Музыка на двоих

За окном кружились январские снежинки, мягкие, пушистые, обманчиво-ласковые. Температура под Веной опустилась сильно ниже нуля, снег шёл и шёл, и в зале, несмотря на поздний час, было светлее, хотя включены были только две лампы. Элизабет читала, забравшись с ногами на диван. Она изначально планировала выгнать всех гостей ещё днём и наконец отдохнуть в компании Родериха ещё пару дней. Дома ничего не требовало пристального внимания, а с Австрией, несмотря на все конфликты и сложные переплетения их отношений, она чувствовала себя дома. Было привычно. Спокойно. Почти уютно. Девушка поправила прядь волос, на секунду отрываясь от книги, огляделась. Родерих играл — не что-то конкретное, скорее импровизацию, несложную; это даже не разминка, скорее его способ думать. Там, где она предпочитала слова, складывающиеся в картины, он предпочитал ноты. В них искал и вдохновение, и покой. Потом она перевела взгляд на худощавую фигуру у окна и с трудом подавила вздох. Она хотела выгнать всех гостей, но у Гилберта были другие планы, а спорить с ним означало начать долгий скандал. Хотя сейчас Прусс как будто чувствовал настроение хозяйки, был тише, спокойней, просто смотрел на падающие за окном снежинки. Элизабет чуть склонила голову. Она видела напряжение: чуть поднятые плечи, неестественно прямая спина. Зачем он остался? Хотя нет, это как раз понятно. Боролся с напряжением. Не хотел возвращаться домой в таком состоянии. Искал, куда выплеснуть эмоции. Выбрал их. Что ж. Значит, ссоры не избежать. — Ты как всегда предпочитаешь молчать. Голос у Гилберта хриплый, сухой. Элизабет решила не встревать. Посмотреть, как вопрос решит Родерих. Тот на секунду посмотрел на Пруссию, потом бросил взгляд на Элизабет. Она улыбнулась, подмигнула ему, но не сделала попытки ответить. — Я не считаю нужным создавать проблемы на ровном месте. Смех. Короткий. Резкий. — Ждёшь, пока ситуация не станет проблемой. Поддёвка. Родерих убирает руки с клавиш, но пока не встаёт. Смотрит спокойно, кажется, раздумывает, можно ли уладить ситуацию мирно. Элизабет чуть качает головой. Нет, если Прусс решил, что ему надо поругаться, деэскалировать его крайне сложно. Возможно, с этим справился бы Германия или Франция… да даже Артуру проще — переведёт всё в исторический спор и сравнение эго… — Проблема, — медленно проговорил Родерих, — возникает тогда, когда кто-то упорно пытается превратить разговор в выяснение счётов. Элизабет чуть покачала головой. Нет, не то. — Я не отказываюсь от ответственности, я отказываюсь от иллюзий, от сослагательного наклонения. Я принимаю свои решения и не виню себя за них, даже если они были не оптимальны. Гилберт наконец повернулся, нарочито расслабленно. Улыбнулся почти зло. — Снова уходишь, снова играешь в дипломатию. Что же мне это напоминает… ах да, март шестьдесят шестого. Ты ведь думал, что можно всё спасти дипломатией. Как всегда. Родерих напрягся. Элизабет чуть склонила голову. Всё же Гилберту удалось его задеть. Интересно, насколько сильно. Она не спешила вступать в разговор — пускай мальчики разберутся сами. У них слишком много за плечами, чтобы какой-то спор о давно минувшем мог реально испортить вечер. Родерих заговорил тихо. Опасно тихо. — Ты оставил все попытки решить ситуацию мирно уже в апреле. Вместо разговора. Хотя… Гилберт рассмеялся. Уже зло, медленно заводясь. — То есть ты хочешь сказать, что в апреле шестьдесят шестого ты ещё верил, что Франкфуртская ассамблея на что-то влияет? Она стала фикцией ещё за пару лет до этого, после Шлезвига. На неё уже не было ни малейшего смысла рассчитывать. Родерих замер. Элизабет чувствовала его напряжение. Родерих не хотел этого спора. Но уже ввязался, его уже задело. Тихо процедил, практически сквозь зубы, медленно поднимаясь на ноги и обходя рояль: — Конечно. И ты всё решил единственным тебе известным способом. Силой, вместо переговоров. Силой, потому что по-другому просто не умел. Гилберт усмехнулся. Он уже выиграл — втянул Австрию, задел, нашёл себе партнёра по спаррингу. Который, тем не мение, был достаточно аккуратным и не бил ниже пояса. — И всё же сработало. Как показал июль. И семьдесят первый в дополнение к нему. Родерих распрямился, медленно повёл плечами, как будто высвобождаясь. — Семьдесят первый, — медленно повторил он. — Отличный пример того, к чему может привести прямолинейность и глупость. Хватит на сегодня. Мы не будем обсуждать историю ради твоего развлечения. Элизабет чуть подняла брови, почти удивлённо и с интересом. Теперь Прусс был действительно разозлён. Он не ожидал окончания разговора. Он только-только готовился к словесной схватке, а противник просто ушёл с ринга, оставив его разогретым, злым, готовым к бою… и одиноким. Родерих вернулся к роялю, опустился, взял несколько нот. — Вот это и проблема, — Гилберт говорил громко, зло. — Ты всегда уходишь тогда, когда разговор, любой разговор, становится наконец честным. — Нет, — Родерих ответил мягко, подбирая мелодию, покачал головой. — Я ухожу, когда понимаю, что спор перестал приносить смысл. Он позволил себе чуть усмехнуться. — И удовольствие. Секунду висела тишина. Вязкая, тяжёлая. Потом Гилберт чуть склонил голову, как странная хищная птица, решающая, нападать или улететь. — Ты ведь издеваешься. В голосе Прусса мелькнуло почти удивление. — Спрятался за Mephisto Листа? Конечно, прячься! Музыка стала увереннее, нарастая по силе. Гилберт улыбнулся коротко, обнажая зубы, хищно, а глаза вдруг заметались по комнате. — Красиво злишься… Прусс пробормотал уже самому себе. Наконец сорвался с места, быстро, чётко,выхватывая с одной из полок футляр. Элизабет чуть приоткрыла рот, понимая, что происходит. Музыка тянулась — злая, лёгкая, быстрая, с рваным темпом. Гилберт на мгновение замер, стоя уже за спиной Родериха, который снизил силу, словно понимая, что сейчас будет, и беря передышку перед началом нового сражения. Уже не словесного. Гилберт ждал. Родерих медленно начал набирать силу в игре. Ещё секунду — и к фортепиано присоединилась флейта, неожиданно мягко. Венгрия замерла. Она ожидала сломанной игры, двух спорящих инструментов, сбитой формы; ждала, как из классического произведения Гилберт создаст что-то своё, новое… Но оба инструмента, дополняя друг друга, ускорились. Родерих, кажется, удивился не меньше неё, но не сбился, чуть сменил ритм, интуитивно подстраиваясь. Она замерла, боясь пошевельнуться, сломать редкую, неожиданную гармонию. Композиция была не для этой пары. Родерих расслабился, ускорил ритм, усилил звук, но едва заметно подстраиваясь. Они спорят, вдруг поняла для себя Элизабет. Родерих не ушёл от спора. Он просто перевёл его на тот язык, на котором мог говорить здесь и сейчас. Они оба выигрывают в этом споре. Один получит невероятно красивое исполнение одного из любимый произведений, другой — разрядку, которую так отчаянно ищет. Они слишком давно друг друга знают. Слишком хорошо понимают. Мелодия снова замедлилась, стала едва слышной. Потом медленно и плавно начала снова нарастать, становилась рваной, злой — и снова затихала. Они вели свой разговор. Приносили извинения, наносили обиды, переживали их вместе. Элизабет снова открыла книгу. За окном падал январский снег.