окурки. воспоминания мелани.

      Всё смешалось. Воспоминания в моей голове плавно перетекают и мутно отблёскивают, как заляпанное стекло. Конечно же, сейчас, смотря на всё сквозь года, я понимаю, как просто и легковерно я кинулась в чужие объятия. Меня захлёстывало лавиной новых эмоций, а в голове всё игралось чувственно и нежно. Всё имело скрытый смысл, который, конечно же, Юра ни во что не вкладывал. Может, его напускной пафос, или симпатичное личико, соблазнило меня, выставив в итоге несчастной дурой. Хотя, когда я пишу это, с большим пониманием отношусь к себе и прощаю прошлое: его уже не вернуть.

***

      «Я хочу стать тебе большим, чем память о поцелуе поздней ночью». Животрепещущее признание, оставшееся навсегда гравировкой на быстро бьющемся сердце. Перебирая чужие кудри, я с улыбкой наблюдаю за размеренным Юриным дыханием: тёплый воздух едва грел острые колени. Взгляд обрисовывает аккуратный профиль: нос без горбинки, пряный румянец, прикрытые дрожащие веки. Кидаю взгляд на разблокированный экран телефона: 6:02. Может, он сейчас проснётся.       И верно, только об этом подумав, чужие веки размыкаются, лениво скользя взглядом по светлеющей с каждой минутой комнате. Юра поворачивается на спину и, приоткрывая глаза, медленно улыбается, а прежде, чем я что-то скажу, тянется за поцелуем, слепо влепляя губами сначала в нос, а после — в левую щёку и, наконец, мазком чмокает в губы.       — Доброе утро.       Улыбаюсь, по наитию понимая, что это, должно быть, самое доброе утро, что у меня было за последнее время. Мы лежим друг напротив друга, сонные, гретые лишь дыханием друг друга, и сердца размеренно бьются друг дугу в такт. Тихо. На улице уже с громким визгом шин летают машины; где-то вдалеке до сих пор играет музыка. Первое мая.       Я наконец засыпаю под тёплой рукой на своей спине, склонившись в ложбинку Юриной шеи. От него едва пахнет алкоголем и улицей, табаком от сигарет без кнопки и выветрившимся духами. А ещё невероятной сладостью, словно клубничный сок въелся в кожу. Я уже хотела выдохнуть под нос: «вкусно пахнешь», но окончательно провалилась в сон, полный спокойного созидательства.       Мутные краски льются сквозь меня, а солнечное тепло греет душу. Мозг снова и снова, как на заевшей пластинке, прокручивает вечер, и всё смешивается в неясную муть: скользящие простыни, бутылки шампанского, вылизанная от липкого клубничного сока шея, покрасневшие чужие губы и сладострастные глаза, улыбающиеся искрами разгорающегося вожделения. Я вновь и вновь глажу Юрины кудри, спрашиваю одно и тоже («Это всё по-настоящему?), а в голове проносится лишь одна фраза, выбивающая все сомнения: «Победа сладка как сорванный цветок невинности». Я его победа? Простыни слишком холодны под моей щекой, и я хмурюсь, боясь увидеть, что всё это правда был сон; боясь, что открыв веки, увижу кошку, нагло разместившуюся на второй половине кровати, а не Юру, сжимающего меня в сонных объятиях.       Солнечный свет едва касался стен высотного дома, созданные им зайчики ложились на прохладный пол, заключённые в эту недолгую тюрьму совсем радостно, словно не замечая царивший тут мрак. Это абсолютно точно чужая спальня. Со стороны двери — шкаф в потолок из белого дерева. Напротив кровати — комод с овальным зеркалом, какие-то мелочи, вроде брошенной жвачки, пачки сигарет и блокнота с карандашом. Вчера — или уже сегодня? — я не обратила должного внимания на пушистый светлый ковёр, контрастировавший с нарочито мрачными вещицами (кровавые свечи, неудобные шёлковые простыни чёрного цвета) нежностью скованных запястий. Кажется, Юра говорил о кожаных наручниках…       Я бросаю взгляд на экран телефона, севшего почти до конца. 13:33. Несколько уведомлений из мессенджеров, которые я решаю прочитать по пути домой, внезапно страшась этого мига, когда мы расстаёмся, и вновь надолго. Вдруг я нескоро увижу его? Светлую кожу, усыпанную родинками шею и сухие губы, не разрешённые целовать? От этих мыслей стало невыносимо тошно, словно я уже сижу в такси, слушая лишь свои мысли вместо заглушающей музыки дешёвого радио?       Видимо, стоящий на беззвучке, Юрин телефон освещается экраном — звонок от Нелли. Без фотографий или дурацких смайликов. Коротко. Я кидаю быстрый взгляд на дверь, внезапно ощущая себя как при прочтении чужих переписок — роюсь в грязном белье? — но не набравшись смелости сбросить, только глушу экран.       Я хочу расспросить его про Нелли. Но сейчас ещё не время. Прошло всего около двух недель с нашего знакомства. Юра мне совсем ничего не должен. Так ведь? Может, я мразь?       Я слышу трель домофона, следующие за ней торопливые шаги и щелчок открывающейся двери. Какой-то заглушённый дверьми короткий разговор и хлопок. Сердце скачет туда-сюда. Чувствуя себя ребёнком, попавшимся на обмане, я резко встаю с кровати, в унисон с открывающейся дверью.       — Просыпайся… — начинает Юра, но увидев, что я не в постели, лишь улыбается: — Доброе утро.       Я улыбаюсь в ответ, несмело шепча «доброе утро» и скорее бегу в ванную, чтоб избавиться от несвежего вида: мятая одежда, растрёпанные спутанные волосы и кислота во рту. На кухоньке, такой же светлой, как и вся квартира, Юра стоит лицом к окну, в чёрной футболке и шортах, в правой руке у него кружка кофе, аромат которого заполнил всю комнату. Вероятно, он привык к красивым трапезам, наполненных романтическим умыслам; мне же это чуждо. Я аккуратно присаживаюсь на краешек стула, вновь смущаясь. Ночь унесла с собой мою уверенность, а сон лишь обнажил терзаемые сомнения. Я его победа в послужном списке «сорванных цветов невинности». Мы ведь чужие друг другу люди…       Я смотрела в его спину, словно ища ответы. Но разве, после победы обязательно устраивать пирушку? С каким-то неощутимым, ускользающим презрением взглянув на фрукты, словно в них водились черви, я покосилась на кипящий чайничек. Я в тупике. Кто мы друг другу?       «Я хочу стать тебе большим, чем память о поцелуе поздней ночью» — таковы его слова. Больше чем память, меньше чем возлюбленный? Все ли прутся к объектам своей симпатии домой?       — Будешь кофе? — поинтересовался Юра, чем вывел меня из транса. Чайничек перестал пускать из носика обжигающий пар; утих огонь.       Я лишь кивнула на вопрос, уткнувшись взглядом в пол. Светлый линолеум, который трудно мыть из-за глубокого резного рисунка. В углу возле плиты валяются крошки. Мне всё ещё было неловко.       Юра сел рядом, отложил телефон на край стола, покрутил кубик сахара меж пальцев. «Два» — шепнула я, наблюдая, как они тают и образовывают лёгкую сахарозную пенку. Чужая ладонь легла на мою.       — Ты сомневаешься, — без намёка на вопрос утверждает Юра и убирает руку с моей. Я поднимаю голову; в его глазах плескается то ли обида, то ли разочарование, а, быть может, помесь этих чувств, посыпанная пресной грустью.       Закусив кожицу губ, я обхватила обеими руками стакан, ища человеческое тепло в искусственном. Да, я сомневаюсь.       — Слишком быстро. Это меня пугает, — наконец призналась я, не осмеливаясь поднять взгляд на Юрину лицо. Мне немножко стыдно. Тем не менее, я чувствую его взгляд на своей макушке; хотя, я могу ошибаться.       — Я и ты… поторопились, — сухо заключает Юра и торопливо глотает кипяток. Я и ты. Никаких нас. Никаких «мы». Справедливо.       «Я твоя победа?» — хочется спросить мне, но я кусаю себя за язык и умолкаю, давая выговориться ему самому. Внутри — тошнотворный узел. От запаха кофе уже мутит, но я вновь и вновь вдыхаю его пары. Мазохистка.       — Наверное, ночью всё это было так романтично, мне правда казалось, что я и ты осчастливим друг друга, хоть на краткое мгновение. Но сейчас, — он замялся, уводя взгляд в стол, — я почти уверен, что ты просто сломалась под моим напором. «Я виноват» остаётся висеть в воздухе.       Выдыхаю: у меня схожие чувства. Он понимает меня.       Мы Я и он… понимаем друг друга. Как и прошлой ночью. Десять часов назад я была полна любви, а сейчас… Что же сейчас?       Кофе обжигает губы. Чужие ресницы дрожат. Я вздрагиваю от глухой просьбы, нарушившей тишину:       — Признайся мне сейчас, — голубые глаза светятся болью, — без сладкого вранья. Если сейчас я отвечу «нет», прошлая ночь будет самой длинной в моей жизни. Лучше сделать и пожалеть, так ведь? Даже передумав, я не смогу разбить ему сердце этим коротким романом.       — Я хочу попробовать. Может, что-то получится, — прошу я; голос мой тих, но Юра слышит: поднимает голову и улыбается чуточку неуверенно.       Мы переплетаем пальцы, улыбаемся друг другу и склоняемся ближе. Тёплые кофейные губы остаются мягким поцелуем в лоб, запечатываются в тот отдел воспоминаний, лишь редко мной перебираемый, когда душу раздирает фонтан эмоций. Я чмокаю его в висок. Робкая вера растёт с каждым новым поцелуем. Главное не разбить сердце самой себе.       Ко мне возвращается аппетит, я даже отхлебываю сладкий до жути, чёрный кофе. Юра всё ещё сжимает мои пальцы в своих, поэтому я стараюсь выглядеть не неуклюже, управляя только левой рукой. Сырники покрыты сгущённым молоком, которое я не очень люблю, но смиренно пробую кусочек творожной массы. Всегда интересовало, почему сырники, а не творожники, это ведь логичнее… Юра наблюдает за мной, едва улыбаясь, а когда я поднимаю брови, мол, что не так? Может, я испачкалась? Он качает головой и легко касается моих губ своими. Они холодные и влажные, но греют моё нутро нежностью.       — Я так рад, что ты сейчас со мной.       Тепло разливается по телу, то ли от кофе, то ли от Юриных слов. Улыбка сама расплывается на лице. Надеюсь, я не пожалею.       — Я так рада, что ты сейчас со мной.

***

      Часы бегут с невыносимой скоростью. Я не успела моргнуть и глазом, как наступил вечер и поняла, что мы всё время только улыбались друг другу и спрашивали тысячу мелочей.       — Твой любимый цвет?       Я лишь ненадолго задумываюсь, больше отвлекаясь на купол чужих рук и ног, сама кладу ладони на чужие плечи, словно дразня:       — Каждый раз по-разному. Молочный, чёрный, кроваво-красный и голубой. Мятно-зелёный в четверг и нежно-розовый в пятницу. А у тебя?       — Я редко ношу светлые вещи. — наконец выдаёт Юра. Его пальцы рисуют собственный узор на коже моей спины. Непроизвольно бегут мурашки по всему телу.       — Серьёзно?       — Белые рубашки не в счёт, — замечает Юра, как только я хотела заикнуться об этом.       — У тебя даже серого спортивного костюма? И майки-алкоголички?       — Нет. Не ношу, — коротко подытоживает он, и пальцы перестают выводить рисунок.       Я хмыкаю и поддаюсь навстречу тёплым рукам.       — Твои любимые цветы?       — Пионы. А твои? — по инерции отвечаю я и легко улыбаюсь, когда Юра, удивлённый моему вопросу, тихо отвечает:       — Белые. Любые белые цветы.       Улыбка скользит по губам и клеится лёгким поцелуем к другим. Значит, белые.       — Моя очередь для вопроса.       Юра медленно кивает. Я не могу сосредоточиться на вопросе под его пристальным взглядом. Оказывается, я слаба так же, как и он: отрывать себя от рассматривания чужого лица, прекратить вести пальцами по худым запястьям и заключать их в свои оковы, оказывается слишком сложно.       — Что ты никогда не простишь?       — Если ты хоть на какого-нибудь взглянешь так же, как на меня, — ухмыляясь, отвечает Юра. У левого краешка губ залегли милые складки улыбки.       — И как же я на тебя смотрю?       — Сейчас, как будто хочешь меня.       Я киваю, поддакивая, но не осмеливаясь озвучить своё желание.       — При нашей первой встрече ты была так напугана, в глазах блестели слёзы. Я подумал, какое же я мудачьё, раз довёл до слёз незнакомку.       — Мудачьё? — переспросила я со смешком.       Юра не ответил.       — А в наше первое свидание…       — Свидание? — я подняла левую бровь в недоумении.       — Я бы не назвал нашу вторую встречу прогулкой двух старых друзей, — беззлобно усмехнулся он, продолжив: — В наше первое свидание ты опять плакала.       Я поджала губы. Это правда.       — Тогда я подумал, что я довожу тебя до слёз одним своим присутствием.       — Сейчас я не плачу, — заметила я и дотронулась до его запястья.       — Если ты заплачешь, то я, вероятно, испорчен. Негоден для употребления, — мрачно заключил Юра, и я улыбнулась, стараясь избежать тяжелой темы. Я внезапно вспомнила про его увлечение дурью. Как я могла забыть?       — Если я заплачу, то я, вероятно, драматична. Но в нашу вторую встречу мы были на выставке, посвящённой войне.       — Только последняя её часть была посвящена войне, — поправил Юра. — Основа — авангардное искусство.       — Знаешь, Юра Авангард, ты доводишь меня не только до слёз. Оказывается, ты ещё до жути меня бесишь.       Он улыбается, совсем не обратив внимания на мой тон.       — А ты мне до жути нравишься.

***

      Если подумать, то первое мая — один из самых любимых мною дней, разделенных нами с Юрой. Идиллия. Чужие пальцы в волосах, случайные поцелуи и мягкий шёпот на ушко; тысяча вопросов (любимая пища, музыка и позорный случай) и тысяча ответов («– Кусочек Маргариты и апероль в первой половине дня, любая приятная музыка и рассказ о первой влюблённости»). День плавно перетёк в вечер, суббота грозилась смениться воскресеньем, мы переместились к столику в гостиной, чтоб перекусить остатками вчерашней пиццы. Я сначала озадачилась, что мне делать: скоро ночь, а оставаться вновь у Юры неловко, я всё в той же одежде, без своих любимых средств для умывания и вещей, влюблённая и растерянная. Но Юра сам начал этот разговор.       — Думаю, ничего страшного не случится, если ты снова переночуешь у меня.       Он стоял на балконе, в холоде весенних сумерек и курил синие Winston с картинкой мёртвого ребёнка на пачке. Я сидела на диване в гостиной, перекинув через подлокотник ноги. Поморщилась и нехотя призналась:       — Мне нужно в душ, поменять эту одежду и выполнить домашку по французскому.       Я боялась привыкнуть к Юриному обществу и желать большего, как скатившаяся нюхачка в любом ночном клубе. Если он скажет сейчас «давай ты останешься», я сдамся. Помани меня пальчиком, и я вся твоя.       Кажется, я уже думала о подобном.       На нашем первом свидании. Точно.       — Я закажу тебе рано утром такси, если хочешь, — вновь попытался Юра, туша недокуренную сигарету и морщась от запаха табака. — Сходишь в душ, я дам тебе свою одежду. Мы посмотрим фильм.       В его голосе уже были слышны расстроенные нотки, словно я уже сидела в такси до дома. Чёрт, возможно, он обладает сверхспособностями, ведь уже через несколько секунд я пробежала пальцами по рукаву и положила свою ладонь на его (они смешно различались по размеру, хотя обе были испещрены голубыми венками под тонкой светлой кожей) и улыбнулась, хотя от улыбки уже болели щёки:       — Я заберу твою футболку себе. Позволишь выбрать какую именно?       Наверное, я наркоманка. В кровь и плоть уже попал Юрин яд, от которого я не отказалась бы сейчас ни за что. Я лишь смотрю в эти голубые глаза и сдаюсь раз за разом. Как сложно покинуть омут этих сладостных губ и избавиться от верёвок его рук. Да и нужно ли это мне сейчас… Я совсем запуталась, и помимо якоря-маяка и пульсирующего в ушах: «Мелани», исчезаю на глазах в тумане неопределённости.       Хочется просто забыться.       Юра закрывает балкон с щелчком замка, наклоняется к моему лицу и оставляет невинный поцелуй на кончике носа. Он улыбается мне в ответ:       — Какую только захочешь, Мелани.

***

      — Мне хочется у тебя спросить, но как-то всё же не очень…- скомкано начала я следующим утром, едва мы проснулись от моего будильника в девять сорок.       Я лежала на обнажённой Юриной груди, пальцем скользя по дорожке полупрозрачных волос вверх и вниз. Вверх и вниз. Вверх и вниз.       Моё молчание затянулось. На голову рассыпанных по всей кровати тёмных волос легла чужая рука. Легонько прошлась по всей длине и, дойдя до поясницы, целомудренно вернулась.       — Я постараюсь ответить, — пообещал Юра, поняв, что дождаться от меня продолжения проблемно. Он продолжал гладить меня по голове, пока я рассматривала тонкие волосинки его блядской дорожки.       — В общем, сколько тебе лет? Я читала тут и там, но… Тебе правда двадцать два?       Договорив последнее предложение, я привстала, опиравшись на локти, и в нетерпении уставилась в безмятежное лицо напротив. Юра приоткрыл глаза, словно его это не беспокоило, как и то, что разница между нами даже больше тех жалких трёх лет, разделяющих Марка и его девочки.       — Да, — лениво подтвердил он и вновь принялся распутывать пальцами мои волосы. Их тьма поглощала мерцание света кожи. Я не знала. 22. Не то, чтобы это много…       — Тебя это беспокоит, — снова утвердил он, мой новый парень, старший на пять лет, но теперь нас разделяет двойка десятилетия.       — Это обеспокоит моих родителей.       Голубые глаза нашли мои и насмешливо улыбались:       — У нас всё так серьёзно?       Сцепив зубы и ощутив себя дурой, я надулась и отвернулась, осев на собственные колючие колени. Глядев на собственные пальцы с отросшими миндалинами-пластинами и одновременно — в никуда, я вспомнила спокойствие лет родителей и их прошедшую сквозь любовь года, которую, как я надеялась, получу и я.       — Ну-ну, — один тёплый палец прошёлся по выпирающим косточкам позвоночника и вернулся наверх, едва дойдя до кромки мужских шорт.       — Я не хочу врать маме, — шепнула я и прикрыла глаза. Под мутной пеленой — всё ещё сомкнутые пальцы. — Я не хочу врать отцу.       — Я не заставляю тебя врать, — возразил мне Юрин голос — тихий, но преисполненный уверенности. Палец на моей спине тоже остановился, замер на месте в районе грудной клетки. — Просто сейчас ещё рано. И я хотел бы знать больше о тебе и твоих родителей перед непосредственным знакомством, конечно же.       Я закрыла глаза и выдохнула в пустоту, в мерцающие пятна под сомкнутыми веками, прямо как в детстве. Тяжесть узнанного легла на плечи, и на душе вновь стало беспокойно. Может, ну его? Паутина сомнений окутала меня своей шалью. Дышать сквозь комок вязких чувств, застрявших в грудине, стало сложно; многослойные звуки: дыхание улицы за окном, шарканье соседей за стенкой, жужжание техники в квартире и едва слышная возня Юры за спиной, — сводились к бесконечному белому шуму. Раз.       Теплые ладони укутали в одеяло.       Ещё не поздно убежать. Я забудусь Юрой, без сомнения. Единственный вопрос, как легко будет мне забыть его. Два.       Чужой нос уткнулся мне в шею.       Я смогла вдохнуть порцию свежего воздуха без боли, сжимающей легкие, тут же подавившись им, словно он предназначался не мне. Три.       На ухо полились слова-слова-слова. Так много, что я всё равно не различаю их смысл.       Наверное, мне нужно домой. Надо позвонить маме. Раз-два-три.       — Мелани, — звал Юра. Я ощущала горячие пальцы на своей щеке; чужое дыхание оседало на моих губах. — Мелани-Мелани-Мелани.       Моё имя сливалось в бессвязную кашу, но с разницей в несколько секунд, я смогла понять озабоченный шёпот. Раз-два-три.       Я старалась сосредоточиться на своём треугольном дыхании. Верёвка из моих тревог слегла ослабилась на шее под успокаивающим бредом из Юриных уст.       — Если так хочешь, я могу познакомиться с твоими родителями, — предложил Юра, как только я пришла в себя.       Я ещё сидела в пледе, в его объятиях, чувствуя слабость во всём теле. Словно меня переехал грузовик. Какая гадость. Я почти забыла эти ощущения.       Вместо ответа я хмыкнула, стараясь не показывать, как далеки его мысли от моих. Как он далёк от представления моей жалости. В это же время игнорировать его беспокойство было глупостью, но начинать болезненный для меня разговор — вершиной идиотизма. Поэтому в ту самую минуту я лишь сглотнула слюну и улыбнулась, стараясь скрывать важность покинувшей тело паники.       — Двадцать два — не так уж и много. Правда, я думала, что ты не так стар.       — Тебя покидает чувство юмора сразу после панической атаки, — отметил Юра, не став комментировать мою несмешную ремарку.       — И всё же двадцать два? — с недоверием переспрашиваю я, не собираясь принимать правду.       — Ну что я могу поделать? Обратно товар не принимают.       — А вот это было смешно.       Юра не ответил. Даже не улыбнулся. Двадцать два.