окурки. воспоминания мелани.

      

«22 октября.

      Привет, милый.       Обещала себе не писать, но больно, знаешь. Вспоминать пустые слова не хочется. Я хотела тебе отправить всё: и флешку с демками, и духи, и записки наши влюбленные, эти письма и кучу-кучу всего, чего заслуживаешь ты. И эти жалкие обрывки, правда, запечатываю и уже вроде бы готова вот-вот отправить, но страшно. Всё ещё не приму. Прости.       Просыпаться поздно я никогда не любила и, верно, вовсе не полюблю. Тепло солнца не заменит холод раннего утра, а спящий город не забудется активной его жизнью. Вода с утра предпочтительнее кофе, а ты, Юр, останешься со мной навсегда, не в сердце, конечно, слишком пафосно и пошло. Но в голове я постоянно прокручиваю картинки прошлого, когда мы только познакомились, и моя робость тебя смешила. Мне плохо без тебя. И я очень скучаю. Мелани»       Сворачивая записку, я прикасаюсь к ней едва накрашенными губами и улыбаюсь, смахивая одинокие слезинки. Не могу без слёз.       Спать не могу, мучают кошмары. Каждый раз одно и то же. Бледное Юрино лицо, неприятный запах, темнота. Одни страдания и слёзы вокруг. Пора снова начинать курс успокоительных, хватит. Страдать день и ночь слишком тяжело, я устала.

***

Я отдаю тебе своё сердце — В нём всегда было так мало места.

      Уведомления приложений неотключенного с ночи телефона будят меня через каждые две минуты, от чего вздрагиваю, но видя время, лишь закатываю глаза и переворачиваюсь на другой бок. Навязчиво повторяясь, уведомления через мгновение затихли, и я победоносно вздохнула, выиграв время на долгожданный сон.       Среди десятка других оповещений светятся самые сладкие, от которых сон мгновенно проходит, а сердце неожиданно быстро бьётся. 11:11 Instagram: пользователю mld8nk понравилась ваша публикация. 11:12 Instagram: пользователь mld8nk подписался на ваши уведомления. 11:12 Instagram: пользователь mld8nk отправил вам сообщение. Торопливо нажимая на уведомления, приложение открывает диалог. mld8nk: Доброго тебе утра, Мелани       На губах непроизвольно расцветает улыбка. Я печатаю в ответ, руки трясутся, и пальцы не попадают по клавишам на сенсоре телефона.

melanie_: доброе утро, Юра

      Кликаю на чёрно-белую аватарку его профиля. На аккаунте три фото в одной тематике: бледное худое тело на красных бархатных простынях, большие глаза, кудрявая чёлка.

«изуродованный мир, уродливый я».

      Тысячи людей, которым они понравились, выражавшие свою любовь в комментариях ниже. Значит, он известен…       Я переворачиваюсь на спину, и мягкий матрас греет холодную кожу. Вспоминая тёплые Юрины прикосновения, кровь приливает к щекам. Мысли скачут с одной на другой, смутные образы его гладкой кожи, совсем яркий низкий голос, приятный сейчас до жути. Пальцы проворно снуют под футболку.       На улице, хоть и воскресный день, уже слышны гулы машин, но в ушах звенит лишь «Приятно было познакомиться, Мелани». «Мелани». Меня никто так не называл. И не назовёт. Моё имя так мнительно сладко не произнесут ни одни другие губы, кроме твоих. Только ты. Единственный. Мой. Юра. Липкий вздох, в квартире слишком громко оттягивается резинка белья. Сердце чуть быстрее забьётся, а уши болят от пронзительного: «Мелани». Юра. Бледное лицо, длинные ресницы. Я вспоминаю запах его кофты: сигареты, парфюм и холод крови — и само действо заставляет сильнее насаживаться на пальцы. Юра. Резкий запах спирта и приглушённый аромат вина — вот его запах. Почувствую ли я его вновь? Окажемся ли мы на этой кровати, где он будет покрывать моё тело поцелуями прелюдий? Мокрые пальцы легко скользят по лону. Не хватает жёсткости, твёрдости, обвивающих талию рук. Не хватает тебя. Юра. Всё существо замирает в преддверии окончания. Не размыкая глаз, я вспоминать желаю лишь его мягкий кудри, которые несравненно пахнут свободой. Последний вздох, который я глушу, вцепившись в подушку, тушится уведомлением вибрирующего телефона. mld8nk: Хотел спросить, ты свободна завтра?

***

      Клокот кипящей воды в чайнике размеренно раздаётся по кухне, пока я улыбаюсь какой-то истории Даши и ем йогурт с вишней на диване совмещённой гостиной.       Год назад я съехала с очередной студийной квартирки, едва успев заехать в эту. Не Приморский район, но и не Молдаванка. В отремонтированном доме, в новой квартире со свежим — пустым — пространством. Здесь всё ещё много свободного места, потому как вещей у меня немного, а из комнаты я практически не выхожу, но меня всё вполне удовлетворяет.       Найти хорошую квартиру — большая проблема, решаемая лишь пачкой денег. И мне приходится экономить на многих вещах, чтобы меньше просить родительской финансовой поддержки, пока я не начну работать. Ну, а пока я ищу сожительницу, чтобы делить хотя бы арендную плату. — Не могу поверить, что вновь улетаю, — щебетала Даша, крутя в руках бутылку воды, чуть щурясь от лежавших на её острых чертах лица солнечных лучей. — Привезу тебе подарочки, — подмигнула она, вызывая у меня приступ добродушного хихиканья. — В йенах или гривнах? — Какая ты меркантильная! — наигранно возмутилась Даша, и просто махнула рукой. — Ну что ты! — состроив жалобное личико и заставляя подбородок задрожать, как в желании пустить слезу, я ухватилась за широкую футболку, обнимая спрятанное в нём худое тело. — Я всегда приму налог в виде винтажных вещичек. Она погладила меня по волосам и, накручивая вьющийся кончик на палец, игриво улыбнулась: — Ну что же, Ани, посмотрим на твоё поведение… Расскажешь что там у тебя с Юрой?       Я тут же от неё отстранилась и, вздохнув, встала с дивана. Вот всегда так! Доставая из ящичка бокалы, я обдумывала свою мысль, стараясь сберечь в воспоминаниях утренний инцидент. Голубые глаза безотрывно за мной следили, и зуд застыл где-то на затылке и, спускаясь чуть ниже, оканчивался между лопаток. — Он писал мне вчера. Спрашивал тебя, твой аккаунт. Ничего страшного, что я дала его Юре? — чуть обеспокоенно, но вполне уверенно, спросила она, бесцеремонно доедая мой йогурт. Значит, ничего удивительного. Это хорошо. — Юра пригласил меня сегодня вечером в музей, на выставку авангардного искусства. — Мило, — протянула она, поправляя футболку и забирая из моих рук кружку с кипятком.       Её руки, холодные и пока не привыкшие к теплоте, дёрнулись, обжигаясь, хотя керамика и брала всю горячность на себя. Дымящийся чай паром оставался на лице, как мягкое одеяло. Даша лишь шикнула при осторожном прикосновении языка к чаю ласковой любовью, которой, казалось бы, можно обжечься одному, другому найти холодность, а третьему согреться в тепле её щёк. — Только будь осторожна.

***

      Стремительно время не летело так никогда. Быть может, только на экзаменах, но разве можно сравнить живого парня и бездушный перечень вопросов со свободным ответом и тестом в начале?       Даша уехала ещё в три часа дня, оставив мне погонять до её приезда домой чёрный бомбер. Потом — душ, скудный обед из фруктов прямо во время чтения книги из кодификатора — смертная скука, скажу я. Но вот уже пять часов, выходить в семь, а я валяюсь в постели, слушая мрачный альбом Cigarettes after sex. Хочется курить. На потолке невычурный выпуклый рисунок, как старинная лепнина, хотя раньше мне она казалась отвратительной. Я закрываю глаза. В них рябит пестрина цветов, переплетающихся в радужную рябь. Руки чешутся, и вновь хочется сжаться в комок.       Какой-то блок, вроде диафрагмы, только плотней и одновременно — тоньше, как тучное облако эмоций, перекрывает мне кислород, заставляя зажмуриться, совсем как в детстве. Наверное, слишком много переживаний за последние сутки. Your lips, My lips — Apocalypse.       Я вспоминаю смазливое лицо моей первой любви, и ничего не чувствую, но с уважением храню воспоминания сладкого наслаждения быть вместе — такова она, любовь? Твои губы, Мои губы — Апокалипсис. Уже не помню, каково целовать так: любовно, искренне.       Всплывает школа. Я скучаю по родному городу, по дому. По той компании, с которой я пряталась в туалете, чтобы покурить и пропахнуть дешёвым запахом сигарет с мочевиной. Помню ту девушку со светло-карими глазами и рваными русыми волосами, чуть грубой, но всем открытой чернотой души. Моя девочка. Got the music in you, baby, Tell me why. Помню тот робкий поцелуй в краешек губ, чуть смазанный, совсем случайный, но сблизивший нас той ночью, пусть и не навсегда. В тебе играет музыка, детка, Скажи мне почему. Комок туже стягивается где-то под грудью, и я понимаю, что не смогу даже заплакать — глаза сухи, я — опустошена. Я заставляю встать себя с кровати и умыться. Включаю музыку и просто танцую. They just don't care, They just don't care. Тело — не моё, но я всё ещё могу им управлять. Я — не своя, но всё же вижу это лицо каждый раз в отражении. Люди — чужие, но всё ещё узнают меня. J'aimerai boire un verre… de boisson… de champagne. Утопия поглощает меня. И чувства развязываются. Этот длинный комок, сжимающий мою глотку, ослабевает хватку, пусть и не распутывается, но некое подобие свободы и жизни жадно льнёт ко мне, к сердцу, так долго жаждущему подобной глупости. (Глупости ли?) В моменте, именно тогда, когда мои движения не продуманы, я чувствую. Когда я — настоящая, пусть и не вижу — никто не видит, — но чувствую. Всем телом просто чувствую. И тепло в комнате, и запах моющего средства, и ласку жизни — чувствую. Эйфория лёгких, поверхностных чувств жизни накатывает на меня, как волна спокойствия перед сном в самом детстве. Как многое может осуществить простая разрядка.

***

      Я опаздываю всего на три минуты — хотя никогда не любила непунктуальных людей — и, идя по цветущим улочкам, изредка поглядываю в собственное отражение в окнах стареньких домов и стёклах светящихся витрин. Мелькает моё нервное лицо каждый раз, когда я поворачиваю голову в сторону одного из них. Одета я по погоде — серый брючный костюм с укороченным пиджаком, но от чего-то кожа на руках побледнела, и вены тускло просвечиваются сквозь неё.       Я вижу ссутуленную фигуру у журнального ларька. Юра повернут ко мне спиной, кудри развиваются ветром, а серый никотиновый дым легко соскальзывает с кончика сигареты, как ложь соскакивает с наших губ ежедневно. — Давно не виделись, правда? — мягко спрашиваю я, едва дотрагиваясь до его спины рукой.       Юра, кивая в знак приветствия, чуть улыбается, одной рукой приобняв за плечи. Голубые глаза скрыты тёмными стёклами очков так, что мне их не разглядеть. На нём чёрная рубашка с ребристым рисунков опавших роз — совсем неживой цвет которых будто отпечатался на его покусанных бледных губах. Я поглядываю вниз, спешно окидывая все его тело беглым взглядом. Скинни джинсы из плотной ткани облепляют Юрины ноги, и их худоба заставляет меня смущённо уткнуться в свои конверсы, лишь бы прогнать похотливые мысли. — Давай сходим за кофе, тут дальше по улице, — предлагает он, и я лишь киваю в знак соглашения. Диалог по началу чуть смущён, как цветущие вишни, такие же розовые, только не пугливые, а невинные, неокрашенные чернотой уличных сплетен. Говорить с ним легко. На ступень лучше, чем с ровесниками, всё ещё глупо смеющихся и стыдливо покрывающихся пунцовыми пятнами по лицу в разговоре. Я чувствую свободу и ширь его мыслей, едва ступив, и желаю, что бы так и осталось. — Может показаться, что молодая мать не сможет дать хорошую жизнь своему ребёнку, но лучше жизнь, чем смерть, — категорично отрезает он и пьёт свой горький кофе с одним кубиком сахара. Я не запомнила, что это было в тот раз, капучино? Но потом ты мне признаешься, что никогда не терпел горечь его вкуса. Желал лишь предстать передо мной таким. Грубоватым, чёрным, с влекущим ароматом. Даже не знаю, имел ли ты ввиду кофе или свой вид. Хочется умножить твой романтизм в стократ и вновь отдать сердце в холодные руки. — Я и не спорю, жизнь лучше смерти, — соглашаюсь, праздно кивая. Спор был глупым и заведённым мною в желании проверить тебя. «Границы дозволенного». — Но не тебе, не будучи женщиной, решать оставлять в себе зародыш или нет, — недовольно заканчиваю я и глотаю горячий приторный раф. — Я бы не хотела становится матерью в восемнадцать. Юра едва заметно цокает. — Давай закроем спор? — просит он, как только слышится мой тяжёлый вздох. — Ты признаешь мою правоту? — уточняю я, и моя бровь взлетает вверх в безмолвном требовании. Я даже останавливаюсь, замирая в ожидании ответа. «Скажи да, и я твоя». Юра останавливается за мной. Солнце сквозь ветви освещает его кожу, оставляя играться на ней эфемерных — но не пустых — зайчиков. На гладком лице капля сожаления, расплывающаяся в теплоте апрельских выходных. — Не мне решать, ты права, — улыбается он так светло и легко, желая умять небольшой конфликт. В уголках образуются милые складки, и я улыбаюсь в ответ. Хватаю его свободную руку, скорее ощущая, чем видя громоздкое кольцо. Совсем по-детски показываю язык. — Я права! — смеюсь в его лицо, поглаживая чёрный камень перстня. — Приятно побеждать в спорах.       Юра беззлобно усмехается и кидает мимолетный взгляд на сцепленные руки. Я в последний раз провожу по тёплой коже и убираю ладонь. На чистоте его радости мелькает серый платок печали, что видят дети на скорбных лицах взрослых. И прежде чем я выдохну кислород из лёгких с несмешной шуткой, его голосом вычертили первую границу — самую отчётливую и осуждённую на скамьях подсудимых: — Победа сладка как сорванный цветок невинности. Я повторяю себе это, прокручивая в голове и чувствуя сжимающую глотку тьму.       Победа сладка как сорванный цветок невинности. Нет.       Победа сладка как сорванный цветок невинности. И всё же… Победа сладка…

как сорванный…

цветок невинности.

…он прав.