поцелуй, изменивший всё

Миса замерла на пороге, боясь пошевелиться. В воздухе плыл густой, обволакивающий аромат — чеснок, лавровый лист и характерная сладость томлёной свёклы. Этот запах выбивал почву из-под ног, перенося её в те времена, когда мир был проще, а дом — настоящим убежищем. Она медленно подняла взгляд. Кацуки Бакуго выглядел так, будто только что кого-то убил... Чёрный фартук сидел на нём как бронежилет, руки по локоть были в ярко-алом свекольном соке, а на щеке красовалось размазанное красное пятно. Растрёпанные волосы торчали во все стороны сильнее обычного. Рядом, на табуретке, стоял Кин. Мальчик выглядел не менее «окровавленным», а его глаза светились таким восторгом, какой бывает только у детей, совершивших грандиозное открытие. — Это… — голос Мисы дрогнул, она едва нашла в себе силы договорить. — Это что, борщ? В кухне мгновенно стало тихо. Бакуго замер с половником в руках, а потом резко, почти с вызовом, дёрнул плечом и отвернулся к плите. — Чё, зрение подводит, Ведьма? — буркнул он, не оборачиваясь. — Жри и не задавай тупых вопросов. Кин, не выдержав серьезности момента, радостно подпрыгнул, едва не свалившись с табуретки. — Мы готовили! Сами! — закричал он, размахивая руками. — Я был Рататуем! Я залез ему на шею и управлял Дядей Кацуки! Прямо за волосы! Миса моргнула, пытаясь осознать масштаб катастрофы. — Кем… ты  управлял? Кин с гордостью ткнул испачканным пальцем в затылок Бакуго. — Дядей Кацуки! Он сначала орал и хотел меня взорвать, но потом стал послушным, потому что я знал, сколько соли класть! — Я НЕ БЫЛ ПОСЛУШНЫМ, МЕЛКИЙ! — Кацуки резко развернулся, и искры на его ладонях едва не подожгли прихватку. Лицо его полыхнуло густым румянцем, который конкурировал по яркости со свёклой. — Ты просто… слишком много вопил под ухом! Миса смотрела на них двоих. На эту нелепую, перепачканную «кровью» овощей пару. На кастрюлю, в которой томилось её спасение. И ледяная корка, которой она обросла за последнюю неделю тренировок и ссор, дала первую, оглушительную трещину. — Ты… — она посмотрела прямо в алые глаза Бакуго. — Ты действительно готовил?.. Для… меня? Он щёлкнул языком, взгляд его стал колючим, избегающим. — Размечталась. Спиногрыз ныл, что в этом гадюшнике кормят одним рисом. — Я не ныл! — возмутился Кин, бесстрашно глядя на самого опасного студента академии. — Я сказал, что тётя совсем грустная и её нужно согреть! Тишина снова стала осязаемой. Густой, как этот самый борщ. Бакуго застыл. Его пальцы, сжимавшие край столешницы, побелели. Миса сделала шаг вглубь кухни, не сводя с него глаз. Кацуки открыл рот, чтобы выдать очередную гадость, но его взгляд упал на Кина. Тот стоял рядом, восторженно размахивая ярко-красными ладонями, оставляя мелкие капли на столешнице. — Слышь, Рататуй недоделанный! — рявкнул Бакуго, внезапно хватая Кина за шиворот и приподнимая его, как нашкодившего котенка. — Посмотри на свои грабли! Ты сейчас всю кухню в место преступления превратишь. Живо в ванную, отмывайся до локтей. И чтобы я ни одной красной капли на кафеле не видел, иначе в следующий раз будешь готовить с Двумордым, а этот придурок даже лук порезать не может! — Но я хочу видеть, как тётя пробует! — возмущённо заголосил Кин, дрыгая ногами. — Я сказал — БЫСТРО! Не будет она пробовать без тебя — Бакуго почти выставил его за дверь. — Но вот если через две минуты руки не будут чистыми, я сам съем твою порцию. А я чертовски голодный, понял?! Кин, осознав, что дядя Кацуки не шутит насчет еды, пулей вылетел из кухни. Его топот быстро удалился по коридору, сменившись шумом воды в ванной. На кухне воцарилась тишина. Плотная. Тяжёлая. Без детского лепета она стала почти невыносимой, обнажая всё то, что они замалчивали. Бакуго стоял спиной к Мисе, упираясь руками в край раковины. Его широкие плечи, обычно напряженные и готовые к бою, сейчас мелко вздрагивали. — Зачем, Кацуки? — тихо спросила она, подходя ближе. Шаги её были почти бесшумными. — Что «зачем»? — его голос прозвучал глухо, с неприятной хрипотцой. — Жрать охота было. Устал от пресной бурды. — Не ври мне, — Миса остановилась в шаге от него. — Мы неделю не разговаривали. Ты назвал меня обузой. Слабачкой. Ты сделал всё, чтобы я тебя возненавидела. И теперь ты стоишь здесь… в этом фартуке… и варишь суп, который… готовила мне мама. Она сделала еще шаг, чувствуя исходящий от него жар. — Айзава сказал, что ты лично просил сократить мои нагрузки. Сказал, что ты… заходил к нему вчера. Воздух в комнате словно наэлектризовался. Киришима, который до этого осторожно подглядывал из-за угла, тихо и мудро исчез в тени коридора. Кацуки резко развернулся. В его глазах полыхало то самое пламя, которое она привыкла видеть на полигонах, но сейчас в нём не было азарта битвы. В нём была голая, неприкрытая боль и ярость на собственную беспомощность. — Да, я назвал тебя обузой! — взорвался он, делая шаг к ней вплотную, так что она почувствовала запах нитроглицерина и свёклы. — Потому что ты и есть чертова обуза для моей головы! Ты хоть понимаешь, что ты со мной творишь,а, Ведьма?! Кацуки внезапно замолк, его зрачки сузились. Он осознал, что только что выплюнул ей в лицо правду, которую собирался похоронить под тоннами взрывчатки. Миса отпрянула, пораженная силой его выплеска, но он не остановился. Его несло. — Ты грохнулась в обморок! Ты спишь по три часа! А я..  я видел, как ты ломаешься. Я видел, как у тебя дрожат колени после каждого спарринга, но ты всё равно перла вперед. И я… Миса застыла, глядя, как дрожит его нижняя челюсть от сдерживаемого крика. — Ты… что? Бакуго промолчал. Он лишь судорожно выдохнул, и это было красноречивее любого крика. Он отвел взгляд, его лицо перекосило от горечи и жгучего стыда. — Я… — он заговорил тише, и этот надтреснутый голос пугал сильнее взрывов. — Я не нашел другого способа, ясно? Ты не слушала советов. Я выбрал самое мерзкое вранье, ударил по самому больному, чтобы ты просто… просто скрылась с моих глаз и выспалась! Миса смотрела на него, и внутри неё всё переворачивалось. Вся его грубость, все эти «обуза» и «слабачка» — это была его искалеченная, неумелая попытка её спасти. Да, довольно обидная… но это единственный способ, который знал этот парень, привыкший решать всё силой. — Значит, борщ — это… твои извинения? — прошептала она. — Это еда, Ведьма! — рявкнул он, снова прячась за привычной агрессией, но уже не так уверенно. — Ешь, пока я не вылил всё в раковину! Миса поняла что перед ней сейчас стоял не грозный Бакуго Кацуки, не будущий герой номер один и даже не лучший студент 1 курса. Перед ней стоял чертовски уставший парень, защита которого была колючей, как проволока, и болезненной, как ожог, но это была его защита. — Ты идиот, Бакуго, — прошептала она, делая решительный шаг вперед. — Тц — буркнул он, не меняя позы, но его плечи едва заметно опустились, лишаясь этой каменной неподвижности. — Редкостный, самовлюбленный, невыносимый придурок… — Слышь, ты, завязывай пока я тебя не… — …который приготовил борщ вместо того, чтобы просто извиниться, — перебила она, накрывая своей ладонью его плечо. Кожа у него была горячей, почти обжигающей. Миса чуть наклонилась и тихо, почти шепотом, добавила на русском: — А еще иногда ты бываешь очень милым. Кацуки вздрогнул. Он не понял ни слова на этом её «собачьем языке», как он любил называть иностранную речь, но интонация — мягкая, вибрирующая от скрытой нежности — прошила его насквозь. Он медленно перевел взгляд на её тонкие пальцы на своем плече . Его ярость, копившаяся неделями, уходила, как воздух из пробитого баллона, оставляя после себя только звенящую, оглушительную усталость. — Я не люблю болтать, — признал он, — Я привык делать. — Я заметила, — Миса едва слышно рассмеялась, чувствуя, как комок в горле наконец исчезает. В коридоре послышался радостный топот — Кин возвращался, и «их» момент лопнул, как мыльный пузырь. Бакуго тут же отпрянул, моментально нацепив на лицо привычную маску «не подходи-убью», хотя кончики его ушей слегка выдавали его. — Сядь уже, Ведьма, — бросил он, кивая на стул и хватаясь за половник так, словно это был меч. — Пока суп не превратился в помои. Кин ворвался в кухню, торжественно выставив перед собой руки, мокрые до самых локтей. — Я мыл! Честно! Два раза с мылом, как хирург! Бакуго с самым серьезным видом присел на корточки и перехватил его запястья, осматривая ладони так, словно принимал военный парад. — Хм. Жить будешь. — Я всегда буду жить! — гордо заявил Кин, забираясь на стул. — Не зарекайся, малой — буркнул Бакуго, разливая суп по тарелкам. — Мир любит проверять. Миса замерла. Эта фраза прозвучала слишком… по-настоящему, учитывая то, в какой ситуации они находятся… — Можно сметану? — прервал тишину Кин. — Нужно, — ответила Миса, тепло улыбаясь мальчику и стараясь не думать о словах Кацуки.  *Вот надо же было ему это сейчас ляпнуть?*  Бакуго поставил перед ними тарелки. Несмотря на всю его внешнюю грубость, он сделал это удивительно аккуратно, почти бережно. Рядом приземлилась плошка со сметаной и тарелка с толстыми ломтями черного хлеба. Миса зачерпнула густой, рубиновый бульон. Рука чуть подрагивала. Первый же глоток заставил её глаза расшириться. Вкус был идеальным — тот самый, из детства… но с «автографом» Бакуго. Суп был чертовски острым. Кацуки не был бы собой, если бы не добавил туда добрую порцию перца, превратив домашний уют в настоящий взрыв вкуса. — Ну?! — Кацуки встал, скрестив руки на груди и сверля её взглядом, полным нервного ожидания. — Чё молчишь? Язык проглотила? Миса медленно проглотила ложку супа, чувствуя, как приятный жар разливается по телу, вытесняя холод последних недель. Она подняла на него глаза, и в них блеснули слезы — на этот раз не от боли, а от пряности и облегчения. Она искренне улыбнулась, смотря на него.  — Это ужасно, Бакуго. Он мгновенно вскинулся, его ладони с треском начали искрить. — ЧЁ ТЫ СКАЗАЛА, А?! Я ТЕБЕ ЭТУ КАСТРЮЛЮ НА ГОЛОВУ… — Ужасно вкусно, — закончила она, смеясь. — Прямо как дома. Спасибо, Кацуки. Бакуго замер. Искры погасли. Его взгляд смягчился на долю секунды — так коротко, что Кин точно ничего не заметил, но Миса поймала этот момент. Он тут же отвернулся к окну, скрывая лицо за копной волос. — Ещё бы. Только попробовала бы сказать другое, Ведьма… Миса усмехнулась. Это была самая агрессивная, странная и неумелая забота в её жизни. И самая ценная. Но идиллия длилась недолго. Первой в столовую влетела Ашидо, будто её притянуло магнитным полем. — Я ЧУЮ ЕДУ! — провозгласила она, замирая в дверях. — И это не просто рис! Это пахнет… божественно! Что это за магия?! Запах борща уже успел оккупировать весь этаж. Тёплый, насыщенный и абсолютно чужеродный для японской академии. Следом показался Каминари, сонно потягиваясь, но тут же оживился: — Если Бакуго снова приготовил то супер-острое месиво, я пас. В прошлый раз я видел Бога после его карри! — Это… свёкла, — раздался спокойный, как ледник, голос Тодороки. Он стоял чуть позади, бесстрастно оценивая обстановку. Класс замер на пороге. — Свёкла? — переспросил Оджиро, вытягивая шею. — Красная? В супе? — Выглядит как место преступления, но пахнет вкусно! — ахнула Хагакурэ. В этот момент Киришима, который до этого старательно делал вид, что он тут просто мимо проходил, виновато кашлянул. Кажется, он «случайно» намекнул всем, что на кухне уже готов ужин. В центре кухни, спиной к вошедшим, стоял Бакуго. В фартуке. С половником. И с такой аурой, что даже воздух вокруг него начал вибрировать от угрозы. Повисла гробовая тишина. Каминари моргнул раз, другой. — Э-э… ребята… кажется, я умер и попал в параллельную вселенную. Бакуго в фартуке варит красный суп? — Скажешь ещё слово — я помогу тебе встретиться с предками прямо сейчас, — вкрадчиво отозвался Кацуки, не оборачиваясь, но сжимая половник так, что тот жалобно скрипнул. — Ребят, это… просто ужин! — попытался спасти ситуацию Киришима. — Мы заметили, — тихо сказала Яойорозу, завороженно глядя на кастрюлю. — Это ведь борщ, верно, Миса-сан? Настоящее восточноевропейское блюдо… Миса сидела за столом, чувствуя на себе десятки взглядов. Она видела, как класс переводит глаза с неё на Бакуго, на красные пятна на его щеках, на Кина, который с аппетитом уплетал суп. В этот момент между ней и Кацуки протянулась невидимая нить, понятная только им двоим. — Верно, Момо, это - борщ, — ответила она мягко, и в этом простом слове для неё сейчас заключался весь уют мира. Урарака буквально просияла, сложив ладони у щек. — Бо-о-орщ! Какое округлое и милое название! Звучит как что-то очень теплое! И Кин в порядке, слава богу…— добавила Очако уже тише, обращаясь к Мидории, который стоял с широко выпученными глазами от удивления.  — Хм.. выглядит неплохо, — пробормотал Иида, поправляя очки, которые запотели от густого пара, поднимающегося над кастрюлей. — С точки зрения дисциплины питания, такая концентрация специй… — Я ВСЁ СЛЫШУ, ЧЕТЫРЁХГЛАЗЫЙ, — вякнул Бакуго, даже не оборачиваясь. — Еще одно слово и ты будешь питаться через трубочку. Кин, чувствуя себя героем дня, гордо выпятил грудь и встал на свой стул. — Мы готовили это вместе! Весь вечер! В кухне повисла такая тишина, что было слышно, как тикают часы в холле. Каминари медленно вытянул шею, переводя взгляд с маленького мальчика на самого агрессивного студента академии. — МЫ — это кто? — переспорил он. — Я и Дядя Кацуки! — звонко объявил Кин. — Он сначала злился на лук, а потом мы со свёклой победили! Тут Бакуго начал что-то бурчать про «мелких предателей».  Мина схватилась за лицо, её глаза расширились до предела. — ЧТО-О-О-О-О?! ДЯДЯ КАЦУКИ?! Это официально самый неожиданный кроссовер года! Бакуго и ребенок? На одной кухне? И никто не погиб?! Киришима, сияя от гордости за друга, попытался спасти остатки суровой репутации Бакуго. — Да ладно вам, ребят! Настоящий мужик должен уметь всё! Кулинария — это тоже битва с ингредиентами! — ЗАТКНИСЬ, Киришима, — беззлобно осек его Кацуки, но взрыва не последовало. Он даже не искрил. Тодороки, сохранив абсолютное спокойствие, подошел ближе и заглянул в кастрюлю. Его взгляд был серьезен, как на экзамене. — Цвет насыщенный. Теплоотдача высокая. Выглядит ничего так.. — ТЕБЯ НИКТО НЕ СПРАШИВАЛ ПОЛОВИНЧАТЫЙ! — рявкнул Кацуки.  Яойорозу уже вовсю хозяйничала, доставая из шкафов дополнительные тарелки и приборы. — Нам определенно нужно приступать к ужину. Такой объем нельзя оставлять без внимания, это было бы крайне нерационально! Бакуго лишь цыкнул, глядя на это внезапное вторжение, но, к удивлению, не сделал ни шага, чтобы их выставить. — Можно… попробовать? — осторожно спросила Урарака, заглядывая Бакуго в глаза. Кацуки на мгновение замер. Его взгляд метнулся к Мисе — всего на долю секунды. Он словно спрашивал: «Ты не против поделиться с ними «домом»?»  Миса едва заметно кивнула. — Наливай, — буркнул он, пихая половник в руки подошедшему Киришиме. — Только попробуйте оставить грязную посуду. Убью каждого лично. И вот тогда шум вернулся по-настоящему. Кухня, которая еще десять минут назад казалась местом личной драмы, превратилась в бурлящий котел жизни. Стулья задвигались по кафелю, голоса наложились друг на друга. Кин сиял, как начищенный чайник. — Это семейный рецепт! — громко объявил он, уплетая хлеб. Миса едва заметно вздрогнула от слова «семейный». Оно кольнуло где-то глубоко в груди, напоминая о пустоте, которую она пыталась заполнить тренировками. Но никто, кроме Бакуго, этого не заметил. Он бросил на неё короткий, тяжелый взгляд. В нем не было жалости — только понимание. Он просто отметил этот момент для себя, занеся его в список вещей, за которые он позже возьмется, если потребуется. Первым пробу снял Киришима. Он зачерпнул полную ложку, зажмурился от пара и… замер. Весь класс затаил дыхание. — Ну?! — хором выдохнули они. Эйджиро широко улыбнулся, и на его глазах почти выступили слезы восторга. — Это по-мужски вкусно! Мощно! Прямо в сердце! — Что это вообще значит — «по-мужски вкусно»?! — возмутился Каминари, выхватывая ложку. Через минуту кухню заполнили совсем другие звуки: довольное сопение, стук ложек и удивленные возгласы. — Ого… оно такое густое… — Вау, это правда… необычно. — ПОЧЕМУ ТАК ОСТРО?! — внезапно взвыл Каминари, хватаясь за горло и высунув язык. — Бакуго, ты туда чили засыпал?! Мои рецепторы горят! — Потому что свёкла — это серьезный овощ, — абсолютно серьезно пояснил Тодороки, неторопливо доедая свою порцию. (Видимо Шото не совсем понимал роль свёклы в супе.) — Спасибо за лекцию, гений! Дайте воды! Бакуго стоял, привалившись к стене и скрестив руки на груди. — Не жрите так, будто вас не кормят — буркнул он, но в его голосе уже не было прежнего яда. — Но нас не кормят так! — искренне отозвалась Урарака, вытирая губы салфеткой. — Это… это как будто тебя обняли изнутри. — НЕ НЕСИ ЧЕПУХИ, КРУГЛОЛИЦАЯ! — тут же возмутился Бакуго.  В словах Очако не было ни насмешки, ни подтекста. Просто чистая правда. И Миса почувствовала, как её собственное сердце начинает окончательно оттаивать. Шум обволакивал их. Кин уже вовсю спорил с Миной, доказывая, что без огромной ложки сметаны борщ — это «просто вода». Яойорозу деловито записывала что-то в блокнот. Иида пытался выстроить очередь за добавкой, используя свои способности для мгновенного перемещения тарелок. Бакуго сел последним. Прямо рядом с Мисой. Не демонстративно, не вызывающе — просто так вышло, что это было единственное свободное место. Его плечо коснулось её, и он не отодвинулся. И когда Каминари, окончательно осмелев от вкусной еды, громко заявил: — Бакуго, чувак, да ты скрытый домохозяин! Клянусь, если бы ты готовил мне так каждый день, только без этого адского перца… я бы за тебя вышел замуж! Хоть сейчас! Взрыва снова не произошло, Бакуго слишком устал. Кацуки лишь лениво повернул голову в сторону Денки и в его глазах блеснул опасный, но почти веселый огонек. — Еще одно слово — и будешь мыть посуду за всем курсом до самого выпуска. Вручную.  Каминари мгновенно побледнел и уткнулся в тарелку, а класс взорвался хохотом. Миса тихо посмотрела на Бакуго под прикрытием общего шума. — Ты знал, что так будет? — спросила она едва слышно. — Что эти стервятники налетят на халяву? — он хмыкнул, глядя на то, как Киришима и Серо борются в армрестлинге за последний кусок хлеба. — Конечно. — Это всё даже как-то… необычно?  Кацуки пожал плечами, и его голос стал совсем тихим, предназначенным только для её ушей. — Горячее не остывает сразу, Ведьма. Ему нужно время. Смысл от такого «чана» с супом, над его есть, а ты жрешь как червяк, навряд-ли справишься с этим. Впервые за долгое время ужин казался ей по-настоящему домашним. Это был просто вечер. С запахом чеснока, со смехом друзей и с парнем рядом, который делал вид, что ему всё равно, но при этом ни на миллиметр не отодвигал свое плечо от её руки.

***

Ночь в общежитии Юэй была наполнена лишь тихим гулом вентиляции, но в комнате Бакуго воздух, казалось, искрил. Он спал беспокойно, сжимая одеяло пальцами, на которых то и дело вспыхивали крошечные, едва заметные искорки — отголосок его внутреннего смятения. Ему снился зал для тренировок, но залитый странным, мягким предзакатным светом, от которого всё вокруг казалось золотистым и нереальным. Миса стояла в паре шагов от него. На ней была обычная тренировочная форма Юэй, но во сне она сидела на ней как-то иначе — более мягко, подчеркивая её хрупкость, которую он обычно отказывался замечать. Её волосы слегка растрепались, а на щеках играл легкий румянец, будто она только что закончила спарринг. Она не атаковала. Она просто смотрела на него — открыто, так тепло, что у Кацуки внутри всё болезненно сжалось. — Кацуки… — её голос был едва слышным шепотом, но в тишине сна он прозвучал как гром. Она медленно сократила расстояние. Бакуго замер. В реальности он бы уже давно огрызнулся или выставил ладони, но здесь… здесь его гордость вдруг стала невесомой. Миса протянула руку и очень осторожно, одними кончиками пальцев, коснулась его ладони. Его пальцы, вечно готовые к взрывам, невольно дрогнули и… переплелись с её пальцами. Это было так просто и так невыносимо, что у Бакуго во сне перехватило дыхание. Он почувствовал, как к лицу приливает жар — настоящий, обжигающий стыд и нежность, от которых некуда было деться. — Почему ты не уходишь, Ведьма?.. — выдохнул он, но в его голосе не было злости. Только какая-то щемящая просьба. Миса сделала еще шаг, оказываясь почти вплотную. Она прижалась своим лбом к его лбу. Кацуки зажмурился, чувствуя её ровное дыхание на своих губах. Это было так близко, что он видел каждую её ресничку. Она пахла весной и чем-то неуловимо домашним, спокойным. — Потому что я не хочу, — тихо ответила она. Она коснулась своими губами его щеки — медленно, трепетно, задерживаясь всего на секунду, но эта секунда подействовала на него сильнее любого взрыва. Он почувствовал, как по всему телу пробежала дрожь, а в груди разлилось что-то такое сладкое и пугающее, что он не выдержал. БАХ! Бакуго подскочил на кровати, едва не свалившись на пол. Подушка дымилась, ладони горели, а сам он был красным до самых кончиков ушей. Он сидел в темноте, закрыв лицо руками. Сердце колотилось так, будто он пробежал марафон, а в ушах всё еще звучал её шепот. Это было слишком. Слишком мягко, слишком трепетно… слишком правильно. — Черт… черт, черт! — прошипел он, чувствуя, как горят щеки. Его бесило, что его подсознание выдало такую «слащавую чушь», но еще больше его пугало то, что рука до сих пор помнила ощущение её тонких пальцев. Он посмотрел на свою ладонь в полумраке и сжал её в кулак, пытаясь избавиться от фантомного тепла. — Дурацкая Ведьма, — пробормотал он, зарываясь лицом в сгиб локтя, чтобы скрыть свой смущенный вид от пустой комнаты. — Что ты со мной творишь… Слишком живым было это ощущение невыносимо пугающей нежности.