поцелуй, изменивший всё

Ночь в общежитии Юэй была тихой. Слишком тихой. До звона в ушах, до желания подорвать что-нибудь к чертям собачьим, лишь бы не слышать собственное дыхание. Бакуго лежал на кровати, сверля взглядом тёмный потолок. Сон? Какой к чёрту сон, когда в черепной коробке мысли метались, как шальные пули. Назойливые, липкие, дерьмовые мысли, от которых не получалось просто отмахнуться взрывом *Она поправилась.* Он знал это. Видел сегодня утром, когда эта дура наконец спустилась в гостиную. Бледная, как грёбаное привидение, но живая. Настоящая. Круглолицая тут же повисла на ней с объятиями, вынося мозг своим визгом, Розововолосая что-то тараторила, даже Деку... этот чёртов Деку подошёл со своей дебильной, понимающей улыбкой. А он? Он просто стоял в стороне и сверлил её взглядом, сжимая кулаки в карманах так, что ногти впивались в ладони. Стоял как последний идиот, не способный вымолвить ни слова. — Тц, — Бакуго резко выдохнул, и этот звук в тишине комнаты прозвучал как детонация. Он с силой перевернулся на бок, сминая подушку. Удобно? Ни черта не удобно. Перед глазами, как зацикленная плёнка, крутилось одно и то же — её лицо, склонившееся над ним в тот вечер. Он помнил это. Как его трясло от жара, как тело горело изнутри, как нитроглицерин в крови становился нестабильным, грозя взорвать его самого. Он помнил бред, в котором реальность мешалась с кошмарами. Но сквозь этот кошмар пробивалось одно... она. Её прохладные пальцы на его лбу. Её тихий голос, который что-то шептал -  он не разбирал слов, но интонации успокаивали. Её присутствие. Рядом. Постоянно. А потом поцелуй. Бакуго до сих пор не мог понять, как это вышло. Она просто наклонилась и поцеловала его. И в тот момент, когда её губы коснулись его, произошло что-то невероятное. Он почувствовал, как жар уходит. Как боль отпускает. Как тело перестаёт гореть заживо. И вместе с этим через него прошла волна такой силы, такой мощи, что он едва не задохнулся. Это было не просто исцеление. Это было что-то большее. Он помнил, как очнулся и увидел её. Сидит на холодном полу, прислонившись к кровати, руку его сжимает, а сама бледная, как мел. И даже во сне лицо напряжённое  будто боится, что если отпустит, с ним что-то случится. — Дура, — выдохнул он тогда. И сейчас повторяет то же самое. Но в этом слове было столько всего, что Бакуго предпочёл бы сдохнуть прямо сейчас, чем признать это вслух.

***

Он рывком сел на кровати, с силой запустив пальцы в  колючие волосы. Тишина давила на виски. В комнате было темно, только под дверью узкой полоской дрожал свет из коридора. Но ему не нужен был свет. Он видел её и так. Ясно, как в разгар боя. «Красивая... Твою мать, о чём я вообще думаю?!»  Он думал об этом и раньше, но гнал эти мысли. Считал их слабостью. Отвлекающим фактором. Чем-то, что мешает стать номером один. Но сейчас, в тишине ночи, врать себе было бесполезно. У неё были глаза, в которые было тошно смотреть, потому что они видели его насквозь. Серые, глубокие... как штормовое небо. И улыбка... редкая, бесячая, от которой в груди что-то неприятно сжималось и расправлялось одновременно. И руки. Тонкие, но способные и ломать кости, и вытаскивать его из бездны. — Тц! — он почувствовал, как уши начинают гореть. — Заткнись, Кацуки. Просто заткнись.

***

Он думал о ней. О том, как она впервые появилась в их жизни. Как вылетела из окна, заморозила его и Деку, а потом смотрела с такой ненавистью, что на секунду стало не по себе. О том, как она в академии пыталась быть незаметной, но при этом держалась с достоинством, которое не купишь ни за какие деньги. О том, как она просила научить её драться. Как смотрела на него — не с надеждой, не с мольбой, а с решимостью. Как падала и вставала снова. Как не ныла, не жаловалась, просто делала. О том, как она танцевала на том видео. Как двигалась — пластично, хищно, завораживающе. Как улыбалась. О том, как она заснула на его кровати. Как прижималась к нему во сне, ища тепло. Как он сам не отодвинулся, хотя должен был. О том, как она лечила его. Как сидела на полу всю ночь. Как отдала ему своё здоровье. *Почему?* Вопрос бился в голове, требуя ответа. И ответ был. Очевидный, простой, пугающий.

***

Где-то на задворках памяти всплыл голос отца. Старый разговор, когда он был ещё мелким пацаном. — Любовь — это не слабость, Кацуки, — говорил тогда Масару, глядя на него своим этим спокойным взглядом. — Это сила. Самая большая сила, которую ты когда-либо встретишь. Просто её чертовски трудно понять, пока она не ударит тебя под дых. Тогда он просто фыркнул, обозвал старика слабаком и убежал на тренировку. Какая, к чёрту, любовь? Его цель — вершина. Номер Один. А все эти сопли — для тех, кто не умеет сражаться. Но сейчас... сидя в темноте и чувствуя, как бешено колотится сердце при одной мысли о ней... Бакуго сжал кулаки так, что на ладонях выскочили искры. — Проклятье... — прошептал он в пустоту. Кажется, его только что ударили под дых. И это был единственный удар, от которого он не знал, как защититься.. Когда она поцеловала его в тот последний раз, Бакуго не почувствовал привычного страха перед слабостью. Не почувствовал, что его тянут вниз или что он становится зависимым, как какой-нибудь слабак. Наоборот. Он почувствовал мощь. Невероятную, дикую, необъяснимую силу, которая хлынула в него вместе с исцелением. Словно она не просто выжгла его боль, а влила в него часть своего собственного огня. Что-то, чему в его словаре не было названия, но что заставляло сердце искрить не хуже нитроглицерина. «Я хочу, чтобы она была рядом». Эта мысль не пришла — она врезалась в сознание, как снаряд. Прочная. Окончательная. Несгибаемая. Не просто на тренировках, где они доводили друг друга до изнеможения. Не просто в бою, прикрывая спины. А просто... рядом. Каждый грёбаный день. Каждую ночь. Всегда.. Чтобы видеть её улыбку. Чтобы слышать её голос. Чтобы чувствовать её тепло. И когда он доберётся до вершины — а он доберётся, это не обсуждается, — он хочет, чтобы она стояла там же. Рядом.  Чтобы смотрела на него и улыбалась. Чтобы гордилась. — Чёрт, — выдохнул он. — Чёрт, чёрт, чёрт. Приплыли. Бакуго Кацуки, который никогда ни перед кем не гнулся, который шёл к цели напролом, презирая любые привязанности, — влюбился. В девчонку, которая забирает чужую боль, не жалея себя. Которая таскает за собой этого мелкого сопляка-племянника. Которая может окатить его водой и дать пощёчину. Которая смотрит на него так, будто знает все его секреты. Влюбился. По самые уши. Наглухо. — Точно Ведьма... — пробормотал он в пустоту, и на губах сама собой появилась шальная, почти болезненная усмешка. — Околдовала меня, стопудово...  Он наконец откинулся на спину, глядя в потолок. Сердце колотилось где-то в районе горла, выбивая бешеный ритм, но в груди впервые за долгое время стало чертовски легко. «Больше не буду бегать», — пообещал он самому себе. — «Хватит этого дерьма». Завтра будет новый день. И он всё сделает по-другому. Не потому что так надо, и не потому что он кому-то должен. А потому что он, Кацуки Бакуго, так хочет. Потому что он её любит. И горе тому, кто встанет у него на пути.

***

Утром Бакуго вышел из комнаты, едва сдерживая желание разнести что-нибудь от избытка энергии. В коридоре он почти снёс Киришиму. — О, бро! — зубасто улыбнулся тот, потирая заспанные глаза. — Нифига ты рано. Спал вообще? — Нормально, — буркнул Бакуго, не замедляя шага. Но на полпути к лестнице замер. — Эй, Дерьмоволосый. Киришима остановился, удивлённо приподняв бровь: — А? Чего такое? Бакуго пару секунд сверлил взглядом стену, сжимая кулаки в карманах. Потом, не оборачиваясь, выдал: — Если я тебя спрошу... кое-о-чём... ты свой рот на замок закроешь? Вякнешь кому — пришибу на месте. Понял? Киришима мгновенно подобрался, лицо стало серьёзным, но в глазах зажглось любопытство. — Конечно, бро. Могила. Что случилось? Бакуго помолчал, борясь с желанием просто уйти. Но потом, глухо и быстро, выплюнул: — Как понять, что ты это... ну... попал, короче? Что тебя накрыло этой... любовью, чтоб её? Киришима замер с открытым ртом. Прошло три секунды. Пять. Бакуго уже начал искрить ладонями, собираясь взорвать этого придурка, но тут лицо Киришимы расплылось в такой широкой и сияющей улыбке, что, казалось, в коридоре включили прожектор. — Бро... — Киришима с чувством хлопнул его по плечу, игнорируя опасный треск искр. — Если ты вообще задал этот вопрос — значит, ты уже всё понял. Поздравляю. Это... это реально по-мужски! Бакуго яростно стряхнул его руку и фыркнул, отворачиваясь. Но на мгновение — на самую долю секунды — уголки его губ дрогнули в чем-то, похожем на улыбку. — Заткнись, Дерьмоволосый. Сгинь с глаз. — Ага, конечно, — усмехнулся Киришима, довольно качая головй. Они разошлись. Бакуго направился на кухню, откуда уже доносились запахи завтрака и звон посуды. Она была там. Стояла у плиты, сонная, с каким-то нелепым гнездом из волос на голове. Обычная. Настоящая. Самая лучшая в этом гребаном мире. Он подошел молча. Не стал язвить, не стал орать на ребят. Просто сел рядом, чувствуя её присутствие кожей. Она повернула голову и улыбнулась ему — мягко, по-особенному. Только для него. — Доброе утро, Кацуки. — Тц, — буркнул он, пряча взгляд в тарелке, чтобы она не видела, как он сейчас доволен. Всё было правильно. Весь мир мог катиться к чертям, но здесь и сейчас всё было именно так, как должно быть. Потому что она была рядом. И теперь он её никуда не отпустит.