поцелуй, изменивший всё

Миса сидела на подоконнике в коридоре общего этажа, поджав ноги и обхватив колени руками. За окном догорал закат, раскрашивая небо в оранжево-розовые тона, но она этого не замечала. Её взгляд был устремлён куда-то внутрь себя. Слишком много всего навалилось за последние сутки. Она провела ночь в комнате Бакуго. На его кровати. Эта мысль до сих пор отдавалась где-то в груди странным, тёплым, пугающим толчком. Она не планировала засыпать. Просто зашла на минуту, просто присела отдохнуть... А в итоге проспала несколько часов, прижимаясь к нему во сне, как к огромной грелке. — Позор , — прошептала она, утыкаясь лбом в колени. — Какой же позор… Ей было стыдно. Стыдно за то, что вломилась в его личное пространство. Стыдно за то, что ей там было... спокойно. Впервые за долгие годы она проспала всю ночь без кошмаров., Только тишина и чьё-то ровное дыхание рядом. А ещё была книга. «Грозовой перевал». Она всё ещё помнила ту страницу, заложенную в книге, и пометки, сделанные его резким, давящим почерком. Бакуго читает Бронте. Бакуго пишет на полях замечания Хитклиффу. Это было так нелепо, так по-человечески, что у неё щемило сердце. Он называл её Ведьмой. Он орал на неё. Он гонял до седьмого пота на тренировках. Но он же приносил ей мазь для рук, варил борщ, отдавал последнее одеяло и... позволял спать на своей кровати. — Что ты со мной делаешь, Кацуки? — прошептала она в пустоту. — А что, интересно, он с тобой делает? Миса вздрогнула и чуть не свалилась с подоконника. Рядом стояла Цую Асуи, которая появилась абсолютно бесшумно. — Цую! — Миса прижала руку к сердцу. — Ты напугала меня до смерти! — Ква, извини, — Цую бесстрастно кивнула и легко запрыгнула на подоконник рядом. — Ты сидела здесь уже час. Я подумала, может, случилось что. — Час? — Миса удивилась. — Не может быть... — Может, — Цую посмотрела на неё своими большими глазами. — Ты смотрела в одну точку и улыбалась. Потом хмурилась. Потом снова улыбалась. Ква. Это из-за Бакуго? Миса открыла рот, чтобы возразить, но поняла, что не может. Цую смотрела на неё с тем спокойным, всепонимающим выражением, от которого невозможно было ничего скрыть. — Я не знаю, — честно призналась Миса. — Я правда не знаю, Цую. — Ква. Это и есть ответ, — лягушка-девушка слегка склонила голову. — Если бы ты знала, что чувствуешь, ты бы не сидела здесь час. А так — ты пытаешься понять. — Он такой... — Миса замялась, подбирая слова. — Он грубый, взрывной, вечно орёт… Но он.. он не говорит красивых слов, но делает такие вещи... от которых почему-то очень тепло на душе. — Ква. В этом весь Бакуго, — Цую кивнула. — он не умеет говорить. Он умеет делать. Это его язык. — Но я.. я так и не понимаю, ничего уже не понимаю.., — Миса снова обхватила колени. — Ква. Ты влюблена в него? , — наконец сказала она. Сердце Мисы пропустило удар, а потом забилось с удвоенной силой. Перед глазами всплыло лицо Кирилла. Его «любовь» была обернута в шелк красивых фраз, которые на деле оказались колючей проволокой. Он говорил, что любит, когда ломал её волю. Он клялся в вечности, когда оставлял шрамы на душе. Ей не хотелось в это снова. Ей было до смерти страшно доверять кому-то. Тем более в её ситуации, она не имела права подвергать Бакуго опасности, ни за что на свете.  — Цую, не говори ерунды.. я вообще не имею права ни на какие подобного рода чувства в чью-то сторону…. — грустно сказала Миса — моя жизнь сейчас принадлежит не мне…. У меня другая цель и другие.. другие приоритеты. Мне нужно вырастить Кина.  — Ква. Миса, послушай. Я всегда говорю то что, думаю — Цую легко спрыгнула с подоконника. — Сидеть здесь и мучить себя тем, что ты «не имеешь права» — это только тратить время. Время, которое может быть на исходе. Миса посмотрела на неё с удивлением. Цую, как всегда, была пугающе проницательной. — Откуда ты... — Я ничего не знаю, — перебила Цую. — И не хочу знать, если ты не готова рассказать. Но я вижу, что ты боишься. Не за себя. За Кина. И теперь ещё за Бакуго. Ква. Страх — плохой советчик. Он заставляет бежать. А бегство — не всегда спасение. Миса смотрела на неё, не в силах вымолвить ни слова. Цую говорила то, что она сама боялась себе признать. — Знаешь, — продолжила Цую, — я наблюдаю за вами. За тобой и Бакуго. Вы оба — как две стихии. Он — взрыв, ты — вода. Кажется, что они несовместимы. Но вода гасит огонь, а огонь испаряет воду. И если они встречаются, получается... пар. Что-то новое. Что-то, чего не было раньше. Она развернулась и, сделав пару шагов, остановилась. — Если захочешь поговорить по-настоящему — я рядом. И Бакуго... — Цую обернулась, и в её глазах мелькнула редкая для неё улыбка. — Он гораздо крепче, чем ты думаешь. Ква. Его так просто не сломать. Даже твоей судьбе, какая бы она у тебя ни была. Цую ушла, растворившись в полумраке коридора так же бесшумно, как и появилась. Миса осталась одна. Последний луч солнца скрылся за горизонтом, и в коридоре стало совсем темно. Только слабый свет из окон первого этажа пробивался сквозь стекло, рисуя на стенах длинные тени. Миса подняла голову и посмотрела на своё отражение в стекле. На неё смотрела девушка с усталыми глазами и плотно сжатыми губами. «Ты влюблена в него?» Она закрыла глаза и позволила себе на мгновение представить. Кацуки, который не орёт, а просто смотрит. Кацуки, который кладёт руку ей на плечо, когда она засыпает от усталости. Кацуки, который говорит: «Я стану Героем Номер Один, и ты будешь там со мной». Её сердце отозвалось — быстро, горячо, предательски. — Чёрт, — прошептала она. — Чёрт, чёрт, чёрт... Она не знала, права ли Цую. Она не знала, сможет ли когда-нибудь перестать бояться. Она не знала, имеет ли право впустить кого-то в свою жизнь, полную теней и опасностей. Но она знала одно: когда она думала о Кацуки, её страх перед будущим на мгновение отступал, уступая место странной, яростной надежде. А надежда — это то, чего она была лишена слишком долго.

***

Утро в общежитии класса 1-А обычно начиналось топота Бакуго, который всегда просыпался раньше всех. Но сегодня в «Heights Alliance» было пугающе тихо. Миса проснулась с первыми лучами солнца. Все события вчерашнего дня не давали ей уснуть. Она чувствовала странную потребность сбежать, прежде чем столкнется с ним лицом к лицу. Ей нужно было время, чтобы успокоить бешеное сердце. Поэтому, когда ребята только начали лениво сползать к завтраку, Миса уже была на пути в академию. Кацуки не пришел на завтрак. Его стул пустовал, а Киришима с обеспокоенным видом поглядывал на лестницу. — Эй, бро так и не вышел? — спросил Каминари, ковыряя омлет. — Может, он решил проспать? — Бакуго? Проспать? — Киришима покачал головой. — Скорее небо упадет на землю. Я заходил к нему десять минут назад, он прохрипел что-то нечленораздельное и послал меня к черту. Но голос у него был... странный. Мисы не было за столом, чтобы услышать это, но в самой академии её интуиция уже кричала об опасности. Она сидела за своей партой, то и дело бросая взгляд на пустующее место позади. Каждое открытие двери заставляло её вздрагивать, но это был кто угодно, только не он. Тревога внутри неё росла, заполняя всё пространство в груди.

***

Бакуго пришел в академию чуть позже остальных. Когда класс 1-А собрался на тренировочной площадке, Бакуго выглядел... плохо. Его обычно яростный взгляд был каким-то расфокусированным, а на скулах горел неестественно яркий румянец. Когда Аизава-сенсей скомандовал начать разминку, Кацуки вместо того, чтобы рвануть вперед, пошатнулся. — Эй, Бакуго, ты чего? — Киришима обеспокоенно протянул руку, но Кацуки оттолкнул её. — Отвали, Дерьмоволосый... Я в порядке! — прохрипел он. Он попытался создать искру, но вместо мощного взрыва из ладони вырвался лишь слабый хлопок и облачко серого дыма. Кацуки глухо закашлялся, и его колени подогнулись. Айзава оказался рядом быстрее, чем кто-либо успел среагировать. Он приложил тыльную сторону ладони ко  лбу ученика и нахмурился. — У тебя жар, Бакуго. И судя по всему, очень сильный. Живо в медпункт. В этот момент Мису словно окатило ледяной водой. Озарение настигло её, выбивая воздух из легких. *«Кацуки... Он заболел. Из-за.. меня?»* Память услужливо подкинула картинку: холодный пол в его комнате. «Неужели это из-за того времени, что он лежал на полу, пока я бессовестно разваливалась на его кровати?!» — эта мысль жгла её сильнее любого пламени.  Мису охватило такое глубокое, острое чувство вины, смешанное с непонятным, почти материнским беспокойством, которое она раньше чувствовала только за своего маленького племянника. Ей хотелось броситься к нему, но она могла лишь стоять и смотреть, как его уводят.

***

Исцеляющая Девочка только всплеснула руками, когда Айзава привел к ней сопротивляющегося, но едва державшегося на ногах парня. — Ох, малец, ты совсем себя не жалеешь! — запричитала она, ставя градусник.  — Тридцать девять и пять! Твоя причуда работает на потоотделении, и при такой температуре тело начинает буквально перегреваться изнутри. Если не отлежишься — просто сгоришь. Никаких тренировок, никакого шума. Только покой и много воды. Кацуки хотел было взорваться возмущением, но сил хватило только на то, чтобы уткнуться носом в подушку и раздраженно зарычать.

***

Миса не могла сосредоточиться на уроках. Голос Айзавы-сенсея доносился словно из-под воды. Ей постоянно хотелось посмотреть назад, на пустую парту. Она чувствовала это — ту же тягу, что и в ту ночь, когда он уступил ей свою кровать. Как только прозвенел звонок с последнего занятия, Миса, не дожидаясь никого, выскользнула из класса. Вечером в общежитии воцарилась непривычная тишина. Все знали, что Бакуго повержен вирусом и лучше его не злить. Миса, которая весь день не находила себе места от беспокойства, тихонько проскользнула на кухню. Она была девушкой спокойной, созерцательной, и её забота всегда была тихой. Она заварила особый  отвар с медом и имбирем — рецепт, который ей когда-то дала бабушка. Подготовив поднос, она добавила туда несколько ломтиков лимона и прохладное влажное полотенце. У двери его комнаты она замерла. Сердце билось чуть быстрее обычного. Она знала, что Бакуго ненавидит слабость, особенно собственную. Но она также знала, что за этой броней скрывается кто-то, кому иногда просто нужно, чтобы о нем позаботились. Миса хотела зайти без стука, зная, что если спросит разрешения, он обязательно рявкнет «нет». Она аккуратно дернула ручку - не заперто. В комнате было жарко. Кацуки метался во сне, сбросив одеяло. Его майка прилипла к телу, а дыхание было тяжелым. Миса подошла к кровати с той грацией, которая была присуща только ей — ни одного лишнего звука, ни одного резкого движения. Она присела на край стула и первым делом сменила горячее полотенце на его лбу на прохладное. — М-м... — Кацуки приоткрыл глаза. Его взгляд, обычно острый, сейчас был мягким и мутным от лихорадки. — Опять ты... снишься… Ведьма... «Что значит опять снюсь?…» - пронеслось у нее в мыслях, из-за чего  она смутилась. — Ведьма, ты че тут забыла.. вали…- кажется Кацуки уже пробудился и к тому же совсем не помнил что пробурчал минуту назад. Миса наклонилась ближе и, проигнорировав его слова, коснулась его лба. — Боже, Кацуки! Ты же просто горишь! Его кожа была сухой и горячей, как печка. Из-за специфики его причуды лихорадка у Бакуго всегда протекала тяжелее — его тело буквально перегревалось, вырабатывая избыток пота, который в таком состоянии мог стать взрывоопасным в любой момент. — Не трогай меня... — прохрипел он, пытаясь оттолкнуть её руку, но его движения были слабыми и нескоординированными. — Завтра ты будешь в лазарете, если сейчас не выпьешь лекарство, — твердо сказала Миса. Она присела на край кровати, поставив поднос на тумбочку. — Кацуки, даже самым сильным героям нужно время на восстановление. Ты не можешь взорвать вирус, он внутри тебя. Он посмотрел на неё — его обычно острые, пронзительные алые глаза сейчас были затуманены и блестели от жара. В этом состоянии он выглядел непривычно уязвимым, и это сжимало сердце Мисы. — Пей, — она поднесла стакан к его губам. Он хотел что-то возразить, но, встретившись с её решительным взглядом, в котором не было ни капли насмешки — только искренняя забота, — вдруг сдался. Он сделал несколько глотков, тяжело дыша. Её пальцы коснулись его горячей кожи, и на мгновение ей показалось, что воздух между ними наэлектризовался. Бакуго не сопротивлялся. В этом  состоянии он не мог играть роль неприступного героя. Он просто смотрел на неё, удивляясь тому, насколько спокойной и надежной она казалась. — Почему... ты здесь? — пробормотал он, засыпая обратно. Миса едва заметно улыбнулась. Она взяла его руку — широкую ладонь, которая обычно сеяла разрушения, а сейчас бессильно лежала на одеяле — и осторожно сжала её своими тонкими пальцами. — Потому что ты — упрямый баран, Кацуки.  *А еще это из-за меня..* Миса осталась сидеть рядом, периодически меняя холодный компресс на его лбу. Она знала, что когда он проснется, он снова будет ворчать, злиться и требовать, чтобы его оставили в покое. Но сейчас, в этой полутемной комнате, среди запаха озона и болезни, она чувствовала, что этот «взрывной» парень стал ей намного ближе, чем она могла себе представить.

***

Ночь в общежитии окутала коридоры тишиной, но в комнате Кацуки воздух казался наэлектризованным. Его причуда, завязанная на нитроглицериновом поте, при высокой температуре становилась его проклятием. Тело перегревалось, ладони непроизвольно искрили, и каждый вдох давался ему с трудом. Миса увидела, как ему стало хуже: простыни были скомканы, а сам Кацуки тяжело дышал, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Она помнила о своей силе всё. Её дар целителя был редкостью — она могла буквально «забирать» чужую боль. Обычно хватало простого прикосновения рук, но был и другой способ... Самый сильный. Поцелуй. Тот метод, который она использовала лишь в исключительных случаях, когда жизнь висела на волоске. Сейчас, глядя на мечущегося в бреду Бакуго, она понимала: до этого еще не дошло, но её сердце предательски пропустило удар при одной мысли об этом. — Кацуки... — прошептала она, опускаясь на колени у его кровати. — Пожалуйста, не сопротивляйся. Он приоткрыл глаза. В них не было привычной ярости — только изнуряющий жар. — Ты ещё здесь... сказал же вали отсюда, Ведьма... — прохрипел он, пытаясь оттолкнуть её, но его рука лишь бессильно упала на одеяло. — Я сам... справлюсь... — Молчи, — Миса мягко перехватила его горячую ладонь. — Ты всегда сражаешься за других. Позволь мне хоть раз сразиться за тебя. Она глубоко вздохнула, концентрируя энергию в кончиках пальцев. Её ладони начали излучать мягкое, едва заметное золотистое свечение. Она осторожно положила одну руку ему на грудь, прямо над сердцем, а другую — на пылающий лоб. Кацуки вздрогнул. Холодная энергия Мисы столкнулась с его внутренним пожаром. Это не было больно — скорее похоже на то, как если бы в разгар пустынного зноя тебя коснулся прохладный морской бриз. — Тише, — её голос был спокойным, как гладь лесного озера. — Просто дыши со мной в такт. Она закрыла глаза, направляя поток исцеления. Миса чувствовала, как его лихорадка медленно перетекает в неё, растворяясь в её собственной силе. Это требовало огромной концентрации. Она видела, как разглаживается складка между его бровей, как замедляется бешеный ритм его сердца. В какой-то момент её взгляд невольно опустился на его губы — обветренные, плотно сжатые. В голове промелькнула шальная мысль: *«Если я сделаю это... если я поцелую его, болезнь уйдет мгновенно»*. Её лицо оказалось совсем близко к его. Она чувствовала его горячее дыхание на своей коже. — Ведьма... — его голос стал тише, глубже. Она замерла, её сердце колотилось где-то в горле. Она лишь еще плотнее прижала ладонь к его лбу, отдавая последние капли энергии, чтобы просто облегчить его состояние, не переходя черту. Жар начал спадать. Кацуки выдохнул, его тело наконец расслабилось, погружаясь в глубокий, целительный сон. Он так и не отпустил её руку, переплетая свои пальцы с её. Миса осталась сидеть на полу, прислонившись головой к краю его кровати. 

***

Ночь сгущалась над академией Юэй. В комнате Кацуки пахло жженым сахаром — верный признак того, что его нитроглицериновый пот из-за жара становился нестабильным. Миса всё также сидела рядом, на полу, её сердце разрывалось от вида его мучений. Обычного исцеления руками явно не хватало: жар возвращался снова и снова. Её пальцы, обычно уверенные и прохладные, сейчас мелко дрожали. Она смотрела на него — на этого вечно взрывного, грубого, невыносимого парня, который сейчас выглядел до странного беззащитным. Его колючие светлые волосы прилипли ко лбу от пота, а брови были сдвинуты, словно он даже во сне продолжал с кем-то сражаться. Она вспомнила их первую встречу. Тогда он был на грани смерти, и она, не раздумывая, подарила ему тот первый «медицинский» поцелуй. Тогда это было просто спасение жизни. Чистая функция. Она даже не знала его имени. Но сейчас... сейчас всё было иначе. Теперь она знала, как он морщит нос, когда злится, как он умеет молча сопереживать, и как её собственное сердце начинает биться быстрее, когда он просто проходит мимо в коридоре. — Держись, Кацуки... — едва слышно прошептала она, протягивая руку и убирая влажную прядь с его лба. Кацуки внезапно перехватил её запястье. Его ладонь была обжигающей. Он приоткрыл глаза — мутные от лихорадки, но всё такие же пронзительные. — Ведьма... — прохрипел он. —  Сказал же, уходи. Я сам справлюсь. Бесишь. — Замолчи, — Миса не отняла руки. Напротив, она наклонилась ближе, так что их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. — Ты горишь. Твои клетки не справляются. Если я не сделаю это сейчас, твои каналы причуды просто выгорят. — Мне не нужна... твоя жалость, — он попытался оттолкнуть её, но его хватка на её запястье только усилилась, словно тело подсознательно умоляло её остаться. — Это не жалость, — Миса почувствовала, как к горлу подступил ком. — Это... необходимость. Между ними возникла та самая химия — густая, как предгрозовой воздух. Она видела, как его зрачки расширились, когда она медленно сократила расстояние. Это больше не было похоже на «лечебную процедуру». Это было похоже на нечто иное. Миса коснулась его губ. Сначала это был мягкий, почти невесомый контакт, но через секунду по их телам прошел разряд. Причуда активировалась. Миса почувствовала, как раскаленная волна его боли и жара хлынула в неё. Но Кацуки не отпустил её. Напротив, он запустил свободную руку в её волосы, притягивая ближе, углубляя этот поцелуй. Это был не просто обмен энергией. Это был разговор без слов. В этом поцелуе было всё: его ярость на собственную слабость, её страх за него, и то самое чувство, которому они оба еще не решились дать название. Золотистое сияние озарило комнату. Жар начал уходить из тела Бакуго, его дыхание выровнялось, а черты лица наконец расслабились. Когда Миса отстранилась, она едва держалась на ногах. Её тело уже ломило от принятой болезни, а регенерация только начала свою работу. Кацуки смотрел на неё, не выпуская её руки. Его взгляд был тяжелым, странным. Кажется он еще был в бреду, но всё понимал. — Это... — он замолчал, подбирая слова, что было для него редкостью. — Это было не так, как в тот раз. — Я знаю, — Миса слабо улыбнулась, чувствуя, как веки тяжелеют. — В тот раз я просто спасала героя. А сейчас... Она не договорила. 

***

Ночь в комнате Бакуго тянулась, словно густая, раскаленная смола. Воздух казался тяжелым от запаха гари и озона — отголосков той бури, что бушевала в теле Кацуки еще несколько часов назад.  Теперь он спал. Его лицо разгладилось, дыхание стало глубоким и мерным. Опасность миновала: нитроглицерин в его крови остыл, перестав угрожать взрывом. Но цена этого спокойствия сидела прямо у его кровати. Миса не ушла. Она просто не смогла заставить себя подняться. Опустившись на колени, а затем и вовсе сев на холодный пол, она прислонилась спиной к каркасу кровати. Её собственное тело теперь превратилось в пыточную камеру. Температура, которую она «выпила» у Кацуки, жгла внутренности, заставляя каждый вдох даваться с трудом. Но даже сквозь пелену лихорадки и дрожь, она не выпускала его руку.  Она взяла его широкую ладонь в свои — маленькие, сухие и обжигающие. Её пальцы переплелись с его, чувствуя его теперь уже нормальный, спокойный пульс. Для неё этот ритм был самой прекрасной музыкой в мире. Каждое биение его сердца подтверждало: он жив. Он не сгорел. Она справилась. — Глупый... — едва слышно прошелестели её сухие губы. — Вечно ты... лезешь на рожон.  Она сидела так час за часом. Пол был ледяным, и этот холод, проникающий сквозь одежду, был единственным, что удерживало её в сознании. Она боялась закрыть глаза. Ей казалось, что если она отпустит его руку или провалится в беспамятство, жар может вернуться к нему. Она была его живым щитом, его заземлением. В два часа ночи её начало трясти так сильно, что зубы застучали. Миса до боли сжала его ладонь, утыкаясь лбом в край матраса. Боль в мышцах была невыносимой, будто по венам текла расплавленная лава.  В какой-то момент Кацуки во сне сжал её пальцы в ответ. Это было неосознанное, рефлекторное движение, но для Мисы оно стало спасением. Она всхлипнула, прижимая его руку к своей пылающей щеке.  «Я здесь, Кацуки... я не уйду», — думала она, глотая слезы, которые тут же высыхали на её горячем лице.  К четырем утра тьма за окном начала редеть, приобретая холодный синеватый оттенок. Миса всё так же сидела на полу, скорчившись, бледная, с темными кругами под глазами, которые казались еще ярче на фоне её лихорадочного румянца. Она была похожа на хрупкое привидение, охраняющее покой спящего зверя. Её сознание путалось. Ей казалось, что она и Кацуки — это одно целое, связанные этим рукопожатием. Она отдавала ему остатки своего холода, забирая его боль.  Когда первые лучи рассвета коснулись подоконника, она всё еще была там. Изломанная, обессиленная, сидящая на жестком полу всю ночь напролет. Она не отпустила его руку ни на секунду. Её преданность была тихой и абсолютной, но такой же сокрушительной, как и взрывы самого Бакуго. Кацуки зашевелился, начиная приходить в себя от целебного сна. Он почувствовал странное тепло в руке — не то разрушительное, от которого он умирал вчера, а другое. Человеческое. Живое. Настойчивое и.. знакомое.  Он медленно открыл глаза и, еще не до конца осознавая, где он, повернул голову. Прямо у края его кровати, на полу, сидела Миса. Её голова бессильно упала на матрас рядом с его бедром, но её пальцы по-прежнему намертво сжимали его ладонь.  Бакуго замер, боясь пошевелиться. Он смотрел на её измученное лицо, на то, как дрожат её ресницы, и в его груди что-то сжалось с такой силой, какой не могла вызвать ни одна битва. Она просидела так всю ночь. На полу. Ради него. — Ведьма... — хрипло выдохнул он, и в этом слове было больше нежности, чем он когда-либо позволял себе показать. Бакуго медленно выдохнул, стараясь унять дрожь в собственных руках — не от холода, а от избытка адреналина и странного чувства. Он смотрел на Мису, и в его голове не укладывалось, как в таком хрупком теле может умещаться столько упрямой самоотверженности. — Черт бы тебя побрал, Ведьма... Вот же дура — прошептал он, и в его голосе не было привычной злости, только глухая, тяжелая нежность. Он наклонился над кроватью. Его движения, обычно резкие и взрывные, сейчас напоминали движения сапера, работающего с крайне нестабильной бомбой. Он осторожно просунул одну руку ей под колени, а другую — под лопатки.  Миса была пугающе горячей. Даже сквозь ткань его футболки он чувствовал этот жар, который она украла у него, чтобы спасти. Когда он приподнял её, она непроизвольно прижалась к его груди, издав едва слышный, надломленный вздох. Её голова тяжело опустилась ему на плечо, а горячее дыхание коснулось его шеи.  Бакуго замер на секунду, чувствуя, как его собственное сердце пустилось вскачь. Она была такой маленькой в его руках. Такой беззащитной. Но в то же время безумно сильной.  Он аккуратно поднялся, стараясь не качнуть её лишний раз. Дверь в его комнату была приоткрыта. Кацуки вышел в коридор общежития. Было около пяти утра — то самое время, когда здание погружено в самую глубокую, предрассветную тишину. Коридоры «Heights Alliance» были пусты и залиты призрачным синим светом.  Каждый его шаг был выверенным. Он шел по коридору, прижимая Мису к себе чуть крепче, чем нужно, словно боясь, что она может исчезнуть или рассыпаться пеплом. Он дошел до её комнаты, которая находилась неподалеку, и, не выпуская ношу, ловко нажал на дверную ручку локтем. В комнате Мисы пахло чем-то неуловимо прохладным — полная противоположность его «взрывному» запаху. Бакуго подошел к её кровати и медленно опустил её на подушки.  Когда его руки начали выскальзывать, Миса на мгновение нахмурилась и слабо потянулась за его теплом, не желая отпускать. Кацуки пришлось заставить себя отстраниться. Он натянул на неё одеяло, подтыкая его по бокам так тщательно, будто это было самым важным заданием в его жизни. Он долго стоял над ней в полумраке, глядя, как размеренно вздымается её грудь. Его кулаки сжались. — Попробуй только не поправиться, — пробормотал он в пустоту комнаты, его голос сорвался. — Я тебе этого не прощу. Он развернулся, чтобы уйти, но на пороге обернулся еще раз. Лучи восходящего солнца начали пробиваться сквозь шторы, очерчивая золотистый контур её лица. В этот момент Бакуго понял одну вещь: он больше никогда не позволит ей забирать его боль.

***

Бакуго вернулся в свою комнату, но тишина в ней теперь казалась ему оглушительной и неправильной.  Он взял полотенеце, чистую одежду и  сходил в душ, смывая с себя остатки липкого пота и лихорадки, которая терзала его всю ночь. Горячая вода била по плечам, но он почти не чувствовал её — все мысли были там, в комнате с одной больной ведьмой.  Он знал, что через пару часов прозвенит будильник, и всё общежитие наполнится криками, смехом и топотом ног. Но сейчас мир принадлежал только ему и его чувству долга, которое жгло не хуже взрывов. Выйдя из душа, Кацуки оделся и, вместо того чтобы собираться на занятия, направился прямиком на общую кухню. В 5:45 утра на кухне было пусто. Бакуго гремел кастрюлями с такой яростью, будто они были его личными врагами. Он готовил простую кашу и лечебный отвар Его движения были точными, но нервными. — Бакуго? Ты че, уже выздоровел? Да ты настоящий мужик!  А что ты делаешь? — раздался сонный голос от двери. Кацуки едва не выронил ложку. В дверях стоял Киришима, потирая заспанные глаза. Его обычно торчащие вверх волосы сейчас смешно спадали на лицо. — Не твое дело, Дерьмоволосый! Проваливай! — огрызнулся Бакуго, накрывая кастрюлю крышкой. Киришима замер, принюхиваясь. — Ого, ты готовишь что-то... лечебное? Выглядишь здоровым..  — Я в порядке! — рявкнул Кацуки, хватая поднос. — Просто... Ведьма - дура. Я верну долг и всё.  Он пронесся мимо ошарашенного Киришимы, едва не задев его плечом. Эйджиро только присвистнул вслед, глядя на то, как бережно Бакуго придерживает чашку с горячим отваром, чтобы ни капли не пролилось. Кацуки снова вошел в комнату Мисы, на этот раз без стука. Она всё еще спала, но теперь её лицо выглядело более спокойным, хотя лихорадка еще не отступила до конца.  Он поставил поднос на тумбочку и сел на стул рядом, скрестив руки на груди. Он собирался просто оставить еду и уйти, но ноги словно приросли к полу.  Прошло полчаса. Солнце уже вовсю заливало комнату. Миса зашевелилась под одеялом и медленно открыла глаза. Увидев перед собой Бакуго, который сидел с самым угрюмым видом в мире, она на мгновение испугалась, что ей это снится. — Кацуки?.. — прохрипела она. — Что ты здесь делаешь? Тебе нельзя... ты в порядке? Как себя чувствуешь? — Заткнись и ешь, — Бакуго протянул ей чашку с отваром, стараясь не смотреть ей в глаза. — Если ты сдохнешь в моей смене, это испортит мне репутацию.  Миса попыталась приподняться, но её руки дрожали. Кацуки выругался сквозь зубы, придвинулся ближе и, грубовато, но надежно придерживая её за затылок, поднес чашку к её губам. — Пей. Всё до последней капли.  Миса послушно сделала глоток. Горько, горячо, но внутри сразу стало разливаться тепло и вовсе не от его отвара. Она посмотрела на него — на его взъерошенные волосы, на поджатые губы, на то, как напряжена его челюсть. — Спасибо... — прошептала она, когда чашка опустела. — Не за что, — отрезал он, вставая. — Я иду на занятия. Если к моему возвращению ты не встанешь на ноги — Я приду и добью тебя, чтобы не позорилась. Поняла? Он уже дошел до выхода, когда услышал её тихий смех. — Ты ужасная сиделка, Бакуго. Он замер, на мгновение его плечи расслабились. — А ты — худшая Ведьма в истории, раз позволила себе так свалиться.  Он вышел, закрыв дверь чуть тише, чем обычно.

***

Учебный день в классе 1-А начался как обычно, но для Бакуго он превратился в настоящую пытку. Он сидел за своей партой, ссутулившись больше обычного, и свирепо сверлил взглядом пустующее место Мисы.  Его бесило всё: занудство Ииды, бормотание Деку, даже солнечный свет, который слишком ярко заливал кабинет. Но больше всего его бесило собственное состояние. Он не мог сосредоточиться на словах Айзавы. В голове раз за разом прокручивался момент, как Миса, бледная и едва дышащая, засыпала в его руках. *Он помнил жар. Изнуряющий, липкий бред, от которого сводило мышцы. И её. Миса сидела у его кровати до самого рассвета. Он сквозь пелену видел её тонкие пальцы, сжимающие его руку, слышал её прерывистое дыхание. А потом... этот поцелуй. Она не просто коснулась его губ. Он почувствовал, как в этот момент из него буквально вытягивают холод и боль. Жар отступил, сменяясь её мягким теплом, но вместе с этим он увидел, как побледнело её лицо. Она забирала его болезнь себе. Кацуки хотел оттолкнуть её, закричать, чтобы она перестала быть такой самоотверженной идиоткой, но вместо этого... его руки сами потянулись к ней. Он ответил на поцелуй с какой-то жадной яростью, пытаясь удержать её, почувствовать вкус её губ еще хоть секунду. И теперь, сидя в классе, он до боли в зубах хотел бы повторить это — но уже не для исцеления, хотя отвергал подобные мысли.* — Бакуго, ты сегодня какой-то... притихший? — прошептал Киришима, наклонившись к нему со своего места. — Даже на Мидорию ни разу не наорал. С Мисой все будет хорошо, дружище… — попытался подбодрить друга Киришима  — Заткнись, пока я тебе лицо не взорвал, — привычно, но как-то безжизненно огрызнулся Кацуки. Айзава, чей взгляд из-под спутанных волос всегда подмечал малейшие изменения, остановился у доски. — Раз уж один из ваших товарищей отсутствует по болезни, — он на мгновение задержал взгляд на Бакуго, поскольку Айзава понял, почему Кацуки  так быстро поправился. —  Передадите Мисе конспекты. Бакуго, ты занесешь ей.  Класс затих. Все ждали взрыва. Бакуго славился тем, что никогда не делал «одолжений».  Кацуки сжал кулаки так, что костяшки побелели. — Ладно, — бросил он, отворачиваясь к окну. Весь день прошел как в тумане. На тренировке Бакуго был опасно агрессивен. Он разносил роботов-мишеней с такой яростью, будто каждый из них был виноват в болезни Мисы. Когда занятия наконец закончились, он первым вылетел из раздевалки, даже не дождавшись остальных. Вместо того чтобы сразу пойти к ней, он заскочил в магазин неподалеку от общежития. Он долго стоял перед полкой с персиковым чаем и какими-то сладостями, которые, как он помнил, она ела во время обеда. — Черт бы всё это побрал, — прошипел он, бросая продукты в корзину, — Это уже второй раз, — процедил он сквозь зубы, и его голос дрогнул от скрытого гнева. — Второй раз ты вешаешь на меня этот чертов долг. Ты думаешь, мне станет легче от того, что теперь ты валяешься и подыхаешь вместо меня? Думаешь, я скажу «спасибо»?! Идиотка — разозлившись Бакуго запихал в корзину все сладости что только попадались под руку.

***

Он стоял перед её дверью, переводя дыхание. Рука уже занеслась для резкого стука, но он вовремя остановился и постучал на удивление тихо. — Входи... — послышался слабый голос. Миса полусидела в кровати, обложившись подушками. Она выглядела лучше, чем утром: на щеках появился легкий румянец, а взгляд стал яснее. Когда вошел Бакуго, она невольно улыбнулась. ( она была рада его видеть здоровым)  — Конспекты, — он почти швырнул стопку тетрадей на край кровати. — Старик Айзава велел передать. Затем он поставил на тумбочку пакет из магазина.  — И это... там чай. И сахар. Чтобы мозги не высохли. Миса заглянула в пакет. Её глаза расширились. — Кацуки, это же мой любимый... Откуда ты узнал? — Я не слепой, Ведьма! — он резко развернулся, чтобы уйти, но её голос его остановил. — Кацуки. Он замер, а после слегка обернулся. — Что еще? —  Спасибо. — Миса улыбнулась ему самой теплой и искренней улыбкой.  Кацуки почувствовал, как к лицу подступает жар. Он резко дернул плечом и вышел в коридор, прислонившись спиной к закрытой двери. Сердце колотилось в груди, как сумасшедшее. Он ненавидел эти чувства. Он ненавидел то, как она на него смотрела. Но в то же время... он чувствовал, что готов разнести весь мир, если это поможет ей поправиться.