окурки. воспоминания мелани.

      В музее тихо, редкие людские шепотки отскакивают от стен, как от зеркал отсвечивает отражение. Я наклоняюсь почти к каждой картине, когда как Юра высматривает любимых и подолгу вглядывается в абстрактные изображения. Мы почти не разговариваем, лишь иногда я касаюсь его руки, чтобы указать на понравившуюся картину.       Целый коридор — светлый и широкий — посвящён Малевичу. Польский по происхождению, украинский в душе, и русский по гражданству художник запал в душу Юре, и мы застряли в проходе, пока внимательные глаза высматривали частичку чего-то высшего и грязного. Это единственный советский художник, писавший о страданиях украинского народа в абстракции, оплакивая умерших.       Юра долго смотрит в копию чёрного квадрата, но, так ничего и не найдя, уводит меня за собой. Он видит другую галерею и спешно уговаривает меня пойти с ним, хотя в уголках глаз светлеет подозрительное веселье.       Комната страха — не квест, к моему счастью. Но всё же нутро тихонько горит, а сердце на секунду падает, когда я всё-таки вижу её.       Узкая галерея с единственными закрывающимися дверями. Как только мы ступаем в этот круг — а галерея закручена, как винтик, вверх, — ушей касается детский плач, столь громкий и сильный, что я оказываюсь замкнута в эти страдания.       Свет тут заглушён, лишь красная подсветка сверху щемит нам глаза, и неожиданная слепота заставляет сильнее прислушиваться к молитвам дитя. Я посматриваю на Юру, явно не в первый раз тут бывавшего, и впиваюсь в его руку, как ребёнок, боящийся темноты. Мне страшно, но глаза, вновь привыкшие к свету, бегают по белым стенам. Пусто. Юра не отвечает на мои вопросы, улыбаясь краешком губ, и ведёт дальше — вверх.       Звуки ужесточаются, визг слабеет, и голос мальчика утихает под конец лестничных ступенек. Лишь в последние слова я настороженно прислушиваюсь, что-то совсем знакомое соскальзывает на меня, пока Юра утешающе шепчет: — Идём дальше, всё закончилось. Всё и правда закончилось.       Мальчик не плачет, и никто из взрослых не приказывает ему — усиленно, стараясь подавить удивительную для ребёнка волю.       Я легонько толкаю рукой дверь, и она с такой же лёгкостью поддаётся. Лестница ведёт на открытую крышу, в которой бушует ветер, хотя сегодня вполне солнечный день. Я щурюсь.       Отпускаю руку Юры, что неосознанно сжимала весь путь, и приглядываюсь к стенам башни. Они обклеены — или прибиты — письмами. Пожелтевших или имитирующих старость — здесь и сейчас это неважно. Я торопливо читаю строчки. «Мама, я скучаю». «Все тут плачут, я один держусь. Твой сын, Ваня». «Папа обещал меня забрать, как думаешь, он не забудет?» «Здравствуй, дорогой папочка! Как ты живёшь? Я живу хорошо. Папочка, пришли бумаги. Целую. Твой Славик» «Извещение. Ваша дочь, Брайко Катерина Борисовна, уроженка Львовской области, в ходе боевых действий была убита 26 мая 1944 года».       Глаза бегают от строчки к строчке, каплями крови закрываясь от боли чужих детишек. Где-то там, снизу, вновь плач, а я будто совсем одна, хотя мнимо чувствую Юрину ладонь и шёпот. Теперь я понимаю смысл этой «комнаты». Страдания на войне, коснувшейся всех, не оставившей выхода, задушившая людей своей жестокостью.       По дедушкиным рассказам, моё воображение толкает меня в бездну — голодную и зверскую, где нет места для жалости. В мир, где нет света, нет надежды и нет понимания. На осыпающуюся землю перед пропастью — никогда не узнаешь, что случится в следующий миг.       Я ощутить могу горячие слёзы, только после обдавшего лицо холодом ветра, освежившего моё сознание. И словно не себе, а будущим потомкам обещаю, вырывая сердце вновь и вновь, даже в сотую долю не чувствуя боли предков: Это никогда не повторится.

***

После музея мы не говорим. Я долго тру глаза, Юра курит рядом.       Увидев мои слёзы на той башне, он вновь испугался и извинился, но теперь я не смеялась, молча принимая салфетку. Что-то сильное пробудилось там. Сильнее злости и безобиднее мести. Патриотизм? — Я снова довёл тебя до слёз, — мрачно заключает Юра, бросая бычок в полупустое мусорное ведро.       Слабо улыбаясь, я слегка сжимаю его худое предплечье, сквозь ткань чувствуя выпирающие вены. От него всё также пахнет весной и свободой юности. Я желаю подольше остаться с ним, растворяясь в запахе собственных грёз. — Ты не виноват, — уверяю его я, продолжая держать за руку, на удивление тёплую, хотя на улице до сих пор ветрено. — Наоборот, спасибо, выставка мне очень понравилась.       Юра кивает и улыбается: солнечно и облегчённо. Всё его тело тоже сбросило озабоченный вид, даже скрытые солнцезащитными очками глаза сияли сквозь пластик. — Эти очки скрывают тебя, — наигранно недовольно дуюсь я, немудрено ласково стягивая их с переносицы.       Мелкие кудряшки щекотят ладонь лишь пару секунд, и я расплываюсь в широкой улыбке, надевая очки на себя. Голубые глаза Юры совсем обнажены без пластиковой защиты, а зрачки чуть увеличены, когда он беззлобно ругается, пряча улыбку в складках морщинок. — Мне идёт? — смешливо спрашиваю я, крутясь на подошве джорданов, вызывая открытую улыбку у прохожих своим откровенно детским поведением. — Тебе всё идёт, — успокаивающе произносит Юра и тянет меня за собой.       После недолгих уговоров, во время которых он мнётся, не желая рассказывать мне самое интересное, Юра кивком указывает на небольшой магазин. — Книжный? — спрашиваю я совсем удивленно, ведь он говорил: «Я не люблю читать». А сам склоняется над полками.       На нём длинные джинсы, собирающиеся в складки. Тонкие пальцы перебирают пластинки, и я, желая запечатлеть такой кадр, щёлкаю на значок камеры в телефоне. Сажусь на корточки, пару фото получились совсем ничего. — Что ты делаешь?       Я улыбаюсь, пролистывая новые фотографии в галерее, совсем не обращая внимания на горящие голубые глаза, прожигающие любопытством телефон в моих руках. — Хочу сохранить тебя на память.       У меня немного твоих фотографий. Не то, чтобы ты не любил камеру, нет. Просто в наше общее время, мы хотели отдохнуть от всего остального мира. Я никогда не думала, что хочу запечатлеть твоё сонное лицо у меня на плече или горячей ладони на ногах, когда мы смотрели кино. У меня была память, сейчас оказавшейся ненадёжной — я многое уже позабыла. Как мутное изображение сна.       Очень жаль. Эта фотография моя любимая. Ты задумчивый там, едва улыбаешься винтажным, но совсем не старомодным, пластинкам. Икона для всего этого мира.       Я снова щёлкаю твоё лицо, с улыбкой на покрасневших губах, скрытое кудрями, но всё такое же гладкое и удовлетворённое, как мордашка моей кошки. Фотографирую ассортимент на низких полках, Юрин затылок, пальцы, прошу сделать фото и мне. Позирую, выбирая пластинку любимой группы, и смеюсь, таким сосредоточенным и серьёзным я его ещё не видела.       После пару удачных и не очень кадров я решаю подняться на верхний этаж магазинчика, за руку утягивая Юру, расплачивающегося за новые винилки. Книжный всё-таки оказывается там, а я вновь права.       Тут панорамные окна, высокие шкафы, набитые книжками. Они потрёпанные, хранящие заметки на страницах, и мы торчим до самого закрытия, листая то одну, то другую, показывая самые смешные друг другу.       Мы убегаем — словно в другую реальность — с полным пакетом и сумкой, заходя в первую круглосуточную кофейню, которая попадается нам на глаза, громко смеясь и заслуживая вполне справедливое замечание от администраторши в чёрном костюме с галстуком. Я залипаю пару секунд на неё, делая комплимент — у неё красивое ухоженное лицо с естественным румянцем и яркие зелёные глаза с длинными ресницами, — комплимент делает и Юра, но я почти уверена, что он увидел лишь третий размер груди; и та сжаливается над нами, разрешая веселиться в полупустой кофейне.       Параллельно барной стойке расположилась пожилая пара. Отсюда я могла видеть выпечку и апельсиновый — или морковный, по цвету отличить не особо успешно — сок в прозрачных высоких стаканах. У бабушки в голубом брючном костюме завиты короткие волосы в милые кудряшки, а у дедушки, сидящего напротив неё в забавном галстуке и свитере, звонкий смех, хотя он иногда кашлял, на что получал милое брюзжание от своей супруги. И передо мной открывалась поистине старческая любовь, прошедшая через годы испытаний, хотя, конечно, мне просто хотелось в это верить.       Помимо них, в углу сидела русоволосая девушка, судя по простой белой футболке и широким джинсам, работающая в воскресенье. Фриланс? На шею небрежно стянуты наушники в минималистичной белой расцветке. Она трясла ногой в неровном такте, но на бледных губах цвела радостная улыбка, а само её тело накренилось к светящемуся экрану ноутбука, будто он раскроет ей тайны Вселенной.       Я заказываю у милого бариста сладкий глясе и тыквенный пирог, на что Юра цокает и одними губами шепчет: «ребёнок», на что я лишь высовываю язык. Бариста лишь усмехается нашему дурачеству. Юра долго спрашивает, какой десерт содержит меньше сахара, морщась от одного приторного вида пирожных, пока я советую взять выходной с диеты, и тут уже Юра закатывает глаза. Хмуро принимая свой облепиховый чай, он дулся и строил из себя жертву, наивно желая попробовать мой пирог до тех пор, пока я осторожно не пододвинула свой и бесцеремонно пробуя Юрин салат. — «Цезарь» не испортить, — заявляю я и отбираю свою десертную ложку. — Но тыквенный пирог был моим любимым в детстве, так что я тебе его не отдам. — Удивляюсь, что у тебя закончилось детство, — ухмыляется Юра, отпивая горячий чай. — Ты смешной. — А ты как ребёнок, совсем не уследить, — вздыхает он мученически. Актёр без Оскара. — Без своих очков ты выглядишь милее и беззащитнее. — В моих очках ты выглядишь милее и беззащитнее, — коверкает мои слова Юра и улыбается шире.       Тихий звонок телефона прерывает наши препирания, и, мельком взглянув на дисплей, Юра меняется в лице, хмурясь и портя гладкую бледную кожу складками мимических морщин. Я кидаю быстрый взгляд на экран, но не успеваю рассмотреть имя.       Юра кивает мне, всё также хмурясь, и принимает звонок. Я алею, не зная куда себя деть, отпиваю мелкими глотками приторный кофе, теребя юбку и поглядывая на время. 21:51.       Времени хватит, если я через полчаса буду в метро. Куплю фруктов и сделаю домашку. что говорила химичка? Третьего числа будет итоговая? — Слушай, я занят, — грубовато заявил Юра, играя пальцами с кольцом. — Нет. Прости, милая, нет.       Я прислушиваюсь к его голосу, пока на языке расплывается кислота то ли от кофе, то ли от тона телефонного разговора. Интересно, кого он только что назвал милой… Так, буду ли я в метро или всё же заказать такси? Завтра должна быть проверочная по физике. Есть ли у меня конспект? Разве я приходила на его урок в среду… Кажется, нет. Спросить конспект? Думаю, хватит прочитать пару раз…       Слышится тяжёлый выдох, а на моей руке цветёт короткое прикосновение горячих пальцев. Я поворачиваю голову, отрывая пустой взгляд от выключенного гаджета. Юра трёт глаза и всё ещё держится за мою ладонь, согревая её, что пробирает до лёгких мурашек на предплечьях. — Прости, Мелани. Мне пора. Нужно помочь Нелли… В общем, я вызову тебе такси, хорошо? Нелли. Я киваю и, слабо улыбаясь, благодарю за вечер.       Я нахожусь в смятении после рваных юриных объятий и не могу сформулировать описание сегодняшнего вечера. Вроде все хорошо, но так странно. — Ещё увидимся? — Уточняю я, не имея мощи не обвести взглядом чужое лицо. — Ещё увидимся, — улыбается Юра и закуривает сигарету.       Ожидание проходит в молчании, я нервно накручиваю локон на палец и рассматриваю людей.       На лавке в чёрном пальто сидит то ли мать, то ли тётка мальчика с румяным лицом. он громко смеётся и что-то, шепелявя, рассказывает, размахивая руками, не способный усидеть на месте. Когда женщина улыбается мальчику в ярко жёлтом дождевике, хотя дождя в помине нет, у неё появляются морщинки вокруг рта. Она заправляет уложенные крашеные волосы за ухо, хотя мелкие волосинки вьющимися кончиками всё равно торчат.       Парень в кафе напротив одет в серую толстовку и что-то активно печатает в телефоне, изредка отпивая из белой чашки для кофе. Он постоянно беспокойно проводит пятерней по волнистой русой шевелюре. Он наклоняет голову набок, принимая звонок, и, как я вижу, кожа на шее напрягается. На молочном её участке, не покрытым поцелуем солнца, чернеет родинка. Он хрустит пальцами, беспокойно дёргает ногой и сбрасывает трубку почти агрессивно.       Лёгкий запах сигарет всё ещё доносится до меня, хотя я слышу лёгкое тление окурка о трубу. Я поворачиваю голову. Труба разрисована мелкими подписями типа граффити и обклеена номерами наркоторговцев и услугами проституции. Гнилая чернь. — До встречи, Мелани, — кивает мне Юра и рукой указывает на подъехавшее такси комфорт-класса. — До встречи. Металлического цвета Duster под номером 834.       Здороваюсь с водителем, сидящим в прилежно выглаженной белой рубашке с галстуком, но слишком надушенным туалетной водой, под запахом которого не скрыть вонь пота.       Я отвечаю на незначительные вопросы совсем машинально. Да, мне до супермаркета. Нет, не стоит меня ждать. Вы всё правильно поняли, спасибо.       Сама отвожу взгляд в окно, оборачиваясь на одинокую ссутуленную фигуру Юры, и чувствую сжимающую в тиски пустоту. Нелли, значит.