поцелуй, изменивший всё

Санкт-Петербург. 30 лет назад. Владимир Сергеевич Волконский был человеком, перед которым дрожали министры. Генерал-полковник, глава секретного научного отдела при Академии Госбезопасности, обладатель причуды «Лезвия правосудия» — он мог материализовать из своей плоти энергетические клинки, способные разрезать что угодно. Металл, бетон, человеческую плоть. Но дома он был просто отцом. И это было страшнее всего. — Катя, — голос его звучал ледяным эхом в просторной прихожей. — Подойди. Семилетняя Катя, игравшая с куклой в углу, замерла. Она послушно подошла и застыла, глядя в пол. — Ты сегодня получила тройку по математике. — Я... я исправлю, папа. — Исправишь, — он кивнул. — Но наказание должно быть неотвратимым. — Папа, но... — Ты хочешь спорить? — его голос понизился на тон, и Катя инстинктивно сжалась. — Нет, папа. Прости. Он прошел мимо, даже не взглянув на жену, стоявшую в дверях кухни. Анна Михайловна смотрела на дочь с выражением, которое невозможно было прочитать — смесь жалости и страха. Катя убежала в свою комнату и проплакала до вечера. А утром, когда отец уехал на работу, к ней пришла мать. — Держи, — Анна сунула ей в руку шоколадку. — Только не говори отцу. — Мамочка, — Катя обняла ее. — Почему папа такой? — Он... он просто хочет, чтобы вы были сильными, — ответила Анна, но голос ее дрожал. — Чтобы никто не мог вас обидеть. — Но он сам нас обижает. Анна промолчала. Она давно разучилась спорить.

***

*Восемь лет спустя* Кате было пятнадцать, когда родилась Эмили. Она помнила тот день в мельчайших деталях. Отец был в командировке, маму увезли в больницу скоропостижно. Катя сама добиралась до роддома на трамвае, трясясь от страха и волнения. А когда увидела в окошке крошечный сверток с серыми глазами — такими же, как у отца, но живыми, теплыми, настоящими — она поняла, что будет любить это существо сильнее всех на свете. — Привет, малышка, — прошептала она, касаясь пальцем крошечной ладошки. — Я твоя сестра. Я буду тебя защищать. Она не знала тогда, что это обещание станет смыслом всей ее жизни.

***

Эмили росла в том же холоде, что и Катя. Но у Кати теперь была цель — сделать так, чтобы сестра чувствовала себя хоть немного счастливее. Она прятала для Эмили сладости, читала ей сказки на ночь, когда отец не видел, учила ее смеяться — по-настоящему, громко, несмотря на тяжелые шторы и вечно закрытые окна. — Кать, а папа нас любит? — спросила как-то четырехлетняя Эмили, глядя на сестру огромными серыми глазами. Катя замялась всего на секунду. — Конечно, любит. Просто он... он не умеет это показывать. — А как надо показывать? — Надо обнимать, — Катя обняла сестру. — И целовать на ночь. И говорить, что ты самая лучшая. — Тогда папа не умеет, — вздохнула Эмили. — Совсем. — Ничего, — Катя поцеловала ее в макушку. — Я за двоих научусь.

***

Кате было девятнадцать, когда она поступила в Академию. Не по своей воле — отец настоял, чтобы старшая дочь продолжила семейную традицию. Но именно там она нашла тех, кто стал ей настоящей семьей. Дима появился в ее жизни на втором курсе. Высокий, нескладный, с вечно торчащими вихрами и добрыми голубыми глазами. Он учился на боевом факультете, но совершенно не походил на типичного "солдафона". — Вы уронили, — сказал он, протягивая ей зачетку, которую она обронила в столовой. — Спасибо. — Дима, — представился он и улыбнулся так открыто и тепло, что Катя растерялась. — Катя. — Очень приятно, Катя. А вы на каком факультете? — На тактическом. — Круто! А я на боевом. Но, честно говоря, терпеть не могу стрельбу. У меня от нее уши закладывает. Катя рассмеялась. Впервые за долгое время — искренне, легко. Они начали встречаться. Тайком, потому что отец ни за что не одобрил бы "этого простого парня из провинции". Дима жил в общежитии, подрабатывал грузчиком по выходным и мечтал стать героем, чтобы "защищать людей, а не приказы выполнять". Катя влюбилась в него сразу и безоговорочно. В его доброту, в его наивность, в его умение смеяться над собой. — Знаешь, — сказала она как-то, глядя на закат с крыши общежития. — Ты — первое хорошее, что случилось в моей жизни. — А как же Эмили? — улыбнулся Дима. — Эмили — это чудо, — поправилась Катя. — Ты — второе чудо.

***

Валентин появился в ее жизни чуть позже и совсем иначе. Он учился на факультете информационных технологий. Белые, как снег, волосы и фиолетовые глаза. Он влюбился в Катю с первого взгляда. Это случилось в библиотеке. Катя искала материал по тактике, а Валентин пришел за книгами по программированию. Он увидел ее — и замер с открытым ртом. — Вы... вот, возьмите — выдавил он, протягивая ей карандаш, который она даже не роняла. — Спасибо, — Катя неловко улыбнулась, принимая карандаш. — Я Катя. — Валентин, — выдохнул он. — Очень... очень приятно. Он провожал ее взглядом до выхода, а потом еще час сидел и смотрел в одну точку, пытаясь понять, что с ним произошло. Валентин был безнадежно, отчаянно влюблен. Он писал стихи (ужасные), пытался рисовать ее портрет (вышло страшно) и просыпался каждое утро с мыслью: "Сегодня я с ней заговорю. По-настоящему.". Но каждый раз, когда он видел ее, язык прилипал к небу. А потом он увидел ее с Димой. Они сидели в столовой, держались за руки и смеялись. Валентин смотрел на них и чувствовал, как внутри что-то разбивается. Но странное дело — рядом с болью было и тепло. Потому что Катя смеялась. По-настоящему, счастливо. — Ты чего такой кислый? — спросил его сосед по комнате. — Да так, — вздохнул Валентин. — Любовь зла. — Полюбишь и козла? — Нет, — улыбнулся Валентин, глядя на счастливую Катю. — Полюбишь — и поймешь, что иногда лучше просто быть рядом. По-дружески. Так Валентин стал их лучшим другом. Он чинил Диме ноутбук, помогал Кате с рефератами, таскал им продукты, когда они сидели без денег. И ни разу, ни единым словом не упрекнул, не намекнул на свои чувства. — Ты святой, Валь, — говорил Дима, хлопая его по плечу. — Ага, — смеялся Валентин. — Валентин Святой. Звучит? — Звучит как имя для церковного мыла, — фыркала Катя, и они начинали бегать друг за другом по комнате. Валентин смотрел на них и чувствовал себя счастливым. Потому что она счастлива. А больше ему ничего и не надо было.

***

Эмили обожала Катиных друзей. Дима носил ее на плечах и рассказывал смешные истории из своего детства в деревне. Валентин научил ее играть в приставку и всегда привозил редкие сладости, которые доставал через своих знакомых. — Валерьяныч, — звала она его с самого детства, и он каждый раз возмущался. — Я Валентин! Ва-лен-тин! — Да-да, Валерьяныч, конечно. — Эй! Она издевается! , — жаловался он Кате. — Привыкай, — смеялась Катя. — Это любовь. А еще был Кирилл. Кирилл появился в жизни Эмили, когда ей было шесть. Они учились в одной театральной студии — отец считал, что "публичные выступления полезны для формирования характера будущего лидера". Он был на год старше, красивый, уверенный, с идеальными манерами. Он сразу заметил эту сероглазую девочку, которая стеснялась выходить на сцену. После репетиций он часто провожал её до дома и рассказывал смешные истории про свою строгую бабушку. — Твоя бабушка реально заставляет тебя играть Шопена каждый день? — Каждый. Грозится лишить наследства, если я хоть раз собьюсь. — А ты боишься? — Не-а, — улыбался Кирилл. — Я же знаю, что она меня любит. Просто не умеет показывать. Как твой отец. Эмили тогда впервые почувствовала, что ее понимают. По-настоящему.

***

Санкт-Петербург. Театральная студия «Созвездие». (Эмили 6 лет.) Эмили сидела в углу репетиционного зала и кусала губы. Сегодня был её первый день в студии, и всё здесь пугало: высокие потолки, строгая Марья Ивановна, старшие девочки, которые смотрели на неё оценивающе. — Ты чего плачешь? — раздалось над ухом. Она подняла голову. Перед ней стоял мальчик с темными  волосами и внимательными глазами. Красивый, даже слишком. Таких она видела только в журналах, которые иногда приносила Катя. — Я не плачу, — шмыгнула носом Эмили. — Плачешь, — спокойно сказал мальчик и сел рядом. — Я Кирилл. А ты? — Эмили. — Красивое имя. Ты новенькая? — Ага. — Боишься? Она кивнула, не доверяя голосу. — Глупо, — сказал Кирилл, но не обидно, а как-то по-дружески. — Здесь все свои. Хочешь, я покажу тебе студию? Я тут всё знаю. Я лучший ученик. — Сам себя не похвалишь... — фыркнула Эмили. Кирилл улыбнулся — широко, открыто, так, что у неё что-то ёкнуло в груди. — Пошли, — он протянул руку. — Будешь моей напарницей. Договорились? Она взяла его за руку. И с этого момента они были неразлучны.

***

Премьера "Холодного сердца" Это был их звездный час. Эмили — Анна, Кирилл — Ханс. Они репетировали этот номер месяцами, и сегодня все получалось идеально. — Ты готова, принцесса? — спросил Кирилл за кулисами, сжимая ее руку. — Готова  Они вышли на сцену, и свет залил их. Эмили забыла обо всем — об отце,  о страхе. Она пела, и голос ее летел над залом. Кирилл был рядом — поддерживал, подхватывал, смотрел на нее так, будто она была единственным человеком в мире. "Сэндвич" — дурацкий жест, который они придумали сами, чтобы рассмешить зал. "Часы" — синхронное движение, отточенное до идеала. Зал аплодировал стоя. После выступления, когда они кланялись, Кирилл наклонился к ее уху: — Ты была великолепна, Эми. — Мы были великолепны, — поправила она, сжимая его руку. Катя прорвалась за кулисы с огромным букетом. Рядом маячили Дима и Валентин. — МИ! — закричала Катя, сграбастав сестру в охапку. — ТЫ БЫЛА ТАКАЯ КРАСИВАЯ! Я ПЛАКАЛА! Я ВСЁ ЗАСНЯЛА И ВЫЛОЖИЛА В СЕТЬ! ВСЕ ДОЛЖНЫ ВИДЕТЬ ЭТУ КРАСОТУ! — Кать, задушишь! — А плевать! Валентин протянул ей коробку конфет и смущенно улыбнулся: — Это... ну...  ты молодец.  — Спасибо, Валерьяныч. — Я Валентин! — в который раз возмутился он, и все рассмеялись. А Кирилл стоял рядом и смотрел на Эмили с такой нежностью, что у Кати защипало в глазах. — Хороший у тебя парень, — шепнула она сестре. — Только присматривайся к людям, Ми. Не все такие, какими кажутся. — Кать, ну что ты! — отмахнулась Эмили. — Мы с детства знакомы. Я знаю его лучше всех. Катя промолчала. Но тревога осталась.

***

Санкт-Петербург. Крыша общежития Академии Госбезопасности. (Эмили 14 лет, Кириллу 15.) Ночь была тёплой и звёздной — редкое удовольствие для питерского лета. Эмили сидела на старом пледе, обхватив колени руками, и смотрела на город. Внизу шумел проспект, где-то вдалеке гудел корабль, а здесь, на крыше, было тихо и спокойно. — Замёрзла? — Кирилл подсел рядом, накидывая ей на плечи свою куртку. — Немного. — Держи. Он обнял её, притягивая к себе. Эмили прижалась к его груди, чувствуя, как сильно бьётся его сердце. Или это её собственное? Она уже не различала. — Помнишь, как мы познакомились? — спросила она тихо. — Помню. Ты сидела в углу и ревела. — Я не ревела! — Ревела, — он улыбнулся в её макушку. — Маленькая, мокрая, с красным носом. Самая красивая девочка, которую я видел. — Врёшь. — Ни капли. Она подняла голову и посмотрела на него. В свете луны его лицо казалось высеченным из мрамора — идеальные черты, темные волосы, глаза, в которых отражались звёзды. — Кирилл, — позвала она. — М? — Ты правда думаешь, что у нас всё получится? Что мы сможем уехать? Он повернулся к ней, взял её лицо в ладони. Серьёзный, взрослый, уверенный. — Слушай меня, Эми. Мы уедем. Я обещаю. Мы будем вместе. Всегда. — Всегда — это долго. — Я никуда не тороплюсь. Он поцеловал её в лоб. Потом в кончик носа. Потом... Эмили зажмурилась, когда его губы накрыли её. Первый поцелуй — неловкий, сладкий, пахнущий мятой и чем-то ещё, чем-то тёплым. Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. — Вау, — выдохнула Эмили. — Согласен, — улыбнулся он. — Теперь ты моя. — Я и так была твоя. — Теперь официально. Она рассмеялась и ткнула его в бок. Он поймал её руку и поцеловал пальцы. — Эми, — сказал он вдруг серьёзно. — Ты выйдешь за меня? Она замерла. — Что? — Когда-нибудь. Не сейчас. Через много лет. Но я хочу знать, что ты согласна. — Кирилл, нам по четырнадцать и пятнадцать! — И что? — он пожал плечами. — Я знаю, что хочу быть с тобой. Всегда. Ты — моя. И я хочу, чтобы ты носила мою фамилию. Чтобы у нас были дети. Чтобы мы состарились вместе. У Эмили перехватило дыхание. Она смотрела на него и не верила, что такое бывает. Что можно встретить свою половинку в шесть лет, вырасти с ней и понять, что это — навсегда. — Да, — прошептала она. — Да, я согласна. Он поцеловал её снова. А потом достал из кармана маленькую коробочку. — Это тебе. Не кольцо, конечно, но... Внутри лежал тоненький серебряный браслет с подвеской — две фигурки, мальчик и девочка, держащиеся за руки. — Я думал подарить на день рождения, но сейчас подходит больше, — сказал он, застёгивая браслет на её запястье. — Чтобы ты помнила: я всегда с тобой. — Кирилл... — у неё дрожали губы. — Я никогда его не сниму. — Обещаешь? — Обещаю. Она сдержала это обещание. Браслет был на ней даже в тот день, когда она бежала из России. И даже сейчас, став Мисой, она хранила его в самой дальней шкатулке — не потому что всё ещё любила, а потому что это была часть её прошлой жизни. Часть той Эмили, которая верила в сказки.

***

Кирилл не был злым. Он действительно любил Эмили — настолько, насколько вообще был способен любить. Но с детства, воспитанный в семье, где всё решали деньги и положение, он впитал другую правду: любовь — это не только чувства, но и ресурс. — Эми, — говорил он, когда она сомневалась в своих силах. — Ты самая талантливая. Ты добьёшься всего, чего захочешь. Но без меня тебе будет трудно. — Почему? — Потому что я знаю, как устроен этот мир. А ты... ты слишком добрая. Тебя обманут. Она верила. Потому что он говорил это мягко, с заботой, с желанием защитить. — Ты же не бросишь меня? — спрашивала она иногда. — Никогда, — отвечал он, глядя прямо в глаза. — Ты — моя. И я никому тебя не отдам. «Ты — моя». Эти слова звучали как обещание, как клятва. Она не замечала, что в них нет «я — твой». Только собственность. Только обладание.

***

Наши дни. Общежитие Юэй. Миса сидела на кровати и смотрела на браслет. Тот самый, с двумя фигурками, держащимися за руки. Она не носила его уже много лет. Но и выбросить не могла. — Напоминание, — прошептала она. — Чтобы никогда больше не быть такой дурой. Она кинула браслет обратно в шкатулку и закрыла крышку. В коридоре послышались шаги — тяжёлые, уверенные, принадлежащие человеку, который никогда не предаст. Который орёт, взрывает, порой даже бесит, но никогда не ударит в спину. — Слышь, Ведьма, ты там сдохла что ли? — раздался рык Бакуго. — Выходи, Айзава психанёт, если опоздаем! Миса улыбнулась. — Иду, Кацуки. Она встала и пошла к двери. Прошлое осталось в шкатулке. Впереди было настоящее — шумное, взрывное, живое.