какую-нибудь булочку на завтрашний день или закупалась вместе с тогдашними друзьями алкоголем к вечерней пьянке. Ой, а если я встречу кого-то из них тут? Хотя, чего мне бояться, верно?       Юра меланхолично катит тележку, пока я кладу туда связку винограда и каких-то ягод. Я, как ребёнок, с энтузиазмом выбираю желаемое мороженое, припоминая, какое больше всего нравится папе.       — Удивительно, что они у тебя не привереды. Мой отец не ест сладкое вообще, — легкомысленно произносит Юра и вчитывается в состав стиснутой в его руках коробки сока. — А я, наоборот, люблю, только они тут странные какие-то, — жалуется он, а я так и стою, замерев, у полки с чипсами. Юра редко говорит о своей семье, но каждый раз его доверие трогает меня своей искренностью. Даже такая мелочь… Но я буду иметь ввиду. Обязательно. — Ты посмотри, дешевая чушь, что только не впаривают… — тихо возмущается он и ставит коробку обратно на полку.       — В чипсах тоже есть сахар, — я пожимаю плечами и флегматично кладу две пачки к остальным продуктам. — Сахар — белая смерть, все про это знают, но всё равно покупают, — флегматично поджимаю губы и продолжаю философствовать. — Думаю, люди не до конца понимают его вред. Кариесом и аллергией пугают детей, но, ты думаешь, малыша эта колышет? — я на секунду умолкаю и выбираю, какое вино положить в тележку.       — Нет, конечно, ещё бы детям по этому поводу загоняться, — фыркает Юра и кивает в сторону виски в симпатичной упаковке. — Вот этот хороший. Не знаю, что насчёт твоего отца, но, как по мне, вполне сносный.       — Хорошо, спасибочки, — я глажу тыльную сторону его ладони и методично продолжаю свою мысль. — Сладкоежки делают огромную прибыль. Ты только представь, какой доход приносят люди компаниям в праздничные дни, — я умолкаю и добавляю, что всё-таки потеряла мысль.       — Знаешь, должен признаться, что лучше рискнуть и насладиться моментом, чем тухнуть, не воспользовавшись возможностью, которую тебе подкидывает жизнь. И потому лучше съесть пирожное, чем его не есть, иначе где здесь радость жизни? — философски изрекает Юра и кивает мне. — Думаешь ли ты также?       Я что-то хотела сказать про зависимость и желание объесться сладостями, чтобы поднять себе настроение, но не нашла кончик мысли, потерянно рассматривая состав очередной химозчины. Наконец, собравшись с мыслями, Юра меня опережает.       — Дофаминовая зависимость? — подсказывает он и встаёт в очередь. Я невольно оглядываю нашу тележку и хихикаю. Её наполнение — полное счастье.       — Да… — протягиваю я и смахиваю остатки смеха. Я от еды дофамин получаю редко, в отличие от Юры. Однако, если, поборов дикий голод, объесться самой горячей пиццей где-нибудь на углу столицы в компании кудрявого возлюбленного и алкогольного коктейля, я могу насладиться едой и каждой секундой своей жизни. Назревает вопрос: как сильно зависимость въелась в кожу, и совсем чуть-чуть…       С губ сам по себе срывается неоднозначный вопрос:       — Страдаешь ли от неё ты? — Юра в этот момент отворачивается от меня, и потому я не вижу его выражение лица. Даже и не знаю, благо это или нет. Когда он аккуратно ставит бутылку вина в тележку, я вижу лишь его честную реакцию, которая кажется мне слишком пофигистичной:       — Ну что ты, Мелани, — отвечает мне он и утешительно гладит меня по голове, — если я и умру, то точно не от сахарного диабета, — смешливо-повелительно указывает мне Юра и чмокает в макушку. — Не доставай, — тут же останавливает меня он, когда видит, что я потянулась за карточкой, — я оплачу.       Я добро посмеиваюсь над ним, что он лишь хочет задобрить меня перед таким важным событием, но Юра лишь отмахивается.       Следующим пунктом назначения становится цветочный в центре города. Его фасад всегда завлекал меня, но в школьные годы я и не думала заходить в магазин, полагая, что мне не хватило бы денег даже на самый простенький букетик. И неспроста — качество всегда сопровождается соответствующим ценником. И, кажется, только сейчас я могу бесстрашно зайти в такое место. Как же приятно от этого на душе.       Внутреннее убранство магазина и правда впечатляло, казалось, что у каждого предмета — будь то стильное кашпо или атласные ленты — стояло на своём месте. Так аккуратно и чисто, простое и лаконичное «вау» не смогло бы описать и трети того восхищения, которое захватило меня, как только я переступила порог этого помещения.       Флористка доброжелательно улыбается и окидывает нас взглядом. В нём мелькает узнавание, но, кажется, профессионализм сработал быстрее: девушка указала на холодильники-витрины у противоположной стены и продолжила протирать от пыли рабочую поверхность.       — Какие тебе нравятся? — задумчиво интересуется Юра и проводит пальцем вдоль самого интересного, по его мнению, ряда роз.       Но я несогласно качнула головой — мама получала столько роз, в этот раз нужно что-то иное. Что-то нежнее, изящнее. И совсем не колючее… Даже если шипы у роз будут содраны.       — Вы монохром хотите? — уточняет консультантка и снова улыбается, с некой сочувственной ноткой. — Для кого выбираете?       — Букет для матери, — подсказывает Юра и пожимает плечами, — главное, чтоб был красивым, изысканным. Чтоб не стыдно было показываться на глаза, — чётко формулирует он и улыбается, — найдётся такой?       Флористка несколько стопорится, но лишь для того, чтобы представить нам то, что, как ей кажется, подходит по нашим критериям. Она отказывается от роз и пионов, добавляет к ирисам и гортензии эвкалипт, заботливо избирает самые свежие цветочки. Казалось, что она хотела собрать с мира по нитке, но лишь бросала заинтересованные взгляды и мило улыбалась.       Как только букет был собран — мы успели разглядеть все готовые цветочки в холодильниках и даже ответить на короткий звонок мамы — девушка сильно засмущалась, вручая готовую работу. «Простите, — сказала она и виновато пожала плечами, — можно фото?»       И эта её простота и детский страх, будто Юра мог бы не только отказать, но и хлопнуть дверью, отказавшись от её кропотливой работы и стараний, совсем умилили меня. Юра кивнул, скромно сложил руки, избегая прикосновений. Он широко улыбнулся, как только флористка протянула мне телефон и попросила сделать пару фото, а я старательно искала лучшую позу и освещение.       Когда я выполнила просьбу, всё моё нутро так засияло от гордости за своего любимого человека. Юрочка такой молодец!       — Готово, — я вернула телефон хозяйке, девушка рассчитала и снова поблагодарила нас.       Выйдя из цветочного, Юра переглянулся со мной и в такт рассмеялся. «Тебе, наверное, неловко?» — мягко поинтересовался он, но я возразила. Мне не было неловко, а очень даже лестно. Но, кажется, Юра был из тех, кто хочет видеть в девушках самое нежное. Или просто хотел видеть бескорыстие и девичью безгрешность во мне.       — Не уверена в том, что ощущаю. Но одно знаю точно, — я остановилась, и Юра тоже прекратил свой шаг. Солнце запуталось в его кудрях — свет мягко отражался в глазах напротив. Я заглянула в них, но они, кристально голубые, сохраняли молчание. — Я горжусь тобой.       Он улыбнулся. Свободной рукой Юра притянул меня к себе, и мягкие губы на пару мгновений прижались к моему лбу. Уткнувшись носом в острую ключицу, я глубоко вздохнула: приятный аромат мужского тела и едва слышный парфюм.       — Едем дальше?       Его голос был весел, словно Юра перезарядился, и я также энергично выкрикнула «Да!», подскочив на месте. В моменте лишь стало понятно — как приятно, когда люди вокруг тебя такие же яркие и позитивные. Мысли сразу же очищаются, и душа больше не болит о мелочах — они уже не так важны. И на дворе будто вечная весна, и вечно поют соловьи, и на плечах нет ничего тяжелее рюкзака с бутылкой сока с водкой, да старой тетрадью, в которой лишь каракули и давние разводы от слёз.       Вечно пьянит лишь любовь. И, кажется, я готова в ней захлебнуться, упасть в пропасть или просто раствориться… Лишь бы он следовал за мной.       Я вздохнула. Родной город окунает меня в излишне меланхоличные воспоминания каждый раз.

***

      Незамысловатый стук в дверь как в детстве — пять размеренных стука с промежутком в несколько секунд и пять последующих за ними почти не прерывных повторных стука. Быстро переглянувшись с Юрой, я подбадривающе, как надеюсь, улыбнулась ему прежде, чем под торопливыми шагами открылась дверь. Мамино лицо, улыбчивое и румяное, высунулось первым. Затем она, вскрикнув: «Толя!», пропустила нас вперёд, в нашу небольшую прихожую. Не тратя минуты на разговоры и приветствие, мама кивает нам и целует меня в щеку.       — Привет, мама! — восклицаю я в ответ на её крепкие объятия и улыбаюсь, заметив папу.       Он несколько смущён, — понимаю я и бросаюсь к нему. С нашей последней встречи папина кожа стала смуглее, и я губами ощущаю, какая гладкая у него щека. Значит, брился и готовился к встрече.       — И тебе привет, доча, — папа гладит меня своей широкой ладонью по волосам и слабо хлопает по спине, чтобы я поскорее представила им Юру.       Он, в свою очередь, неловко улыбается и молча наблюдает. Я на секунду представляю, что он видит: пара взрослых людей, может быть, даже замечает общие черты, стены прихожей с прибитыми насмерть полками и инфантильными кашпо с фиалками.       Я хватаю его руку, и Юра сжимает в ответ сильнее, — он тоже волнуется, и я его понимаю, но храбрюсь и вздыхаю поглубже.       — Мам, — глазами ловлю её любопытный взгляд, — пап, — приподнимаю невольно брови в безмолвной просьбе, — Юра, — указывая пальцем на каждого перечисленного, представляю я и внимательно наблюдаю за реакцией. Мама добродушно улыбается, сканируя моего возлюбленного с ног до головы. И, судя по тому, что она ухмыльнулась, одобрительно качая головой, мама оценила мой выбор. Позже она тихонько скажет мне на ушко, что не такой уж он и худой, и вообще неплохой парень, чем развеет мои последние сомнения.       — Приятно, наконец, с вами познакомиться, — вежливо здоровается Юра и представляется сам. Он осторожно кивает моей матери и жмёт руку отцу, выдерживая его пристальный взгляд. В этот момент я поглаживаю незаметно для родителей тыльную сторону его ладони, и всё как-то быстро заканчивается. Или начинается — не понять. Маленькая передышка, в любом случае, необходима.       — Ну, проходите-проходите, — приглашает мама и суетится, уходя на кухню.       Папа, наблюдая всплеск эмоций, усмехается и поясняет, что она с утра готовит стол и последние два часа вертится с пирогом. Молча тыкая меня в спину, Юра кивает в сторону двери.       — Ща, пап, — открывая дверь, бросаю я и тяну за край футболки Юру, — подождите минутку! В машине вещи остались.       Не без мужской помощи, я достаю пакет с продуктами, а потом обмениваю его на букет. Юра тихо смеётся и тихо признается, что мои родители — «очень милые». Вслед его эпитету в голове возникает краткая вспышка пятилетней давности, когда они оба, нервные и уставшие от семейной жизни, ругались почти ежедневно, а потом и вовсе разошлись — почти на год…       — Ничего не забыли? — перепроверяет Юра и, бросив на меня взгляд, широко умильно улыбается. — Всё хорошо?       Я киваю, коротко его целую — во дворе собственного дома, вот так просто, и этот поцелуй принёс мне такой странный прилив успокоения, что я и позабыла неприятные воспоминания, вызывающие странный зуд.       Ведя за собой Юру в дом, по тропинке — от машины до входной двери, коридору — с прихожей до кухни, я мысленно улыбалась, предчувствуя, как отреагируют родители. Букет действительно хорош, виски — даже если не испить, то точно оставить на память об этом памятном дне. А Юра в это время, похоже, старался запомнить планировку дома и его обустройство, потому как озирался и скромно комментировал почти каждый угол идеально чистого дома. Мама с папой постарались на славу — пыль не была видна даже на высоких выступах дверных проёмов.       Впрочем, дом из себя не представлял, по моему мнению, ничего интересного. В прихожей — разноцветные горшочки, белые стены и шкаф из тёмного дерева вдоль стены, в котором хранились верхняя одежда с обувью. В небольшом коридоре — несколько дверей, ведущих в гостиную смежную с кухней, спальни и уборную. Только, может, интересными деталями могли показаться молитвенник и небольшое изображение Иисуса Христа — моментами мама была даже очень религиозна.       Когда мы вошли на кухню, мама как раз вынимала из печи противень со свежим горячим пирогом, а папа сервировал стол — как удачно, было куда поставить наш букетик.       Первым заметил нас папа, хоть и стоял ко входу спиной, и сразу же поспешил помочь — иначе, это было бы «неприлично». Мама, на голос отца, оторвала взгляд от пылающего с жару, как можно понять по запаху, черничного пирога, и улыбнулась — её румяного лица коснулась улыбка и детский восторг заискрил на её далеко не детском лице.       Несмотря на предложенную помощь, Юра протягивает папе виски. Тот, в свою очередь, меняется в лице: удивляется, поднимая брови, а потом одобрительно покачивает головой и на этот раз дружественно хлопает Юру по плечу. На лице моего возлюбленного — улыбка, в дополнение которой проявились самые очаровательные складочки у растянутых губ и веселящихся глаз.       — Как по мне, — уточняет мой мужчина, — этот — самый вкусный. Надеюсь, попал в ваши вкусы.       — Если тебе понравилась наша дочь, вкус точно не подведёт, — подаёт голос мама и спешит к нам, по пути вытирая руки краешком фартука, пока я ловлю себя на чувстве дежавю.       Папа смеётся, пожимая плечами, а затем оборачивается ко мне, показывая большой палец вверх, выразительно подмигивая.       — Насть, ты только посмотри, что мне Анин мальчик подарил! — хвастается папа и покачивает алкоголь из стороны в сторону. Жидкость на солнце приобретает приятный янтарный цвет, какой бывает на самых красивых картинках.       — Мелани сказала, что вы не курите, но к этому виски отлично бы подошли сигары. Знаете, у моего друга целая коллекция, — поделился Юра, а я поджала губы — если они выпьют, папа может и за сигарами отправиться. А если папа что-то приобретет, то мама обязательно испробует, что крайне нежелательно… Но Юре об этом известно не было, поэтому я перевела внимание на себя: поцеловав маму в румяную щеку, вручила собранный нами букет.       Приняв нежные благодарности от мамы, мы с ним отправились раскладывать продукты, потому как, подойдя ближе, с удовольствием внимавшая аромат цветов мама ойкнула — Юра сжимал в руке пакет с продуктами последние пятнадцать минут, ни разу не пожаловавшись.       За методичным разбором покупок мы успели тихо переговорить. Всё же я волновалась за него, а Юра лишь отмахнулся и убеждал меня не тревожиться. Пока родители блуждали в поисках вазы, подходящей под такое событие, а я мыла фрукты, Юра обнял меня, уткнувшись носом в ключицу и сцепив руки на талии.       — Вот увидишь, всё будет хорошо, милая, — и от его тихого шепота, льющегося прямо на ушко, и от нежных объятий по моей коже прошлись мурашки. — Я люблю тебя и хочу, чтобы твоя семья это знала.       Склонив голову, я его чмокнула — поцелуй получился смазанным, но в него я вложила всю ту благодарность, которую испытывала. Благодарность отвлёкла меня от восковых яблок, и Юрины губы прочертили полоску вдоль шеи и уже склонялись дальше, собираясь отпечатать ключицы, но вдруг коротко запечатлели поцелуй на моих губах.       Не успев расстроиться и осознать пустоту оторвавшегося от моего тела мужчины, мама громко объявила о своей победе в поисках вазы. Она шуточно спорила с отцом: «Я ведь говорила тебе, что в шкафу её быть не может!» И только когда папа усмехнулся ей в ответ, молча протягивая из кошелька сто гривен, я рассмеялась: вот оно — невозмутимое лицо мужчины, признающего правоту своей любимой. Когда мама смешливо тянет о том, что надо было спорить на тысячу, я убираю последнее вымытое яблоко в тарелку и выключаю кран.       Юра, с лёгкой улыбкой на лице, подал мне полотенце, тактично отвернувшись от моих влюблённо целующихся родителей.       О да, мне и самой было бы неловко наблюдать, благо его спина удачно закрывала обзор. Под его взглядом, полным смешанных чувств, я предложила провести маленькую экскурсию: Юра ещё не был знаком с кошками и старым псом! Услышав моё предложение, он выдохнул и кинул взгляд на моих родителей — они уже не целовались, но проникновенно смотрели друг другу в глаза, будто бы общаясь. Если бы они оставались такими на протяжении всего того времени…       Иногда разлад нужен для того, что убедиться, что любишь только одного? Что должно случиться, чтобы сойтись после развода, чтобы смотреть на бывшего супруга так, будто он — твоё собственное солнце? Или что должно было щёлкнуть, чтобы женщина, побывавшая в объятиях чужого мужчины, снова стала твоей любимой? Порой нужно время, чтобы «перезарядиться» и поменять свои взгляды. Так ведь?       Ссоры неизбежны, живя на постоянном стыке противоречащих взглядов. Наблюдая за родителями в детстве, я неоднократно видела, как смотрел на неё папа, пока мама готовила завтрак. Они коротко целовали друг друга в полночь новогодней ночи, проводили романтические вечера, пока я гостила у дедули. А после его смерти, разбитые потерей не смогли увидеть поддержки?       Я никогда с ними не обсуждала тот год. Жила поочередно у каждого, неделю-другую скиталась то у мамы, увлекшейся в то время спортом и своим тренером, то у папы, который от горя не знал чем себя занять — и потому каждый день посещал отцовскую могилу, ронял слёзы и видел во мне — её. Хотя с мамой мы не очень-то похожи. О чём упомянул и Юра, как только зашли в мою комнату:       — У тебя папина улыбка, — его большой палец коснулся моих губ, и я прикрыла глаза, на секунду позволяя себе приласкаться, — но нос — мамин, — продолжил он и подошёл ближе таким образом, что мы соприкоснулись носами. Вздохнув глубже, Юра попросил меня открыть глаза, и с улыбкой признал, что я собрала у них самое лучшее, а он — забрал меня.       Я усмехнулась и сама поцеловала его, снова обеспокоившись, как он себя чувствует. Но Юра лишь изъявил желание переодеться и умыться, чтобы чуточку освежиться, но сначала — осмотреть мою бывшую спальню. Согласившись, я провела маленькую экскурсию:       — Я тут жила до шестнадцати лет и дважды руководила ремонтом. Раньше тут был «розовый рай», — хихикнула я и пообещала показать фото, — а с подростковым «бумом» я содрала все обои, отказавшись жить в таком стыде. Папа сам красил стены в белый, и я даже вызвалась ему помочь, но от запаха краски меня быстро затошнило. — Юра рассмеялся и начал осматривать комнату.       Светлые стены отражали солнце, и всё подсвечивалось, даже пахло, как мой самый приятный сон, как детство и воспоминания о счастье и последних днях школы. В углу — рабочий стол с жутко скрипящим компьютерным креслом, на котором я крутилась, пока не могла собраться с силами и приступить к домашке.       По диагонали от двери — двуспальная кровать с милым постельным бельём лимонного цвета. Помнится, когда я только-только постелила её, новую и чисто выстиранную (по маминому настоянию), беременная кошка примостилась рядом со мной и чуть было не родила возле изголовья. Кажется, в то утро мама расплакалась не от вида пятерых котят, а от сохранённой простыни.       — Кстати, говоря, о Бель, — вспомнила я и отвлекла Юру от разглядывания моих полок — дюжина книг любимой детской литературы, включая ещё одну сказку Экзюпери, фотографии в рамках, да пара памятных мелочей. Указав на один из снимков, Юра спросил:       — Сколько тебе тут лет?       Глянув на фотокарточку, я закусила губу: на ней я сидела в обнимку со своим тогдашним парнем, держа в ладони чужую. По бокам от нас ютились мои бывшие подружки со своими парнями, и все были пьяно-счастливые.       — Пятнадцать. Это вроде чей-то день рождения, — и кажется, это последняя более-менее трезвая фотография с того вечера. — Весь дом был в нашем распоряжении, и мы напились до чёртиков, — меня невольно передернуло. Юра обернулся и уточнил, с кем я сижу.       — Бывший, — я замялась, теребя губу, — он тогда, — указав пальцем на смазливого мальчишку, я поймала ожидающий Юрин взгляд, — уже был на втором курсе колледжа.       Юра тихо ругнулся, но я его успокоила: мальчишка был вполне милым, даже был знаком с родителями — и то, только потому, что рос в соседнем дворе. Но сейчас, оглядываясь назад, я поняла, что нас связывали только задушевные разговоры и несколько смазанных поцелуев — небольшая подростковая симпатия и желание познать что-то запретное.       — Однако он никогда не позволял себе большего, — тут я позволила себе неловко улыбнуться и перевести взгляд на другие немногочисленные фотографии.       В основе своей, все они были воспоминаниями о компании, выпивках и стрельнутыми сигаретках. Они пахли ранним летним утром, бутылками дешевого пива и диваном в доме приютившей меня в то время подружки. И на всех фото — то, в чём я удивительно ловко жила: тусовки, стыдливые признания под действием алкоголя и первые сигаретки, смысл которых я не понимала, но мимикрировала, как какая-то животинка… Представить себя сейчас в таком образе жизни даже не испытывается желания.       — Кажется, мы с тобой ещё ближе, чем я думал, — усмехается Юра и тыкает в фотографию. Под подушечкой его пальца — лицо моего старого знакомого, которого я лишь смутно припоминаю и мало что о нём знаю. Я киваю, протягивая «Ну-у-у?» до тех пор, пока Юра, смеясь, не признается, что это — его звукарь.       — Вот это мир тесен, — удивлённо подтверждаю я и откидываю эту мысль поглубже. Как-нибудь надо обновить о нём все справки и расспросить Юру об этом поподробнее.       Но не сейчас.       Его руки нежно обвивают мою талию, а губы оставляют томные отпечатки и многообещающие поцелуи. Однако раздается стук, и в дверном разъеме появляется голова мамы:       — Всё уже ему показала? Пошлите чай пить, знакомиться, — подмигивает она и закрывает за собой дверь.       Я громко её оповещаю, что лучше начать с вина, а мама лишь смеётся в ответ, пока я обвиняю Юру в отвлечении от главной темы: знакомства с кошками!       В спальне родителей мы находим мирно спящую кошку. Её белая шёрстка с годами потускнела, а глазки были заражены конъюнктивитом. Родители переживали, что их любимице осталось совсем недолго, но утешались тем, что, в среднем, у неё на счету осталось ещё столько же лет, сколько она уже успела прожить. Юра осторожно дотронулся до беззащитного пузика, почесал за ушком и, обернувшись, спросил её кличку. Все дома, как ни странно, называли её Снежкой, оттого, что она белая, а ещё, по иронии судьбы, боится снега — фыркает, морщится и забегает в тёплый дом с наступлением зимнего сезона.       Непоседа Бель нашлась на веранде, прыгающей в попытках сорвать игрушку на ниточке. Юре она понравилась больше, и он тут же захотел её приласкать, только предупредить, что моя питомица кусается, я не успела — пострадавший вытянул ранение вперёд, с наигранно-обиженным лицом жалуясь на такую животинку.       Я вздохнула, понимающе покосясь на кошку — предательница нежилась на траве под уходящими лучами солнца. Чтобы Юре не было так обидно, слегка подула на его ладонь — на ней красовались длинные царапины и два следа от клыков — похлопала ему по плечу и потянула за собой — обрабатывать.       — Пошли уже, горе-солдат, нам предстоит ещё столько всего.