окурки. воспоминания мелани.

      Сидя напротив двух парней («близнецов», как я мысленно себе обозначила, отмечая их странную идентичность), я нервно прикусывала изнутри щёку, выдавливая улыбку на какие-то неуместные комплименты от официантки. Русоволосая девушка, года на четыре меня старше, вынесла наши коктейли за столик на улице, нагибаясь чересчур глубоко, вызвав у меня невольную усмешку. Марк едва заметно поёжился под пристальным взглядом официантки, невинно поправляющей не застёгнутую на первые две пуговки блузку в пёстрый горох.       — Не желаете что-нибудь ещё? — поинтересовалась она, оборачиваясь на меня.       «Наконец-то», — недовольно пронеслось у меня в голове, но я, кинув мимолётный взгляд в скупое меню, в основном состоящее из алкогольных коктейлей и фруктовых соков с мякотью, со вздохом унылой малолетки заказала безалкогольное пиво с грейпфрутом. Девушка кивнула, ещё раз улыбнулась и ушла за банкой Балтики. Юра, чуть притихший за всё это время и, понурив голову, что-то настойчиво стучащий беглыми пальцами по экрану, наконец поднял взгляд на нас, с нескрываемым весельем смеясь над неудобством Марка, читающего бумажку с личным номером официантки.       — Ничего смешного! — прошипел мальчишка, поправляя очки, съехавшие на кончик носа. — Сколько раз с тобой флиртовали девчушки таким образом? Глупости.       Я улыбнулась шире, уже в голос смеясь от смущённого Марка, тут же извиняясь и успокаивающе гладя тёплую его ладонь. Юра тут же начал оправдываться, но в глубине голубых глаз мелькало откровенное пренебрежение. «К девушкам? — мимолётная мысль. — Или к самому себе?»       — И правда, глупость. Она сейчас уже вернётся, так что убери эту бумажку, Марк, — посоветовала я, стараясь умять эту тему.       Девушка поставила злополучное ледяное пиво, всё ещё кидая долгие взгляды на парней, — Юра тут же вернул своё внимание перепискам в телефоне, — и ушла, когда поняла, что больше ничего не понадобится.       — Почему же ты так смущаешься? — спросила я, как только официантка повернулась к нам спиной.       Марк нахмурился, и аккуратные брови в цвет корней волос свелись к переносице. Он словно переспрашивал, хотя я внятно произнесла и вряд ли была не услышанной. Я разглядывала его лицо по новой: скрытые за круглой оправой очков с явным минусом большие голубые глаза с чёрным ободком вокруг радужки, прямой нос, изогнутые пухлые губы, с едва заметным постакне на впалых щеках, искусственные кудри, едва касающиеся мочек ушей. Бегло пройдясь по простому чёрному худаку, я отметила браслет на худом запястье и полное отсутствие колец на длинных пальцах.       — Не привык к такому вниманию.       — Он просто влюблён, — поспешил осведомить меня Юра, изворачиваясь от наверняка больного шлепка по спине.       — Прекрати! — шикнул на него парень, кинув хмурый взгляд на потухший телефон.       Я замялась, прежде чем обхватила руками холодную банку и хотела поделиться своими мыслями, невольно задерживая пустой взгляд на потёртом тёмном деревянном столике. Но была перебита. Юра начал говорить, крутя между пальцев серебряное на вид кольцо.       — Девушку зовут Лина…       — Элина, — тут же поправил Марк, машинально соприкоснувшись ладонью переносицы.       — Она ему нравится с класса… — Юра махнул двумя пальцами, пафосно вытягивая усыпанную родинками шею и растягиваясь на стуле во всех рост. Длинные ноги всё-таки касались края моих ботинок. Он повернулся к Марку, небрежно интересуясь и, вероятно, точно зная ответ. — С какого? Восьмого, наверное. Представляешь? Столько лет потрачено…       Марк закатил глаза, утыкаясь носом в телефон, пока Юра беспечно договорил: «…на одну девчонку» и продолжил крутить кольцо, с очаровательной ловкостью, отчего я невольно дольше задержала взгляд на его пальцах. На сантиметра три точно длиннее моих.       Я усмехаюсь, но сосёт под ложечкой от его слов. Почему он так говорит? Марку должно быть маленько обидно от таких слов. Это ведь неприятно: когда тебя подстёгивают из-за чувств. Думаю, я бы их застеснялась, если бы кое-кто также их высмеивал.       — Ничего он не смыслит в любви, — попыталась утешить я, обращаясь к притихшему Марку. — Так что не переживай. Может, всё наладится?       Сначала он храбриться и выглядит вполне уверенно, но после моих уверений, парень только сильнее сжимается, прикусывая губу. Странно видеть едва знакомого человека сильно расстроившимся, но не то, чтобы непотребно. Марк напоминал мне что-то из дома, юного и разбитого призрачного друга, подростковое сердце, сужающееся от каждого вздоха на объект симпатии. Юра поднял глаза на меня, чуть сощурившись, и я почувствовала назойливый зуд ещё на спине, пока сама несла успокаивающую чушь.       — Вы же сейчас с ней общаетесь? С Элиной? — уточнила я, свободной рукой доставая телефон из заднего кармана джинсов.       — Она сейчас встречается с каким-то смазливым парнем.       Он открыл её профиль, торопливо набирая заученные буквы. На экране — болезненно бледная крашеная брюнетка со светло-зелёными глазами. Маленькие губы, светлые брови и приклеенные реснички. В целом симпатичная, можно даже назвать её красивой с этими острыми коленками и аккуратными маленькими ладонями. Рядом — действительно смазливый мальчишка, только не «парень», как он сказал, а малолетка, может, мой ровесник. Но на фоне её почти белой кожи, смуглый загар смотрится как-то грязно, а тонкие черты лица потеряли свою аристократичную красоту.       Я вздохнула, ещё раз поджимая губы, и выдохнула, не понимая, как сказать помягче. Юра легко хлопнул по его плечу, после моего уничижительного взгляда извиняясь за свою чрезмерную грубость.       — Я переборщил, прости. Но ты же знаешь…       Не дослушивая возмущённого окончания фразы: «она мала для тебя», от которой хочется закатить глаза глубоко в глазницы (не то, чтобы я отрицала их разницу в возрасте или потакала педофилии, но их разница всего в трёх годах!), я перебиваю Юру, расспрашивая, почему он ей так и не признался. «Ведь признание облегчит душу». Не договаривая и мысленно оставив при себе едкое: «А отказ облегчит боль».       Марк пьёт сначала свой приторный коктейль (капли попали ему на губы и белоснежную рубашку, испачкав всё багряным гранатом), а потом всё пихает в кучу, рассказывая о самом сокровенном через глоток охлаждённого пива и разгорячающего шота с водкой. Я лишь поджимаю губы от его скачущей выпивки, — но он не пьянеет, только горячиться сильнее, покрываясь красными пятнами, — и слушаю сбивчивую историю, что больше похожа на любовный многоугольник из дешёвых женских романов.       — Это ведь, знаешь, — начал он, откидываясь на спину так, что кудри зацепились за живую изгородь, и в волосы впились листочки, — всё так странно. И запутанно.       Юра вздыхает, уже оставив попытки его успокоить (— А что ему можно сказать? Он ведь не ребёнок. — Как ты так обращаешься с друзьями? — покачала головой я, и уголки его губ поползли вниз. — Но я правда не знаю, что сказать), и лишь иногда вставляет свои пять копеек, поддакивая или отрицая его глупость.       Когда я вновь цепляюсь с Юрой (- «Всё будет хорошо» не помогает, как ты не понимаешь! Глупо так говорить человеку, который уже потерял надежду, а ты только помогаешь возвести её из пепла, заставить Марка вновь понадеяться. — Но и твои глупые утешения не помогают. — возражает мне он, и я вновь и вновь закатываю глаза, скорее раздражаясь от траты времени, чем желая продолжить его тирады), Марк успевает напечатать своей несбывшейся пассии пьяное: «Ыы сне гравишъся». Перехватывая его телефон, — краем глаза я замечаю ухмылку у Юры, когда он цепляется в мои руки, с вызовом его тряся, мол, достанешь? — я закатываю глаза.       — Уже поздно. Она прочла, — оповещает он спокойным голосом, чем бесит ещё больше. — Спрашивает, пьян ли Марк. Мне сфотографировать его или написать «нет»?       — Вызови ему такси и ничего не пиши. Пусть сам с утра разбирается, — советую я и поджимаю губы, чувствуя, что весь этот сумбурный вечер, больше похожий, что меня хотят обвести по кругу за нос, вымотал своей слезливостью. Ведь я даже его не знаю!       Когда надувшийся Марк садится в такси («Вот вы сволочи! Убери руки, я сам могу дойти!), и всё та же официантка приносит счёт, который мы вдвоём без сомнений решили списать на карту пьяного друга (?), я молчу и растягиваю эту неловкую тишину, потому что вроде как уже время идти домой, но прощаться не особо хочется.       — Сегодня Вальпургиева ночь, — ни с того, ни с сего начинает Юра, стуча ногой определённый ритм.       Я переспрашиваю, что это значит, не совсем понимая, зачем мне это сейчас. Юра пожимает плечами и выдыхает долгое «эм», прежде чем сформировать мне ответ, ведь «Я думал, ты знаешь».       Я всё ещё обдумывала Марка и его бедственный вечер, мельком вспомнив, что, вообще-то, завтра должны прийти счета за коммунальные услуги. Вальпургиева ночь. Юра. Тлеющая сигарета в его руке. Коммунальные счета. Всё по кругу.       Юра тушит окурок в стеклянную пепельницу и находит своими глазами с бездонными зрачками — мои, и мурашки бегут по коже от подсознательного предчувствия будущего предложения.       — Ночь с тридцатого апреля на первое мая — ночь ведьм и всякой другой нежити. Хочешь провести её со мной?       Горящие свечи, красным воском стекающие на кожу пальцев, призрачная тень мутного вида ведьмы, Юра, курящий очередную сигарету. Вальпургиева ночь. Слабая улыбка. Он ещё спрашивает.       — Конечно хочу.       Пальцы играются с зажигалкой. Щёлк-щёлк-щёлк. Короткая улыбка, поддакивающий кивок. Стекающая по железной банке капелька воды. Расфокусированным взглядом наблюдая за играющейся с ветром тёмной кудряшкой, я почти пропустила сквозь уши Юрино:       — Я уже заказал такси.

***

      Мы почти не разговариваем, и водитель серебристого BMW, изредка поглядывая на нас с искренним равнодушием, спрашивает адрес ещё раз, будто бы мы — ошибка. Пару раз Юра уточняет, хочу ли я есть (— По любому хочешь! Прошло почти три часа со встречи, так что… Тебе нравится сырная пицца? Или ты хочешь сладкого?), на что я, чувствуя себя немного глупо, отвечаю, что было бы неплохо ягодного мороженого и клубники с шампанским.       — Ты вообще ешь? — с подозрением спрашивает он, видимо, считая своим долгом накормить после моего тихого смешка и ироничного: «Я питаюсь воздухом». Юра, строго смерив меня взглядом, молча тыкнул в экран и поджал губы в упрёке.       — Кто бы говорил, — я усмехаюсь и поднимаю левую бровь, сжимая худое запястье. От него веет теплом и домом, так что я на пару секунд дольше, чем планировала, сжимаю руку, и только после неловкой паузы, обдавшей меня каким-то клубком волнения изнутри, я разжимаю пальцы, буркая себе под нос комментарий о его собственной худобе.       — Я всё равно уже заказал пиццу, — добродушно усмехаясь, произносит Юра, дабы заполнить желейную тишину, и показывает мне чек из службы доставки.       Мы буквально сталкиваемся с доставщиком в подъезде (рыжий паренёк с обгорелой красноватой кожей и уставшими глазами), от чего я давлю смешок, ведь мы могли просто разминуться ещё в лифте и… Я думаю об этом, подавляя странное смущение перед этим двусмысленным предложением остаться с Юрой на ночь.       По моему скромному мнению, лифт тесен для такого высокого дома: левое ухо обжигается чужим горячим дыханием, а Юрины кудри касаются моего затылка; может, из-за пакетов, шуршащей бумагой завладевая всё пространство вокруг себя, всё кажется уменьшенным, а мы — большие и неуклюжие. Стоим, чуть ли не наваливаясь друг на друга, с двумя бутылками шампанского, вперемешку с запахами потной, пыльной улицы. Уже давно спутались волосы, под глазами осыпалась тушь, но я улыбаюсь прочитанным в книжке Одесских анекдотов юморной чуши и смешкам Юры, прикидывая, попалась ли клубника вкусной. Лифт размеренно поднимается вверх, и я помню только, как закрыла глаза на секундочку и открыла уже их в просторной гостиной, совмещённой с тем самым балконом.       Всё остальное — уже давно смылось из памяти, хотя я была в сознании; раньше витали обрывки (помню лифт и отголоски смятенных эмоций), а сейчас, как ни силюсь вспомнить — Юрина спина, бумажные пакеты в руках, звенящие бутылки и чересчур мягкий диван. Всё усмехается мне в лицо, усиливается и гротескно блестит в тусклом свете воспоминаний. Если честно, я так долго потом думала об этом побеге ото всех (спасение было не в квартире, а в друг друге, хотя мы не предавались примитивным ласкам, уши услащались голосами другого, а как бы случайное прикосновение уверяло нас в том, что мы — реальные, и мы правда сейчас есть), так долго, что всё смешалось, и я путала, пробовала ли я на вкус Юрины губы или нет, неизменно представляя разные оттенки этих мечтаний (грубый поцелуй и крепко сомкнувшиеся на талии пальцы с едва заметным запахом виски; нежный чмок в висок при встрече, от которого сердце рушится), но всё это глупые девчачьи мечтания.       Чпоньк! На балконе Юра открывает бутылку с характерным звуком. Взглядом я утыкаюсь в ту же белую крашеную стену, едва возвращаясь от разглядывания вещей, лежащих не то, чтобы слишком небрежно; скорее, в особом порядке, собственном. Небольшое количество книг ютилось на полу, у дивана. Обложки были несвежими, но аккуратными, без сильных заломов, но какая-то книжка по психологии была вся измята, а страницы её были слегка пожелтевшими; всё выдавало её частое пользование: закладки почти на каждой странице и загнутые уголки страничек. Красота. Единственное растение в комнате — маленький искусственный цветок на широком подоконнике, на дне его керамического горшка — горка из окурок сигарет, выглядывающая с таким очаровательным, пленительным видом, что я даже заглянула вовнутрь — серый пепел заменял цветочку землю. На журнальном столике серого цвета — две новых пачки сигарет от разных фирм и полуразобранный пакет: выглядывало горлышко шампанского, призывно наливаясь сладострастной прохладой.       Я оттянула край пакета — пластиковая упаковка от клубники, крупной и ярко-красной, небольшое ведёрко черничного мороженого и широкая коробка от горячей пиццы. Юра попросил убрать мороженое и шампанское, чтобы они не разгорячились в этой духоте, и промыть клубнику, пока он разливает всё по бокалам.       Прохладная вода льётся сквозь слабо сомкнутые руки, и пока я усидчиво ополаскивала ягоды с неожиданно большими светлыми семечками, запястья покрылись мокрыми пятнами. Не особо обращая на это внимание, я принесла клубнику и нож.       — Давай я, — мягко предложил Юра, когда я неосторожными пальцами чуть не выронила нож на пол. Прохладные пальцы перехватывают моё мокрое запястье, большим пальцем гладя просвечивающиеся через тонкий слой кожи голубые венки.       Кусочки сладкой ягоды падают в бокал со смешным булькающим звуком, и мне не терпится выпить эту красоту, торжественно, может, на брудершафт, под звуки любимой песни мрачной группы Cigarettes after sex, плавно текущей из колонок телевизора. Heavenly. Божественный момент. Соприкосновение рук, ласковый взгляд, широкая улыбка. «Cause this is where I wanna be Where it's so sweet And heavenly»       Мы чокаемся — звон бокалов отражается в ушах, слегка проливается золотистая жидкость. Я залпом выпиваю свою порцию — больше похожую на лимонад своей сладостью — и рассасываю кусочек клубники. Нежная сладость во рту тает вкусом похоти. Я ощущаю Юрин взгляд, нацеленный на мои губы, и поджимаю их, спрашивая:       — Я испачкалась? «I'm giving you all my, giving you all my Giving you all my love Giving you all my, giving you all my Giving you all my love All my love»       Он качает головой и зубами цепляет кусочек клубники, опуская голову так, что кудри прикрывали правую сторону его лица. В проплешинах виднеется профиль Юриного лица — покрасневший нос, влажный лоб и губы, полуприкрытые веки с дрожащими ресницами. Уголки губ сами приподнимаются, и я прикрываю улыбку бокалом.       — Чему ты хихикаешь? — догоняет меня чужой вопрос, пока я неспешно присаживаюсь на диван. Он всё ещё чересчур мягкий, захватывающий в свои объятия, принимающий моё усталое тело в пленительное дремлющее тепло.       — За тобой очень интересно наблюдать. Каждый раз нахожу что-то новое. Видимо, в моих словах есть нечто льстивое, потому как стоявший до этого вполоборота Юра оборачивается ко мне всем телом принимая вопрошающий вид.       — Ну, — тяну я, не зная с чего начать. — Смотря на кого-то, думаю, чем он пахнет. На вид ты пахнешь чем-то горьким, с привкусом окурок. А на самом деле, пахнешь ты очень приятно…       — И чем же? — нетерпеливо перебивает он меня, уже совсем приблизившись и нависая надо мной.       — Мякотью грейпфрута, немного горьковатого, но в то же время, сладкого. От волос едва чувствуется шампунь — ментол? — всё остальное обычно лишнее: парфюм, пыльная улица. А ещё у тебя есть неповторимый запах тела. Только твой. Выслушав всё, Юра коротко улыбнулся.       — А ты обычно пахнешь цветочными духами и чистым постельным бельём.       «Ночь с тридцатого апреля на первое мая — ночь ведьм и всякой другой нежити», — сказал ты тогда. Ночь с тридцать первого апреля на первое мая — наша ночь. Когда мы приехали на другой конец города, в твою квартиру с белыми стенами и чёрными простынями, молча принимая действительность. Когда пытались делать вид, что не понимаем, к чему это приведёт, всё это представление: шампанское, капнувшее за воротник блузы, звёзды и осуждающий месяц на безоблачном небе. Когда мои недавние уговоры забылись, ведь отказать тебе слишком сложно.       Голубые глаза смотрят на меня с пронизанной искренностью, а кудрявая голова теплится на коленях так, что я могу запросто запустить ладонь в его волосы. В такие интимные моменты всегда хочется сболтнуть лишнего и раскрыться, всю себя рассказать и отдать. Поэтому я отвожу глаза от пухлых, тёмных в лунном свете губ и запрокидываю голову к холодной стене из кирпича. Распущенные волосы лезут на лицо, наверное, буйной копной завились от влажного воздуха города.       — Ты когда-нибудь думала, что нам никто не нужен? — начал Юра, и его тихий голос почти сливался с лёгким запахом духов и древесный аромат деревьев по округе, наслаивался на сигаретный дым и едва заметно водружался в стойкое биение моего сердца, эхом отдающегося в ушах.       — Я старалась об этом не думать, — мягко ответила я и прикрыла дребезжащие веки. — Хотя это правда.       С его стороны послышался выдох, такой свободный, наполненный пониманием, хотя, если быть честной, наполненный свободой от ощущения быть понятым. И вот, часы размеренно тикают в гостиной — тик-так, тик-так, тик-так, — время близится к полуночи, мы вдвоём на балконе его квартиры, пьём вино и разделяем ощущение понятности, удачного поиска того, кто точно на твоей стороне, только твоей. Это пьянит сильнее терпкости алкогольного спирта.       Ещё сильнее волнует сердце его близкое — настолько близкое, что я могу ощутить его дыхание на своей шее и колючие волоски на бритых висках у самых пальцев — нахождение, лежание на моих коленях, наверняка не самых удобных и острых, жёстко предлагающих свой ночлег, как негостеприимный хозяин. Пьянит.       — Знаешь, я думал об этом так долго… — его веки прикрылись, и наблюдать за ленивыми выдохами губ тихого голоса было так утомляюще, склоняющее в сон действо. Но приятно, совсем как в детстве.       Тик-так. Тик-так. Тик-так.       Настойчивый звук из гостиной почти заглушает Юрин голос. Паузу скрашивает размеренное биение двух сердец, разнящихся лишь ритмом, и дыхание чуть ли не в унисон.       — Иногда я чувствую эту потребность: в людях и их тепле, — уточнил он и после недолгой паузы продолжил, чуть хмурясь, будто бы осуждая себя. — Когда, истосковавшись, я выбираю эту «жертву», бросаюсь в омут с головой. Только не знаю, кто в этой игре жертва и злодей, потому что в людских сетях чувствую себя ребёнком, не знающим как реагировать.       Словно ледяной душ в жару. Точное описание меня: ребёнок, не знающий, как реагировать; потребность в людях и тепле; «жертва» и мнимый контроль. На последних словах он открывает глаза, выискивая ответ на немое: «Понимаешь?» Я вздыхаю, прежде чем ответить, потому что да, я точно тебя понимаю. Но Юра приподнимается прежде, чем я успеваю вымолвить долгожданные слова. Его глаза только в моих — я точно это знаю. Он понял. Он понят.       Ладонью он осторожно соприкасается с моей щекой, и его губы находят мои, невинно пробуя на вкус. Губы холодны и мягки, а сами действия столь девственны, что вызывают сквозь поцелуй улыбку. От его кожи пахнет приятнее, невыразимая смесь, нежное отчаяние. Сладость. Не хочется открывать глаза, даже когда Юра отрывается, соприкасаясь со мной лбами. Дыхание друг друга смешивается, превращается в единое целое, даже целостное, имеющее место быть.       Долгое молчание. Я не вижу его лица, но слышу улыбку в его голосе, когда он прерывает тишину загадочным, словно обдумывал свои слова уже давно:       — Давай не будем становиться жертвами и злодеями?       Он жертва, я — злодей. Я — жертва, он — злодей. Раз-два-три. «Давай не будем становиться жертвами и злодеями». Совсем смутно понимая, что это значит, я киваю. Не хочу жертв. Не люблю злодеев.       — Только чувства, — моё условие. Голос не дрожит, в нём сквозит улыбка. Только чувства.       Гладкая щека ласково чешется, как мартовский кот, о мою. Так легко на душе. Тепло разливается по животу, не хуже вина. Когда его губы находят мои во второй раз, шепчущий голос в голове настаивает: «Почему всё так стремительно? Это на тебя непохоже».       Непохоже. Ты останешься единственным, кто будет так непохож на весь остальной мир. Мальчик-андеграунд. Сигарета меж губ, скинни джинсы, мягкие кудри до плеч. Плавно, без гротескной резкости: отутюженные рубашки и чёрные ньюроки, простота и молчаливость. Такой же, как и все, разом отличающийся ото всех остальных.       Смутное чувство тревоги не исчезает, лишь подстраивается под объект интерьера, внимательно за нами наблюдая: объятия чуть затягиваются, и Юра отрывается от меня.       — Я хочу стать тебе большим, чем память о поцелуе поздней ночью.       Я молча киваю. Мне хочется его тепла больше, чем редкие поцелуи и мутные признания. Хочется остаться в его памяти, гравировкой на холодной груди. Остаться в его кровати до утра и позавтракать вместе, чтобы ощутить момент и жизнь, текущую сквозь меня, пронизывающую всё тело зыбким песком времени.       Мне не нужны сейчас слова.       Я приникаю губами к его, накручивая на палец кудрявый локон, желая ставить на себе красноватый след, как от связывания верёвкой или портупеи на обнажённой груди. Память.       Это всё наивные мечтания девочки, впервые вкусившей сладость чужого тепла. Но даже сейчас я бы никогда не отказалась о этих воспоминаний: первый поцелуй под открытым небом, мягкие кудрявые волосы, влажные губы и стыдливо горящие надежды. Удушающая слабость.